Молитвы грешников

Звон колоколов разносился по всей деревне, приятно отдаваясь эхом в морозном воздухе — чистый, торжественный, словно сама церковь благословляла начинающийся день. Пастор с Кастиэлем прошли мимо храма, где, судя по всему, уже отгремела утренняя месса под надзором городского священника. Дин невольно ускорил шаг, отводя взгляд от знакомых стен — сейчас там не было места его мыслям. Все они остались здесь, рядом с человеком, который шёл чуть позади, всё ещё цепляясь за остатки сил после болезни. Дорога до дома Кастиэля заняла не больше десяти минут, но Дин успел прокрутить в голове сотню вариантов того, что они увидят. Реальность, как это часто бывает, оказалась одновременно и проще, и страшнее любых предположений. Дом стоял на прежнем месте, но казалось, будто сама его суть изменилась. Стены, когда-то выкрашенные в спокойный серый цвет, теперь были покрыты чёрными разводами, тянувшимися от окон к крыше зловещими языками сажи и копоти. Одного окна не было вовсе — зиял пустой проём с обугленной рамой, похожий на пустую глазницу черепа. Стёкла в уцелевших рамах потрескались, оплавились по краям, и в них, как в мутных зеркалах, отражалось лишь серое, тяжёлое небо, равнодушное к человеческой трагедии. — Господи… — выдохнул Кастиэль так тихо, что Дин скорее угадал это слово по движению губ, чем услышал. Кастиэль поднялся на крыльцо, толкнул дверь — та поддалась не сразу, заскрежетав обгоревшими петлями. Внутри оказалось не так убого, как снаружи, но от этого легче не становилось. Дин вошёл следом, стараясь держаться рядом. В прихожей, где раньше висело зеркало и стоял старый комод, теперь зияла пустота. Обугленные куски дерева, оплавленная фурнитура, груда того, что когда-то было вещами, — всё это лежало бесформенной массой, не поддающейся опознанию. В комнате с диваном картина была не лучше. Журнальный столик почернел, покрылся коркой сажи, его ножки обуглились. Шторы, когда-то светлые и уютные, теперь висели грязными, обгоревшими лохмотьями, шевелясь от сквозняка из разбитых окон. Но самым страшным оказалась стена у окна — та самая, которую Дин помогал красить всего несколько недель назад. Чёрная, обугленная, с пустым проёмом, в который задувал холодный ветер, принося запах пепелища и сырой золы. От неё веяло такой безысходностью, что у Дина сжалось сердце. Кастиэль медленно прошёл в центр комнаты, оглядываясь. Руки его безвольно опустились, взгляд метался по стенам, по полу, по тому, во что превратились его вещи. Он наклонился, поднял с пола что-то маленькое, чёрное, совершенно неопознаваемое — может быть, часть рамки от фотографии, может быть, обгоревшую статуэтку, а может, просто кусок того, что раньше было частью его жизни. Покрутил находку в пальцах, рассматривая, и разжал руку, позволяя ей упасть обратно в пепел, из которого она появилась. — Кас… — тихо позвал Дин, делая шаг к нему. Кастиэль не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на то, как огонь уничтожил не просто дом — он уничтожил остаток его жизни. Книги, собиравшиеся годами. Мелочи, привезённые из города. Всё, что создавало уют, что говорило о нём, о его прошлом, о том, кем он был. — Я не думал, что так… — голос его сорвался, сел на хрип. — Что настолько… Он не договорил. Вместо этого сделал несколько шагов к стене, провёл пальцами по обгоревшему дереву — и на глазах у Дина с пальцев Каса посыпалась чёрная труха. Кастиэль отдёрнул руку, будто обжёгшись, и посмотрел на свои ладони — чёрные, в саже и копоти. — Всё сгорело, — сказал он ровно, без эмоций, и от этого ровного голоса у Дина внутри всё перевернулось. — Всё, что у меня было. Просто… взяло и сгорело. Пастор шагнул к нему, сокращая расстояние, и молча обнял — крепко, вжимая в себя, закрывая своим телом от этого пепелища, от чёрных стен, от вони гари. Кастиэль сначала замер, не отвечая, а потом вдруг обхватил его руками, вцепился в куртку, спрятал лицо на его плече. Он не плакал — только дышал часто, сбивчиво, всем телом вздрагивая, и Дин чувствовал, как под его руками колотится чужое сердце. — Я рядом, — прошептал Дин ему в макушку, зарываясь носом в волосы, пахнущие свежестью с примесью дыма. — Я здесь. Мы всё восстановим. Всё, слышишь? Я не брошу. Кастиэль молчал. Только руки сжимались на спине Дина всё сильнее, только дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже и ровнее, только тепло, исходящее от пастора, начинало понемногу согревать изнутри, заглушая тот ледяной холод, что поселился в груди при виде этого пепелища. Они стояли так посреди обгоревшей комнаты, среди руин, среди того, что огонь не пощадил, — двое, прижавшиеся друг к другу, единственное живое, единственное тёплое, единственное, что уцелело в этом пожаре. Время словно остановилось, застыло вместе с ними, не смея нарушить эту минуту близости. Но тишина не могла длиться вечно. — Дин… — Кастиэль медленно высвободился из объятий пастора, делая шаг назад, но не разрывая зрительного контакта. Голос его дрогнул, когда он прошептал, глядя прямо в глаза напротив: — Я хочу рассказать тебе кое-что. Только выслушай меня. И постарайся просто понять. Винчестер тоже сделал шаг назад, освобождая пространство между ними. В сердце закралась доля страха — того самого, что иллюзии о человеке могут рассыпаться, как когда-то в юности, когда он уже обжигался доверием. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и через силу выдавил: — Я выслушаю тебя. Говори. Новак кивнул и, не говоря ни слова, направился к уцелевшему шкафу, где ещё вчера хранилась карта. Дин наблюдал за ним, не понимая, что происходит, но ощущая, как внутри нарастает тревога — липкая, холодная, сдавливающая грудь. Кастиэль распахнул дверцу — и на несколько секунд словно выпал из реальности. Он замер, не веря своим глазам. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Пустота на полках казалась насмешкой, злой шуткой, которой просто не могло быть. Затем он резко наклонился, почти падая на колени, и остервенело зашарил руками по полкам, затем внизу, скидывая всё ненужное, разбрасывая вещи в стороны, вжимаясь лицом в тумбу, чтобы разглядеть хоть что-то в дальних углах. В поисках того, чего больше не было. — Чёрт! Чёрт! — прокричал он, вскакивая и проводя рукой по лицу, размазывая по щекам свежую грязь вперемешку с потом и сажей. — Кас? — осторожно произнёс пастор, делая шаг вперёд. Голос его звучал ровно, но внутри всё сжалось от догадки. — Что-то потерял? — Да, Дин. Карту. Ту самую карту, — сорванно выдохнул Кастиэль, лихорадочно обводя глазами комнату. Взгляд его метался по стенам, по полу, по осколкам — в поисках телефона, зная, что там точно хранилась фотография карты. Но пустота вокруг пугала сильнее, чем обгоревшие стены. Сильнее, чем произошедшее вчера. Сильнее, чем воспоминания о том, как он задыхался в дыму, теряя сознание. — Ты хранил её в шкафу? — уточнил Дин, пытаясь осмыслить услышанное. — В этом самом? Кастиэль только кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Руки его дрожали, пальцы сами собой сжимались в кулаки и разжимались — нервное, неконтролируемое движение. Он снова опустился на колени, заглянул под шкаф, отодвинул ящик, который чудом уцелел, — пусто. Везде пусто. — Да, пастор. Она была здесь всё это время! — он замер, переводя дыхание, и вдруг с новой тревогой, от которой внутри всё оборвалось, спросил: — И телефон тоже… ты не видел мой телефон?! Новак впился взглядом в священника, который стоял напротив и лишь смотрел на него задумчиво и растерянно, словно пытаясь сопоставить факты, сложить разрозненные кусочки в единую картину. — Прости, Кастиэль, — голос Дина прозвучал глухо, с нотками сожаления. — Я не видел. Я приходил сюда вчера ночью, как и говорил тебе. Но я не… Он замолчал, не договорив. В голове вдруг яркой вспышкой всплыло воспоминание: вчера, когда он нёс Каса на руках, вырывая из огня; когда вокруг метались люди; когда Элджей вытаскивал вещи… Телефон мог выпасть. Мог остаться в доме. Мог просто сгореть. — Я знаю, Дин. Знаю, что ты не взял бы ничего! — перебил его Кастиэль, и в голосе его звучала такая убеждённость, что пастору стало одновременно тепло и больно. — Получается… он нашёл меня… Последние слова он произнёс тише, и голос предательски сорвался на полутон, сломался, как тонкая льдинка под ногами. Кастиэль осел на диван, закрывая лицо руками, прячась от всего мира за этой жалкой преградой. Дин присел рядом — осторожно, стараясь не потревожить, не спугнуть. Сердце его неприятно колотилось после слов Кастиэля, в висках пульсировала тревога. Он неуверенно коснулся его колена, едва заметно поглаживая через ткань брюк, и тихо произнёс: — Кас, откройся мне. Я постараюсь тебе помочь. — Обещай, что не будешь думать обо мне как о последнем уроде, — хрипло бросил Новак, поднимая голову и встречаясь с ним взглядом. В его глазах блестели слёзы — не те, что текут от боли или жалости к себе, а те, что появляются в минуты полного отчаяния, когда назад дороги уже нет и остаётся только идти вперёд, даже если впереди пропасть. — Я обещаю выслушать тебя и понять, — твёрдо ответил Дин, глядя прямо в эти влажные глаза. — Что бы ты ни рассказал. Кастиэль помедлил ещё немного, собираясь с мыслями, прежде чем начать. Пальцы его нервно теребили край куртки, взгляд метался по стенам, словно он искал там поддержку, но находил только чёрную пустоту — обгоревшую, безмолвную, равнодушную. — Когда я сюда приехал, я рассказывал тебе о своём молодом человеке. Об Артуре, — начал он глухо, и голос его звучал так, будто каждое слово давалось с трудом, вырываясь из самой глубины. Пастор молча кивнул, вспоминая тот самый первый их разговор, который состоялся в стенах церкви, когда Кастиэль только появился в деревне. — Когда мне исполнилось восемнадцать, я получил наследство от родителей, — Кастиэль говорил сбивчиво: мысли путались, перескакивали с одного на другое. Дин не перебивал — лишь продолжал мягко поглаживать его колено, давая опору, напоминая, что он не один. — Это был дом и письмо с ключом. Тогда я не придал этому значения. Мне не нужен был этот дом. Эта деревня. Мне было тяжело после смерти мамы, а жизнь с отцом… — он запнулся, сглотнул, кадык судорожно дёрнулся, — была сущим адом. Я с трудом смог восстановиться. Забыть всё. И я… Новак замолчал, теребя руки, словно комкая невидимую ткань, будто пытался задушить в пальцах то, что не мог выразить словами. Дин чувствовал, как они дрожат, как всё тело напряжено до предела, готовое сорваться в любую секунду. Но рука пастора на колене была якорем — маленьким, тёплым, надёжным. Единственным, что удерживало его на поверхности. Кастиэль глубоко вздохнул, собирая остатки сил, и продолжил, отбрасывая лишние подробности, оставляя только суть: — Я учился в университете, когда познакомился с Артуром. Поначалу у нас всё было хорошо. Мне казалось, что я встретил человека, с которым готов разделить всю жизнь. — Голос его дрогнул, но он справился, заставил себя говорить дальше. — Но однажды он узнал о моём наследстве. Конкретно о письме. И для него это стало какой-то манией. Он был уверен, что письмо и ключ скрывают огромную финансовую ценность. Огромное богатство. Он на мгновение замолчал, а затем продолжил глухо: — Потом наши отношения начали рушиться. Я узнал о многочисленных изменах. Тогда я собрал вещи. Хотел уйти от него. Но письма и ключей уже не было. У нас произошёл жуткий скандал. Он так и не вернул мои вещи. И мне пришлось сделать то… чего я не должен был… Кастиэль резко оборвал себя на полуслове. Взгляд метнулся к Дину, ища в его глазах приговор или оправдание, не зная, чего бояться больше. В зрачках плескалась отчаянная надежда, смешанная со страхом, и у Дина болезненно сжалось сердце. Он не спешил перебивать и не задавал вопросов. Просто смотрел — внимательно, тепло, без тени осуждения. И этого молчаливого принятия сейчас было важнее любых слов. — Дин… Я не хотел этого делать, — убито прошептал Кастиэль, и по коже пастора пробежала холодная дрожь. Дин убрал руку с его колена и накрыл ладонь, сжимая чуть вспотевшие пальцы в тёплом, ободряющем жесте. Их взгляды встретились — и в этом коротком касании было больше поддержки, чем в любых словах. — Кас… — голос пастора звучал ровно. — Я не буду тебя осуждать. Расскажи мне всё, чтобы я мог, если понадобится, помочь тебе и защитить. Кастиэль судорожно вздохнул, собираясь с духом. Пальцы его дрожали в руке Дина, но он не отнимал их — наоборот, вцепился в спасительную ладонь, как утопающий в соломинку, как в единственное, что ещё удерживало его на плаву в этом море отчаяния. — Я ночью пробрался в его офис. Я знал, что письмо и ключ он будет хранить там. И я угадал. Я нашёл их и забрал, — голос его окреп, в нём зазвучали нотки отчаянной убеждённости. — Но я забрал своё! То, что принадлежит мне по праву! Понимаешь? — И? — Дин чуть наклонился вперёд, вглядываясь в его лицо, стараясь уловить каждую эмоцию, каждый оттенок переживаний. — Он сейчас ищет тебя? — Не только это. — Кастиэль сглотнул; горло перехватило спазмом, голос осел до хрипа. — После того случая он написал мне на почту, что у него пропала крупная сумма денег. И он винит меня. Кастиэль замолчал, не смея углубляться дальше. Говорить о том, о чём потом придётся пожалеть. О том, что священник, скорее всего, не сможет понять. Не сейчас. Он опустил голову, ощущая, как большой палец Дина медленно поглаживает его руку — успокаивающе, почти гипнотически, давая опору в этом разговоре, который отнимал последние силы. — Он тебе угрожал? — тише спросил пастор, и некий пазл в его голове начал постепенно складываться в чёткую, пугающую картину. Фрагменты мозаики вставали на свои места: визит Кроули, пожар, пропажа карты. — Да. — Кастиэль поднял глаза, встречаясь с ним взглядом. В нём было столько боли и обречённости, что у Дина перехватило дыхание. — И я знал, что рано или поздно он найдёт меня. Точнее… предполагал. Пастор сжал его руку в молчаливой поддержке — крепко, надёжно, словно обещая, что никуда не денется. Кастиэль замер, пытаясь прочесть в чужих глазах реакцию на пусть неполную, но правду. Этот взгляд не осуждал. Он был полон внимания. Он был готов слушать. — Ты, наверное, думаешь, какой же я урод. Правда? — В голосе звучала такая горечь и обречённость, что у Дина сжалось сердце до физической боли. — Совсем нет, Кастиэль. Я так не думаю, — без тени сомнения прошептал священник. После рассказа Каса в глубине души что-то отпустило — тревога, что разочарование в этом человеке неизбежно, растаяла, не оставив следа. Да, ситуация, в которую угодил ветеринар, была не из приятных. Более того — она сулила серьёзные неприятности. И слова шерифа о краже теперь звучали яснее, обретали плоть и кровь. Но это был тот самый случай, когда Дину захотелось помочь ещё сильнее — несмотря на странность столь глубокого доверия после такого откровения. В сердце не было сомнений. Кастиэль был искренен — до дрожи, до срывающегося голоса, до слёз в глазах. И сейчас главным было узнать больше деталей, чтобы понять, как действовать дальше. — По сути, ты не сделал ничего плохого, — продолжил Дин, тщательно подбирая слова. — Забрать своё — не преступление. Меня больше интересует другое. Есть ли у него доказательства, что именно ты украл деньги? Записи с камер, отпечатки? Хоть что-то, кроме слов? Кастиэль чуть оживился — в глазах мелькнул слабый отблеск надежды. — Как раз этого и нет. — Он заговорил быстрее, словно боясь, что его перебьют. — В том бизнес-центре в охране работал мой знакомый. Я всё спланировал так, чтобы камеры были отключены в тот момент, пока я находился внутри. Дин, у него нет никаких доказательств против меня. — Он перевёл дыхание. — Но он не оставит меня в покое. Он хочет карту. И, насколько я понимаю, он её уже получил. Чьими руками — я пока не знаю. — Сейчас дело не в этом, — Дин чуть придвинулся ближе, не отпуская его руку. — Выслушай меня внимательно. После твоего рассказа мне многое стало ясно. Особенно насчёт пожара — я почти не сомневаюсь, что это было умышленно. И, если честно, я боюсь, что всё может повториться… — Карта у них, — неуверенно, но всё же произнёс Кастиэль. — Значит, смысл трогать меня теряется. В глубине души он не думал так, зная Артура — его патологическую ревность, манию контроля, неспособность отпускать то, что он считал своим. Но очень хотел в это верить. — Мы не уверены в этом, — покачал головой Дин и провёл свободной рукой по лицу, словно стирая невидимую усталость, скопившуюся под глазами, в уголках губ, в напряжённых плечах. Чуть тише, почти шёпотом, он спросил: — Ты ведь из-за этого вернулся сюда? И тут Новак замялся. Он боялся и этой правды — боялся за свои обманы, за то, что на самом деле не искал тот самый покой, о котором твердил всё это время. За то, что врал человеку, который сейчас держал его за руку, смотрел в глаза и обещал защиту, даже не зная всей глубины его падения. — Дин… — голос дрогнул, сорвался на хрип. — Я не мог сказать всё это в начале. Не мог довериться. Но да. Цель моего приезда… — он сглотнул, чувствуя, как каждое слово царапает горло, — заключалась в том, чтобы найти то, что завещали мне родители. Разочарование в голосе пастора прозвучало явственнее, резче, когда он произнёс: — У тебя было столько времени. Почему ты тогда медлил? Что тебе мешало сделать всё раньше и уехать, как было задумано? Ведь ты сюда не жить переехал… Вопрос повис в воздухе тяжёлым, невыносимым грузом. Кастиэль чувствовал, как под пристальным взглядом Дина рушатся последние стены, за которыми он прятался всё это время. — Я не знаю, — Кастиэль покачал головой; голос его звучал глухо, потерянно. — Я будто потерял фокус. Поверил в собственный обман. И где-то… временами я начал чувствовать себя здесь хорошо. Правда, Дин. Иногда я сам удивлялся этому покою. Особенно… — он запнулся, подбирая слова, способные вместить то, что разрывало грудь, — особенно после того, как встретил тебя. Как будто я поверил, что могу быть свободным. И счастливым — по-настоящему. Не прятаться. Не врать. Просто… быть. — Ты можешь быть счастливым, Кас, — Дин ответил быстро, почти автоматически, словно повторял самому себе давно заученную истину, в которую изо всех сил пытался поверить. — Каждый человек имеет право на счастье. Но в его голосе, несмотря на тёплые слова, всё ещё слышалась тень разочарования, поселившаяся там после признания Кастиэля. — А ты? — Кастиэль поднял на него глаза, и в них было столько надежды, столько отчаянного вопроса, что у пастора перехватило дыхание. — А мы?.. — Кас… — пастор сглотнул и резко поднялся с дивана. Слово «мы» ударило в сознание, отозвавшись странным, приятным и одновременно мучительно болезненным ощущением где-то в груди — там, где сердце билось слишком быстро, слишком громко, слишком предательски. Он сделал несколько шагов к выбитому окну, в которое задувал холодный ветер, принося запах гари и пепла, смешанный с морозной свежестью. Оперся ладонями о подоконник, вглядываясь в заснеженный двор, но ничего не видел — только отражение собственных мыслей в мутном стекле уцелевшей рамы. — Нам нужно разобраться с тем, что происходит сейчас в твоей жизни, — произнёс он наконец. Голос звучал твёрдо, но в нём проскальзывали ноты внутренней борьбы — напряжения, сомнения, страха. — Это важнее всего остального. Новак встал следом, делая шаг ближе. В горле у него стоял ком, но он пересилил себя, заставил говорить, потому что молчать было невыносимо. — Дин, — без тени сомнения произнёс он, прекрасно осознавая, что сейчас не время и не место разбирать столь запутанные взаимоотношения. Что кругом разруха, опасность, нерешённые проблемы. Но в груди не утихала ревность — глупая, иррациональная, но от этого не менее острая. Даже после пережитого кошмара, даже после пожара. — Для меня и это важно — то, что происходит между нами. Дин стоял спиной, глядя на заснеженный двор, на чёрные следы копоти на белом. В руках его сами собой появились чётки — верный знак того, что он на взводе. Пальцы нервно перебирали деревянные горошины, и этот тихий, ритмичный звук был сейчас единственным, что удерживало его от того, чтобы сорваться, чтобы сказать то, о чём потом пришлось бы жалеть. — Ты прав, — произнёс он тихо. — Нам правда нужно поговорить. О тебе и обо мне. Я не должен был давать слабину… — голос его дрогнул, сломался на полуслове. — Я не имею права на подобную слабость. Ты мой прихожанин, а я — твой пастор. Тот, кто обязан поддерживать тебя, помогать в беде. Но никак не… Он замялся, до боли в пальцах сжимая деревянные горошины. Чётки тихо, жалобно скрипнули под напряжением. — Прости, Кастиэль. — Дин обернулся, и в его глазах была мука — глубокая, выматывающая борьба с самим собой. — Сам не понимаю, что на меня находит, когда ты рядом. Я не могу это контролировать, хоть и осознаю, что нельзя. Что это неправильно. Что это грех. — Дин, пожалуйста, не говори так. — Кастиэль шагнул к нему, сокращая расстояние до одного шага, до одного вздоха, до одного неверного движения. — Я искренне верю в то, что происходит между нами. Всё это взаимно. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Настолько сильно, настолько остро, настолько… невыносимо. Он замолчал — потому что слова закончились. Сложилось ощущение, что ни одно предложение, ни одна фраза, ни один язык мира не способны передать то, что хотело сказать сердце. Язык был слишком беден, слишком примитивен, слишком груб для таких чувств. Дин лишь прикрыл глаза, отмечая, как по коже пробегают приятные мурашки от признания Кастиэля, как где-то внизу живота разливается тягучее тепло, как разум кричит об опасности, а душа — ликует. Каждое слово отзывалось внутри, заставляя сердце биться быстрее, а мысли — путаться в липкой паутине желания и страха. И еле слышно, почти одними губами, одним дыханием, он прошептал: — Вот это и пугает… Тишина повисла между ними — тягучая, наполненная тем, что оба боялись произнести вслух. Воздух между ними, казалось, зазвенел от напряжения, готовый лопнуть в любую секунду. Но в следующее мгновение во дворе послышался гул автомобиля. Они инстинктивно выглянули в выбитое окно — чёрный джип медленно парковался у калитки, утопая колёсами в свежем снегу и оставляя глубокие колеи. Дин закатил глаза; на его лице отразилась такая усталая обречённость, что Кастиэль на мгновение забыл о собственном напряжении. Пастор резко отошёл от окна, встряхивая руками, будто сбрасывая наваждение. — Мистер Кроули, — процедил он сквозь зубы, и в этом имени было столько неприязни. Затем, повернувшись к Кастиэлю, добавил чуть тише: — Ты знаком с ним? Это наш шериф. — Да, он заходил ко мне вчера днём. Пастор сдвинул брови, вопросительно покосившись на Новака. Взгляд его стал внимательным, цепким. — Да? И что он хотел? — Познакомиться, — Кастиэль пожал плечами. — Хотя мне показалось, что он зашёл не просто так. Слишком много вопросов задавал. Слишком внимательно смотрел. Шаги на крыльце стали отчётливее — тяжёлые, уверенные, хозяйские. Скрипнула входная дверь, впуская холодный воздух и запах дорогого табака, и уже через мгновение Фергюс перешагнул порог комнаты. Громко поздоровавшись, он присвистнул, оглядывая учинённый пожаром разгром, и на его губах заиграла ехидная улыбка. — Сочувствую, мистер Новак, — произнёс шериф, всё так же осматривая помещение, заходя вглубь и перешагивая через обгоревшие обломки. — Хвала Господу, вы не пострадали. — Спасибо, — бросил Кастиэль, даже не повернув головы в его сторону, продолжая смотреть куда-то в пустоту. Пастор стоял у окна, нервно теребя в руках чётки. Мысли путались: приезд Кроули был ожидаемым, учитывая произошедшее, но кто мог сообщить шерифу о пожаре, оставалось загадкой. Местные обычно не спешили делиться новостями с властями, предпочитая решать всё по-своему, по-деревенски. — Как вы себя чувствуете, Кастиэль? — осведомился Кроули, внимательно разглядывая его с ног до головы — цепко, профессионально. — Уже лучше. Благодарю. — Я бы хотел с вами переговорить, — нарушил затянувшуюся паузу шериф, и в его голосе не было вопроса — только утверждение. Кастиэль кивнул, делая несколько шагов вперёд. Разговор с шерифом сейчас был совершенно некстати, но отказ не принимался — и он это прекрасно понимал. Оставалось лишь подчиниться, стиснув зубы. — Я вас слушаю, мистер Кроули, — устало произнёс Новак, присаживаясь на диван, пружины которого жалобно скрипнули под тяжестью тела. — Начну с того, что мне очень жаль произошедшего, — мужчина говорил медленно, смакуя каждое слово. — Но я безмерно рад, что вас всё-таки спасли. Он перевёл взгляд на пастора, и в его глазах мелькнул непонятный интерес — холодный, изучающий, от которого у Дина по спине пробежали мурашки. — Кстати, пастор Дин, а кто осмелился войти в горящий дом, чтобы вынести хозяина? Я ещё не успел переговорить с местными. Деревня пустует — полагаю, все на мессе. Пастор опустил голову. Чётки в его руках зазвенели громче. Он понимал, насколько зыбкой и недолговечной была его ложь. И очень скоро она могла раскрыться, учитывая, что свидетелем его поступка стала едва ли не вся деревня. — Так и есть, — наконец произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Сегодня мессу проводит пастор Элджей. — Разве он не должен был уехать? — с наигранным интересом спросил шериф, и в его голосе прозвучали насмешливые нотки, которые невозможно было не заметить. — К сожалению, произошёл конфуз с автомобилем. — Дин поднял глаза, встречаясь с ним взглядом, стараясь выглядеть спокойным. — Пастору пришлось задержаться до следующего автобуса. — Понимаю, — Кроули кивнул, разглядывая пастора с непроницаемым выражением лица, за которым невозможно было угадать истинные мысли. — Я и сам не был уверен, что смогу доехать к вам, но, как видите, получилось. Ещё не так замело, слава богу. Он сделал паузу, позволяя тишине повиснуть в воздухе — тяжёлой, липкой, — и вернулся к прерванному вопросу: — Так кто тот смельчак, который смог спасти нашего чудного ветеринара? — Не знаю, мистер Кроули, — священник снова опустил глаза, боясь выдать себя. — Когда я пришёл, Кастиэль уже лежал на снегу. — Всё ясно, — Кроули криво усмехнулся. — Главное — успели. Он прошёлся по комнате, разглядывая следы пожара, заглядывая в углы, трогая обгоревшие вещи носком дорогого ботинка. Затем резко развернулся. — Сейчас, в целях конфиденциальности, я бы хотел пообщаться с мистером Новаком без свидетелей. — Он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Простите, пастор, так требуют обстоятельства нашего дела. Дин внутренне сжался. Всё внутри него кричало: не оставляй его одного. Каждый нерв, каждая клетка требовали остаться, заслонить собой, защитить. Но выбора не было. Он лишь взглянул на Каса — коротко, но выразительно, пытаясь передать взглядом то, что нельзя было сказать вслух при постороннем: я рядом, я здесь, я буду ждать. Никуда не денусь. — Я буду в церкви. Ждать, — голос дрогнул. — Долго не задерживайся, тебе нужно принять лекарство. Он направился к выходу. Каждый шаг давался с трудом, но он заставил себя идти. — Всех благ, мистер Кроули. — Ещё увидимся, пастор Дин. Шериф провожал его взглядом, пока дверь не закрылась. В комнате повисла тяжёлая тишина, давящая на стены. Спустя несколько минут щёлкнула зажигалка — запах дорогого табака пополз по холодному, пропахшему гарью воздуху, вплетаясь в вонь пепла и горелого дерева. Фергюс сделал глубокую затяжку, выпуская дым к потолку, наблюдая, как серые клубы растворяются в пустоте, и наконец произнёс: — Кастиэль. У вас есть какие-нибудь подозрения, как мог произойти пожар? — Нет, — сухо ответил Новак, даже не повернув головы, продолжая смотреть куда-то в стену, на чёрные разводы копоти. Последнее, чего ему сейчас хотелось, — играть роль законопослушного гражданина перед этим человеком, который явно не располагал к себе. Ни о каком доверии не могло быть и речи. Слишком скользкий, слишком внимательный, слишком опасный. — Я сомневаюсь, что огонь появился сам по себе. — Кроули прищурился, разглядывая его сквозь сигаретный дым, сощурив глаза до узких щёлок. — Я бы хотел, чтобы вы были со мной откровенны. Я приехал помочь вам. — Правда? — Кастиэль позволил себе тень сарказма в голосе, хотя внутри всё дрожало от напряжения. — Я действительно ничего не знаю о возгорании. У меня случилась большая беда, и, если честно, я сейчас не в состоянии вести адекватный диалог и что-то анализировать. Кроули стряхнул пепел прямо на пол, растирая его ногой по обгоревшим доскам, втирая серую труху в чёрное дерево. Сделал ещё одну затяжку, не сводя с Каса внимательных, цепких глаз, которые, казалось, видели насквозь. Сигаретный дым неприятно окутывал воздух, смешиваясь с ещё не выветрившимся запахом гари и создавая тошнотворный коктейль. — Да, конечно, — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Я тут уже всё осмотрел… Если у вас нет никаких подозрений и вы не желаете выяснять причину возгорания, то, по сути, мне здесь и делать нечего. Верно? — Да, шериф. Не желаю. Благодарю вас. Мистер Кроули несколько секунд молча изучал его. Тонкие губы растянулись в ехидной улыбке, от которой у Кастиэля внутри всё перевернулось и сжалось в тугой, болезненный комок страха. — С ночлегом уладили, Кастиэль? — как бы невзначай поинтересовался он, оглядывая разрушенную комнату. — Пока будете приводить своё жильё в порядок? — Вчера меня приютил пастор Дин, — он старался говорить ровно, хотя внутри всё дрожало, колотилось, кричало. — Я ему очень благодарен. Думаю, ещё сегодня переночую у него. А потом займусь домом здесь — могу спать на втором этаже, там, кажется, ничего не пострадало. — Пастор Дин — очень отзывчивый молодой человек, — Кроули произнёс это с таким выражением, что невозможно было понять, комплимент это, насмешка, скрытая угроза или простая констатация факта. — Так и есть, — Кастиэлю казалось, что взгляд шерифа прожигает в нём дыру. Хотелось исчезнуть, раствориться, лишь бы не чувствовать этого давления. Повисла тяжёлая пауза. Разговор нужно было заканчивать, пока не стало поздно. — Мистер Кроули, если вопросов больше нет, я бы хотел заняться уборкой, — он выпрямился, стараясь говорить уверенно. — Чтобы не злоупотреблять гостеприимством пастора. — Да, конечно, — шериф кивнул, но с места не сдвинулся. Сделал ещё одну затяжку, разглядывая Каса с непроницаемым выражением лица, за которым угадывался холодный, расчётливый ум. — Если у вас появятся вопросы или понадобится помощь — пастор Дин знает, как со мной связаться. Он демонстративно потушил сигарету в камине, убедился, что искр не осталось, растёр окурок до состояния трухи, затем слегка склонил голову в подобии прощания и, не сказав больше ни слова, покинул дом. Кастиэль проводил его взглядом до самой калитки, чувствуя, как от напряжения свело плечи, как ноет спина, как дрожат руки, которые он наконец вытащил из карманов. Разговор с Кроули оставил неприятный осадок — липкий, тревожный, от которого хотелось немедленно отмыться, содрать с себя кожу вместе с этим ощущением. Но вместо этого он просто стоял посреди обгоревшей комнаты и смотрел, как чёрный джип медленно исчезает за поворотом, увозя с собой очередную порцию тревоги и страха.

***

Кастиэль старательно приводил первый этаж в порядок, то и дело отвлекаясь на тошнотворные позывы и головокружение. Вчерашняя ночь не прошла бесследно — мутное состояние и накатившая мигрень снова и снова вынуждали его останавливаться, переводить дух, прислоняться к стенам, чтобы не упасть. Пропажа карты навязчивой, омерзительной мыслью кружила в подсознании, впивалась в мозг острыми иглами каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на чём-то другом. Телефон, который так и не нашёлся, тоже не улучшал ситуацию — словно последняя ниточка, связывающая его с прошлым, оборвалась навсегда. Но думать и принимать сейчас какие-то глобальные решения, трезво оценивать положение дел он не мог. Был просто не в состоянии. Разочарование с примесью злости творили внутри хаос — липкий, тягучий, который он никак не мог подавить, никак не мог выгрести из головы, чтобы холодным разумом решить, что делать дальше. И пока руки были заняты физическим трудом, он чувствовал хоть какое-то спасение. Движение отвлекало от мыслей. Усталость заглушала боль. Убрав веник, он осмотрел комнату: внешний беспорядок был устранён — стёкла собраны, щепки сметены, вещи рассортированы. Но стены, покрытые копотью, гарь, въевшаяся в каждую щель, — всё это невозможно было убрать простой уборкой. Здесь требовался только свежий ремонт. Он вышел в прихожую, чтобы умыться, но замер, услышав с улицы шорох, чьи-то шаги, а затем резкий стук в дверь. Кастиэль на мгновение прикрыл глаза, мысленно готовясь к очередному визиту, и потянул ручку на себя. На пороге стоял мистер Хейнрик — пожилой сосед с фермы за холмом. В руках он держал увесистую корзину, прикрытую клетчатой тканью, и небольшой пакет, набитый, как было видно, одеждой. — Добрый день, Кастиэль, — мягко произнёс старик, с сочувствием оглядывая хозяина дома. — Сельчане вот собрали кое-что: немного еды, одежду, пока не обживёшься. Беда ведь не ждёт — сама приходит. Кастиэль растерянно моргнул, переводя взгляд то на корзину, прикрытую тканью, то на доброе морщинистое лицо мужчины, иссечённое глубокими складками. В горле встал ком, и он с трудом сглотнул, чувствуя, как от внезапной человеческой теплоты защипало в глазах, заставляя быстро моргнуть, чтобы скрыть эту неожиданную слабость. — Спасибо, мистер Хейнрик. Правда… не стоило… — Стоило, не спорь, — перебил старик, переступая порог и аккуратно ставя корзину на тумбу, освобождая руки. — Мы ж свои, соседи. Вместе и беду легче пережить. Ты главное держись, парень. Кастиэль кивнул, не в силах вымолвить ни слова, лишь молча глядя на принесённое подношение. Головная боль на миг отступила, уступив место благодарности — тёплой, разливающейся в груди, почти забытой. Мужчина оглядел кухню, затем без разрешения шагнул в сторону зала. В глазах его читалась боль, когда он рассматривал чёрные стены и местами обгоревшую мебель. — Мы вчера как смогли, так и тушили, много чего вынесли во двор, — с бедой в голосе отозвался он, взволнованно оглядываясь. — Всей деревней, можно сказать. Вёдрами, снегом, чем придётся. — Спасибо вам, — Кастиэль шагнул следом, останавливаясь рядом. — Хочу как-нибудь отблагодарить всех. Не знаю как, но найду способ. — Спасибо скажи Господу Богу, что жив остался, — мистер Хейнрик покачал головой, и в глазах его навернулись слёзы. — И пастору нашему, Дину. Если бы не он… — он запнулся, сглатывая ком, и голос его дрогнул. — Вряд ли кто осмелился бы. Кастиэль несколько секунд молча смотрел на него, замерев на месте. То, что он был благодарен Дину, не было новостью — тот очень сильно помог, приютил, не оставил одного. Но слова мистера Хейнрика звучали совсем не как простая благодарность. В них было что-то ещё — какой-то подтекст, какая-то тайна, которую старик, сам того не ведая, только что приоткрыл. — Посмел? — переспросил Кастиэль. — Вы о чём? — Как? — удивлённо вскинул брови мужчина. — Пастор забежал в горящий дом. Даже не побоялся сгореть заживо. И так вынес тебя. Земля словно качнулась под ногами. Кастиэль ощутил секундный виток головокружения, медленно схватился за виски, пытаясь устоять, пытаясь переварить услышанное. — Что с тобой, сынок? — всполошился старик, делая шаг к нему. — То есть… — голос Кастиэля сорвался на хрип. — Меня пастор… сам лично спас? — Да, — мистер Хейнрик посмотрел на него с недоумением, вскинув седые брови. — А ты разве не знал? Кастиэль не ответил. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках, заглушая все остальные звуки, все мысли, весь мир. — Он очень отзывчив к людям, — задумчиво протянул старик. — Но чтобы настолько… Лёгкая улыбка тронула его губы, прежде чем он развернулся к выходу. — Ладно, Кастиэль. Не буду отнимать у тебя время. — Да… спасибо вам. Всем. За помощь. — Всё это ерунда. — Мистер Хейнрик уже взялся за ручку двери, но вдруг резко обернулся, чуть не столкнувшись с Кастиэлем, который стоял слишком близко, замерев в ступоре. — И ещё одно. У меня есть гостевая комната. Я могу тебя принять, пока у тебя здесь всё приводится в порядок. — Да… наверное, не стоит, — Кастиэль говорил автоматически; мысли его были далеко — где-то там, в горящем доме, где Дин рисковал жизнью. — Ещё один день замурую окна и смогу ночевать наверху. — Моё дело — предложить. — Мужчина внимательно посмотрел на него, изучая бледное лицо, тёмные круги под глазами. — Но у тебя, я так понимаю, есть где переночевать. Кастиэль промолчал, и старик понимающе кивнул, не требуя объяснений. — Ладно. Всех благ тебе, ветеринар. Дверь закрылась, щёлкнув замком, и Новак остался стоять посреди прихожей, чувствуя, как внутри всё трепещет, вибрирует, пульсирует. Кровь гнала сердце, дрожь в пальцах стала навязчивой, почти болезненной — он не мог её унять, не мог успокоить это нервное дрожание, разлившееся по телу и захватившее каждую клетку. Новость ударила в самую душу, пробила все защиты, все стены, которые он месяцами выстраивал вокруг себя, — стены недоверия, страха, одиночества. Они рухнули в одно мгновение, рассыпались пеплом. Дин спас его. Вошёл в горящий дом. Вынес на руках. Рисковал жизнью. Ради него. Мысль пульсировала в голове набатом, не давая дышать ровно, не позволяя мыслить здраво. Кастиэль прислонился спиной к стене — холодной, чёрной от копоти, — прикрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшей волной эмоций. Бесполезно. И пусть пастор утверждает что угодно — это не было простой человеческой добротой. Нет. Так не делают просто так. Не делают, если нет чувств. Не делают, если человек безразличен. Не рискуют жизнью ради кого попало. Кастиэлю захотелось лишь одного: прижаться к Дину. Усыпать его лицо и губы поцелуями. Не переходить грань, не опошлять эти секунды — нет, просто ощутить его запах. Тот самый, личный, от которого мурашки по коже не сходят, который преследует его во сне и наяву. Смесь мускуса, растопленного воска и лёгкого одеколона — свежего, с едва уловимой ноткой корицы. Вот чем пах Дин. Вот что хотелось вдыхать часами, зарываясь носом в его шею, в русые волосы, в грудь. Засыпать с ним в обнимку, чувствовать его дыхание на своей коже. Просыпаться рано утром… чтобы успеть выцеловывать каждую ямочку на теле, каждую веснушку на лице, каждую родинку, каждый миллиметр, к которому хочется прикасаться снова и снова. — Боже, я так больше не могу… — прошептал Кастиэль, когда очередная волна жара прокатилась по коже, сладко отозвавшись в каждой клетке, в каждой мышце, в самом сердце. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть это наваждение, но оно было сильнее. Оно заполняло его целиком, вытесняя страх, вытесняя боль, вытесняя всё произошедшее, кроме одного — желания быть рядом. Эта новость не просто дала надежду. Она убедила его окончательно и бесповоротно: те чувства, которые он лелеял в себе, боясь признаться даже наедине с собственным отражением, — не просто временное плотское желание. Не мимолётное увлечение, которое пройдёт, стоит лишь оказаться в постели. У пастора в этом было что-то большее. Глубина. Настоящая. Ощутимая. Та, за которую он готов был бороться. За которую готов был потерять всё и всех — прошлое, настоящее, будущее, самого себя. Главное — остаться с Дином. Только это имело значение.