Молитвы грешников

Он смотрел на Кастиэля и видел не просто мужчину, которого хотел. Он видел свое падение. Свою погибель. И свое воскрешение — в каком-то другом, еще неведомом качестве, где старые истины потеряют силу, а новые еще не успеют родиться.

Приняв последнюю исповедь, пастор вышел из исповедальни, устало потирая виски. Гулкая тишина церкви давила на уши после долгих часов, наполненных шёпотом чужих грехов. Он посмотрел на часы, висевшие над входом, — стрелки неумолимо ползли вперёд, напоминая, что пора идти за Кастиэлем. Тому явно нужно было выпить отвар, да и температуру следовало проконтролировать — не дай бог снова поднялась. Всё это время, находясь в пустой церкви, в тишине, он вынашивал план. Перед глазами стояла та самая карта: он запомнил каждый изгиб линий, каждый ориентир, тот самый пункт, к которому она вела. И мог — почти буквально — взять Кастиэля за руку и привести его туда. Мог помочь найти то, за чем тот приехал. Но была и другая сторона. Пастор боялся сделать хуже. Если у Новака действительно украли карту, значит, вор должен был успокоиться — получить желаемое и оставить жертву в покое. Но если вмешаться, если помочь найти цель раньше, чем преступник будет удовлетворён, — вред мог стать непредсказуемым. Слишком сильным. Слишком страшным. Он взвешивал эти две стороны, словно на весах правосудия, и не мог определиться. Сердце рвалось помочь, разум кричал об осторожности. Кроме одного: дать выбор самому Кастиэлю. И в любом варианте оставаться рядом. Защитить в случае чего. Уберечь. Ровно до того момента, пока Кастиэль не уедет навсегда из этой деревни. Дин уже без сомнений понимал, что так и произойдёт. После его признания всё стало чётко и ясно. Кастиэль должен взять то, что принадлежит ему по праву, и забыть эту деревню вместе со всеми её обитателями. Забыть и то, что Дин когда-то входил туда… в его сердце, в его мысли, в его жизнь. Вот это и болело. Сильно. До скрежета зубов, до сжатых кулаков, до предательской влажности в глазах. Но такова была сегодняшняя правда. Жёсткая, неудобная, выматывающая. И всё же он был готов поддержать Каса, чего бы это ни стоило. Даже если после этой поддержки придётся отпустить навсегда. Он зашёл в келью, занося книги, и замер на пороге. Элджей сидел за столом, с огромным вниманием листая старую газету. Дин даже успел забыть, что тот дожидался его — ждал окончания исповеди, сидел здесь, в тишине, погружённый в чтение. — Как прошла месса? — спокойно спросил Дин, раскладывая писания по полкам и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хорошо, — Элджей поднял глаза от газеты, и в них читалась усталость. — Людей почти не было. Он помолчал, затем добавил с лёгким недоумением: — Так бывает? Винчестер с удивлением покосился на него, сдвинув брови. — Как это — не было? — Человек пять, — с лёгкой улыбкой ответил Джей, откладывая газету в сторону. — Из них двое остались на исповедь. — Впервые такое, — растерянно сказал пастор, взял тряпку и принялся протирать книжную полку, которая за несколько дней успела знатно покрыться пылью. Его движения были автоматическими, мысли — далеко. — Вот и я удивился, пастор, — Элджей внимательно следил за ним. — Это странно. — Наверное, большинство были заняты, — Дин пожал плечами, но в голосе не было уверенности. — Разве? — Джей прищурился. — Ты сам ведь говоришь, такого не бывает. — Да, не было ни разу, — устало процедил Дин, всматриваясь в друга, пытаясь понять, к чему тот клонит. — Что ты хочешь этим сказать? — Может, стоит подумать, Дин, — Элджей говорил тихо, но каждое слово падало тяжело, словно камень. — Почему люди массово не пришли на твою мессу. — К чему ты клонишь? Городской священник сделал шаг ближе к Дину, не убирая проницательного взгляда. В его глазах читалась тревога — глубокая, искренняя, выстраданная. — С огнём играешь, пастор, — голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Услышь меня. Откажись от Кастиэля, если не хочешь, чтобы всё это стало только началом. Дин закончил вытирать, бросил тряпку в сухое ведро. Медленно, всем телом развернулся к Джею. В его глазах вспыхнуло нечто, похожее на презрение — холодное, колючее. — Я разве когда-нибудь говорил, что держу его? — голос звучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение, готовое вот-вот сорваться. — Мне не очень понятны твои слова. — Это и невооружённым взглядом видно! — чуть повысив голос, произнёс Джей. — Видел бы ты себя вчера со стороны! Дин, на тебя все смотрели. Люди не слепые. И было понятно, что ты… Он замолчал, опуская глаза, не в силах закончить фразу. — Что? — Дин сделал шаг почти вплотную к другу, так что тот ощущал его дыхание на своём лице. — Что, Джей? Договаривай. Священник поднял взгляд. В нём была лишь грусть с примесью страха — истинного, животного страха потерять всё то, что было невероятно дорого. Страха за Дина. Страха за то, во что тот превращается. — Ты любишь его, — голос Элджея сорвался на хрип; слова падали тяжело. — И это видно. Видно всем, не только мне. Его взгляд то и дело скользил от глаз Дина к его губам, удерживая в памяти те моменты, когда он мог без зазрения совести касаться его — не просить, не умолять, как сейчас, а просто быть рядом: как друг, как любовник, как тот, кому позволено всё. — Я ничего не могу с собой поделать… — тише ответил Дин, почти беззвучно, словно самому себе. — Но я не держу его. Он скоро уедет отсюда. И всё вернётся туда, как было раньше. — Уедет? — в голосе Джея прозвучала горькая ирония, смешанная с болью. — Он ли бросит тебя, мой пастор? Втайне он наслаждался этими секундами нереальной близости, где дыхание Дина касалось его губ, где расстояние между ними исчезало, стиралось, превращаясь в ничто. — Вы целовались утром, — констатировал Элджей, и сердце Дина сильнее застучало в груди. — Это уже лишнее, — он помедлил, внимательно вглядываясь в лицо напротив: в глубину глаз, которые смотрели уже не так доверчиво, как раньше, а чуть осуждающе — с болью, с невысказанным упрёком. Пастор молча отошёл, застёгивая куртку. Его движения были резкими, нервными. — Нам пора домой, — ровным тоном бросил он, выходя из кельи в церковь. И когда его взгляд зацепился за мистера Кроули, сидевшего впереди на скамье, он резко застыл как вкопанный, прокручивая в голове единственный вопрос: как долго шериф находился здесь? И, что самое главное, — слышал ли он их разговор? — Пастор Дин, — Кроули поднялся со скамьи; на его губах играла лёгкая, ехидная улыбка. — Не стал вас звать, думал, вы молитесь. В этот момент вышел и Элджей. Он лишь кивнул шерифу, затем взволнованно перевёл взгляд на Дина — короткий, полный тревоги. — И вам здравствуйте, пастор Элджей, — бросил шериф, растягивая слова. — Я ненадолго потревожу вас, Дин. Он помедлил, переводя взгляд на городского пастора, и добавил с нажимом: — Наедине. Элджей ничего не ответил. Ещё раз кивнул в знак прощания и медленными шагами покинул церковь. Когда тяжёлая дверь за ним закрылась, Дин вздохнул, спустился с алтаря и встал напротив шерифа, сцепив руки за спиной. Поза выдавала напряжение: спина прямая, плечи развёрнуты, но внутри всё дрожало. — Слушаю вас, мистер Кроули. — Я и правда ненадолго. Хотел спросить: нет ли чего-то, что я должен знать касаемо Новака? — Полагаю, Кастиэль вам всё рассказал о пожаре, — Дин старался, чтобы голос звучал ровно. — А у меня нет ничего, чем бы дополнить. Мистер Кроули улыбнулся, всё так же не убирая всезнающего взгляда с пастора. От этой улыбки веяло холодом. — Узнал про ваш героизм, пастор. — Он помедлил, всматриваясь в реакцию священнослужителя. — Не каждый родитель осмелится на такое, чтобы спасти своё дитя. А вы спасли мистера Новака. Дин опустил голову, всё ещё надеясь, что эта новость не дошла до Кастиэля. — Это не героизм, — голос его звучал глухо. — Самый обычный поступок. Не бросать же живого человека на погибель? — Да не надо скромничать, Дин, — Кроули прищурился. — Лично я бы не смог ради чужого броситься в огонь. Если, конечно, этот человек не был бы для меня действительно важен. Священник сдвинул брови, ощущая, как сердце застучало сильнее, а по коже пробежал неприятный озноб. — Не понимаю вас, шериф, — растерянно выпалил он, сильнее сжимая пальцы за спиной. — Да всё вы понимаете, пастор. Внутри что-то неприятно кольнуло от этого тона, но Дин не подал виду. Слишком быстро, слишком привычно он вернул себе самообладание. — Мистер Кроули, — голос его окреп. — Я так понимаю, наш разговор зашёл в тупик. Если у вас всё, я пойду. У меня есть дела. — Да, кстати, о ваших делах, — шериф словно не услышал его. — Видел Кастиэля. Он возился возле своей машины. Кроули явно был настроен не на простой разговор, как прежде, а на такой, что переходил на личности. На те самые, о которых Дин меньше всего хотел бы, чтобы кто-то догадался. — Понятно, шериф, — Дин повысил голос, позволяя себе нотки грубости. — У вас всё? — Чтобы вы не забывались, святой отец, — Кроули выделил обращение с особой, ядовитой интонацией, — хочу напомнить вам о нашем договоре. Вы, вероятно, не совсем правильно меня поняли, когда я сказал «подружиться с ним». Вы ведь не слишком входите в роль. Деревня маленькая, не избалована модными тенденциями. К тому же и стены в церкви, как я сегодня заметил, довольно тонкие. Он сделал пару шагов назад, прежде чем, ещё язвительнее, добавить: — Прошлое, Дин! Прошлое всегда должно учить. И не стоит повторять собственные ошибки. Он сухо развернулся и направился к выходу, не дожидаясь ответа. Дин остался стоять, словно полуживой. Сердце колотилось как безумное, готовое вырваться из груди. Слова шерифа разложили всё по полкам — и от этого становилось только хуже. Но самым страшным оставалось другое: откуда тот знал? Откуда мог знать о прошлом, которое Дин закопал так глубоко, что сам боялся о нём вспоминать?

***

Несколько долгих минут он просто стоял посреди пустой церкви, уткнувшись взглядом в тяжёлые двери, ведущие наружу. Они закрылись за его спиной, отрезав путь к исповеди, к тому, что он только что выговорил, — и теперь всё это осталось здесь, под сводами, смешалось с запахом ладана и остывающего воска. Дин смотрел на резное дерево створок и пытался переварить своё нынешнее положение: липкое, неуклюжее, совершенно нерадостное. Мысли путались, цеплялись друг за друга, но сквозь них, со дна, поднималось одно — тяжёлое и ясное, как валун: нельзя бросать Каса. Не сейчас. Не после всего. Он глубоко выдохнул — слишком громко для этой гулкой тишины — и толкнул створки, выходя наружу. Дом Кастиэля встретил его сумраком и холодом. Дверь поддалась бесшумно, и он скользнул внутрь, прикрыв её за собой. На кухне было непривычно чисто — выметено, выскоблено, словно здесь поработал не человек, а одержимый перфекционист. Даже запах гари почти выветрился, выстуженный сквозняками, которые, впрочем, уже не гуляли по дому так нахально. — Кастиэль! — голос Дина разорвал тишину, гулко ударившись о стены. Он прошёл в залу. Пустота встретила его всё той же гулкой тишиной, но взгляд сразу упёрся в окно — вернее, в то, что от него осталось. Чёрный провал вместо стекла был тщательно затянут плотным целлофаном, заклеенным крест-накрест широким скотчем. Аккуратно, основательно, почти с одержимостью человека, привыкшего бороться до конца и не собирающегося сдаваться даже холоду. Тишина лопнула от шороха, донёсшегося со второго этажа. Дин вздрогнул и резко обернулся. В проёме двери, на фоне тёмного прямоугольника, стоял Новак. — Смотрю, ты тут прибрался, — Дин попытался улыбнуться, но вышла лишь усталая, кривая усмешка, тронувшая один уголок рта. — Да. — Кастиэль остановился на середине лестницы. — Сейчас растоплю камин и смогу ночевать здесь. Голос его звучал низко, с простуженной хрипотцой — той самой, что появляется, когда в горле першит от начинающейся болезни. Усмешка сползла с лица Дина, сменившись жёсткой, не терпящей возражений решимостью. — Это невозможно. — Он шагнул к лестнице и встал у самого подножия, загораживая проход. — Ты весь продрог, у тебя сел голос. Тебе нужно в тепло. Пошли ко мне. Выпьешь лекарство, закутаешься в одеяло — и даже не вздумай спорить. — Но, Дин… — Кас. — Он качнул головой, не повышая тона, но вкладывая в это имя всю тяжесть своего упрямства. — Ты не будешь ночевать в доме, где выбито окно и где температура почти не отличается от уличной. Кастиэль не ответил. Он просто смотрел на него сверху вниз, думая лишь о том, что узнал сегодня. О том, как эта новость всё изменила. О том, что теперь — вопреки всему — он поверил: между ними возможно нечто большее. Он сделал шаг вниз. Потом ещё один. Молча. Не отрывая взгляда от лица Дина. Видел, как расширяются зрачки, как зелень радужки почти исчезает. Дин сглотнул, но не отступил — стоял, задрав голову, и смотрел в ответ. Кастиэль сократил оставшееся расстояние. Резко и одновременно мягко — так, что это стало неожиданностью для них обоих. Он прижался к губам Дина и в первое мгновение просто вдохнул его запах: старая церковь, ладан, въевшийся в одежду, и тот холод, который приносят с собой долгие часы на ветру. Губы Дина дрогнули. Кастиэль почувствовал это сразу — всем телом, до кончиков пальцев. Сухая кожа чужих губ прижалась к его собственным. Он замер, позволяя себе просто быть в этом моменте. Чуть наклонил голову и провёл губами по нижней губе Дина — медленно, от одного уголка рта к другому. Просто прикосновение. Без спешки. Без цели. Лишь чтобы почувствовать. Но секунды кончились. Дин резко отстранился, и тыльной стороной ладони провёл по губам, словно стирая поцелуй. — Кас, не стоит. Кастиэль, осмелевший от этой близости, шагнул следом и взял его за руку. Пальцы пастора были холодными, чуть шершавыми; он сжал их осторожно. — Но ты тоже хочешь. Ведь так? — одними губами прошептал он, не отрывая взгляда от лица Дина, от его губ — чуть припухших, увлажнённых, мелко подрагивающих в ответ на этот шёпот. — Лучше не надо, Кастиэль. Правда. — Дин… Ты спас мне жизнь не просто так… Священник закатил глаза — устало, почти обречённо — и отдёрнул руку, высвобождая пальцы из его хватки. — Так бы сделал любой. — Нет, Дин. Не сделал бы. — Даже если и так. — Дин провёл ладонью по лицу, растирая усталость. — Я не требую благодарности. Особенно такой. Я требую одного — чтобы мы сейчас пошли домой. Тебе пора принять лекарство. — Это не в знак благодарности. — Голос Кастиэля дрогнул, но устоял. — Это то, что я больше не могу в себе держать. Ты нужен мне, Дин. Правда нужен. С каждым днём всё сильнее. Мне трудно… Скажи, что тебя останавливает? Пастор сдвинул брови, глядя на него с удивлением. Вопрос звучал странно — спрашивать у человека в рясе, что может его сдерживать. — Может, то, что я священник? — с очевидностью бросил Дин. — И мы уже говорили об этом. — Да, говорили. И я не вижу в тебе легкомысленного человека. — Кастиэль снова шагнул ближе, сокращая расстояние до предела, почти касаясь грудью его груди. — Просто… я никогда столько не чувствовал к человеку. Он сказал это без тени сомнения — наконец признался, глядя прямо в глаза, уже будучи уверенным, почти убеждённым, что чувства взаимны. В свете одинокой свечи его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах плескалось нечто живое, почти отчаянное. — Поцелуй меня, Дин. — Кастиэль прильнул всем телом, ощущая уже не просто притяжение — потребность, необходимость этого человека, его касаний, его дыхания. — Так, как сегодня утром… Пожалуйста… Дин сдался сразу. Ладонь легла ему на затылок, притягивая ближе; пальцы зарылись в волосы — и всего одно мгновение, один взгляд, прежде чем их губы встретились. Короткий стон сорвался с губ — хриплый, чужой, но до боли родной. Резкий разворот — и Кастиэль уже спиной почувствовал стену. Дин прижал его мягко, но так, что невозможно было ни пошевелиться, ни вздохнуть иначе, чем ему в рот. Ладони легли на щёки — прохладные, чуть шершавые. Большие пальцы гладили скулы, очерчивали линию подбородка, пока он медленно, смакуя, пробовал его на вкус. Поцелуй был глубоким. Медленным, тягучим — Дин пил его жадно, долго, не в силах оторваться. Язык скользнул по нижней губе, прикусил, втянул, отпустил — и снова, дразня, сводя с ума этой ленивой настойчивостью. Пальцы на щеках дрожали — едва заметно, но Дин не мог этого сдержать, как ни старался. Он оторвался на секунду, не открывая глаз, и выдохнул ему прямо в губы горячим, сбитым дыханием: — Я забыл, каково это — чувствовать… Пока не встретил тебя. И снова поцеловал — жадно, потерянно, уже не контролируя силу, с которой прижимался к Кастиэлю. Руки скользнули ниже: одна стиснула ворот кофты, сминая ткань, другая вжалась в поясницу, притягивая так сильно, будто хотела стереть последний миллиметр между ними. Кастиэль выдохнул ему в рот — рвано, почти всхлипом, — и пальцы сами вцепились в куртку Дина, царапая ткань, пытаясь притянуть ещё ближе, хотя ближе было уже некуда. Дин кусал его губы — не больно, но чувствительно, до лёгкого покалывания, — тут же зализывал, углублял поцелуй до той грани, где воздух становится роскошью. Дыхание сбилось, превратилось в хриплые, рваные выдохи, смешивающиеся между их ртами. Стена холодила спину Кастиэля сквозь одежду, но внутри горело всё — каждая клетка, каждый нерв, натянутый до звона. Рука Дина скользнула выше, к затылку; пальцы сжались в волосах, мягко оттягивая голову назад, открывая шею. Он ткнулся носом в скулу — горячий, влажный, шумно втягивая воздух, — и полоса быстрых поцелуев пролегла вниз: по линии челюсти, по уголку рта, к шее, туда, где пульс бился часто-часто. Кастиэль выгнулся, вжимаясь затылком в стену, и сорвался на тихий стон. Потому что это было слишком. Слишком интимно. Слишком чувственно. Дин целовал — медленно, с той ленивой жадностью, от которой немеют кончики пальцев. Язык провёл по пульсирующей жилке, ощущая, как бешено бьётся под кожей жизнь Кастиэля. Губы втянули нежную кожу, отпустили, снова прижались — влажные, горячие, сводящие с ума контрастом с прохладными пальцами, которые гладили шею, заставляя запрокидывать голову ещё сильнее. Кастиэль почти перестал дышать. Он лишь хватал воздух рваными всхлипами, впиваясь пальцами в чужие плечи, пытаясь удержаться в реальности, которая ускользала с каждым движением этих губ. А пастор всё целовал его шею — медленно, глубоко, чувственно, так целуют в губы, когда по-настоящему хотят. Язык очерчивал линию ключицы, выглядывающую из-под ворота; губы прижимались к ямочке под ухом, зубы едва касались — дразня, обещая, не давая. — Дин… — всхлипнул Кастиэль хрипло, почти неслышно, скорее угадывая имя по движению губ, чем произнося его вслух. Пастор довольно усмехнулся ему в шею и продолжил. Медленным, тягучим движением поднялся выше, обратно к губам. Ещё откровеннее, ещё интимнее: дорожка поцелуев поползла по линии челюсти к уху, и Дин замер на мгновение, касаясь губами мочки, дразня одним лишь дыханием. Кастиэль чувствовал, как теряет контроль. Каждое прикосновение отзывалось пульсацией внизу живота, разгоралось жаром, стягивало кожу мурашками. Этого было мало. Слишком мало. Он шумно вздохнул, запрокидывая голову ещё сильнее, открывая шею, подставляясь под поцелуи, но руки уже жили своей жизнью. Пальцы скользнули по плечам Дина вниз, по напряжённым мышцам — под тканью сутаны бешено бился пульс. — Дин… — снова простонал Кастиэль, и теперь в голосе появились новые нотки — хриплые, просящие. Он провёл ладонями по груди Дина вниз, очерчивая контуры тела через гладкую ткань — медленно, смакуя каждое движение. Под материей чувствовались напряжённые мышцы и тяжёлое, частое сердцебиение. Пальцы скользнули по ряду мелких пуговиц, задержались на мгновение, а затем двинулись ниже — туда, где ткань натягивалась иначе. Кастиэль провёл ладонью по выпуклости, уже отчётливо ощущаемой даже сквозь плотную материю. Дин замер, оторвавшись от его шеи, и поднял взгляд — тёмный, тяжёлый, с расширенными зрачками. — Кас… — предупреждающе выдавил он, но в голосе не было отказа. Только хриплая, сорванная реальность. Кастиэль посмотрел на него в ответ — прямо, честно, уже ничего не скрывая. Медленно провёл пальцами по узкой полосе ткани, натянувшейся под сутаной, очерчивая то, что скрывалось под ней: сначала робко, едва касаясь, потом смелее, находя форму. Ладонь замерла, слегка надавила — и Кастиэль услышал сдавленный выдох. Глаза пастора на секунду прикрылись. — Тогда сделай что-нибудь, Дин, — прошептал он почти беззвучно, глядя в самую глубину зелёных глаз. — Потому что я больше не могу… Священник выдохнул — рвано, шумно — и на мгновение уткнулся лбом ему в плечо, собираясь с мыслями, которые разбегались от этого прикосновения. — Не здесь, Кас… — Ди-ин… — Пожалуйста, услышь меня. Я тоже на грани. Но здесь не время и не место. Кастиэль ослабил руку, так же осторожно возвращая ладонь к груди Дина, и уловил его томный, разочарованный вздох. — Наверное, ты прав… — прошептал он, почти невесомо касаясь влажных губ Дина и снова ловя его обжигающее дыхание. Они не отстранились друг от друга сразу. Дин медленно покрывал короткими поцелуями его лицо, пальцами гладил щёки — словно извинялся за свой отказ, словно хотел навсегда остаться в этих объятиях, успокоить бунтующую плоть — и свою, и Кастиэля. — Дин… я так хочу… — Знаю, знаю, мой сладкий… Он не мог обещать ничего. Не мог признаться в своих страхах. В самом главном, например: что их близость станет не просто приятным времяпрепровождением, как всё это время было с Элджеем. Нет — это снесёт все преграды. Всё то, что называлось правилами его жизни. Дин боялся не греха. Он боялся того, что будет после. Все баррикады падут. Та тончайшая грань, что оставалась между ними и становилась всё тоньше с каждым днём, — сотрётся, оставляя его наедине со своими чувствами. Со своей страстью, которая носила физическое имя. Не просто похоть, которую можно сплавить за одну совместную ночь, а нечто куда более глубокое. То, что воссядет в нём и, как пастор был уверен, — навсегда.

***

Кастиэль стоял под горячим душем, ловя мурашки, разбегающиеся по коже. Он и сам не заметил, как продрог за день — тело ныло после долгого физического труда. Быстро смыв с себя пыль и холод этого бесконечного дня, он вышел, обтёрся махровым полотенцем и медленно начал натягивать тёплую пижаму, которую выдал Дин. Мягкая ткань пахла им. Этот запах снова ударил куда-то в солнечное сплетение — на инстинктивном уровне. Терпкий, родной, въевшийся в каждую ниточку. Кас на секунду прикрыл глаза, позволяя памяти вытащить их поцелуи. Губы сами собой растянулись в улыбке, а внизу живота разлилось знакомое, тягучее тепло — теперь он уже не просто фантазировал. Он знал. Успел прочувствовать силу Дина на своей коже, и тело помнило: каждое прикосновение этих прохладных, чуть шершавых пальцев отзывалось где-то глубоко внутри. Сделав несколько глубоких вдохов, он замер посреди маленькой ванной — уже одетый, но не готовый выйти. Так и стоял с минуту, успокаивая нутро, которое никак не хотело униматься, прислушиваясь к тому, как ровнее становится пульс. И только когда дрожь в пальцах улеглась, он толкнул дверь. Дин сидел на кухне. Тонкий аромат заваренных трав плыл в воздухе, обволакивая тёплой, сладковатой примесью ванили. На столе, прикрытая чистой льняной салфеткой, возвышалась стопка румяных блинов — ещё горячих, исходящих лёгким паром. Рядом дымились две кружки чая, и свет от маленького кухонного светильника мягко ложился на плечи Дина, делая его почти домашним, почти обычным. Если бы не чёрная сутана, всё ещё на нём, и не тот взгляд, которым он встретил вошедшего Кастиэля. — Садись, — голос пастора хрипнул, срываясь на теплоту, которую он даже не пытался спрятать. — Остынут ведь. Ты как, согрелся? — Да. — Кастиэль присел на предложенный стул, делая глоток травяного чая и с наслаждением ощущая, как тепло разливается по телу. — Где Элджей? — Пошёл спать. Ему завтра рано ехать. Кастиэль замер с кружкой в руке и резко вскинул взгляд на пастора. В глазах метнулась радость — живая, неподдельная, — которую он поспешно попытался спрятать, уткнувшись взглядом в край стола. — День автобуса? — спросил он, и в голосе дрогнула надежда. — Да. — Дин отхлебнул уже остывающий чай, наблюдая за ним поверх кружки. — Я договорился с мистером Чейзом, он отвезёт нас. — Моя машина ведь уже на ходу, — в словах Новака скользнуло мягкое упрямство, без желания спорить — скорее, чтобы продлить разговор, удержать этот момент. — Не будем рисковать ни тобой, ни машиной, — спокойно ответил Дин, перекладывая на тарелку Кастиэля несколько блинов — самых румяных, что нашлись в стопке. — Ты с чем любишь? Есть варенье с абрикосом, есть с малиной. — Я сам… Кастиэль потянулся за ложкой, но замер, поймав взгляд Дина. Столько нежности было в этих глазах, что у него перехватило дыхание. Дин держал руку на весу, готовый в любой момент подать то варенье, на которое укажут, — будто от этого выбора зависело нечто большее, чем просто вкус блина. Это оказалось почти невыносимым. Слишком интимным. Слишком правильным. — Малиновое, — с тёплой улыбкой отозвался Новак, чувствуя, как щёки начинают гореть под этим взглядом. Дин кивнул и бережно пододвинул к нему розетку с малиновым вареньем — густым, с целыми ягодами, поблёскивающими в мягком свете лампы. — Спасибо, — шепнул Кастиэль, не поднимая глаз. — Ешь давай, — так же тихо ответил Дин. Кастиэль макнул блин в варенье и отщипнул край. Тёплое тесто таяло на языке, смешиваясь с летней сладостью малины. Он поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз ел что-то настолько простое и одновременно правильное. Рядом с Дином даже еда становилась ритуалом. За окном возился ветер. Где-то в доме тикали старые часы. А на маленькой кухне пахло травяным чаем, ванилью от блинов и тем щемящим спокойствием, в котором хотелось раствориться без остатка. Дин почти не ел. Сидел напротив, обхватив ладонями остывающую кружку, и наблюдал за Касом. За тем, как тот облизывает варенье с губы. Как свет путается в ещё влажных после душа волосах. В груди тянуло — сладко, больно, до дрожи в пальцах. Кастиэль доел последний блин, облизал пальцы и, помедлив, поднял взгляд на пастора. — Спасибо. Было очень вкусно. Винчестер только кивнул, не доверяя голосу. Тишина повисла между ними, наполненная тем же теплом, что и кухня. Кастиэль покрутил в пальцах пустую кружку, собираясь с духом. — Дин. Я переживаю, что стесняю тебя, — вдруг неожиданно выпалил он, и слова прозвучали в этой тишине особенно громко. Дин словно вынырнул из состояния мягкой нежности. Он провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки дремоты. — Ни в коем случае, Кастиэль. — Ты всю ночь спал на кресле… Может быть… — Пойдём, — мягко перебил его Дин, поставив кружку на стол. Он понял, что Касу нужно не просто объяснение, а действие, способ развеять сомнения. Они вошли в комнату. Маленькое помещение утопало в полумраке — почти осязаемом, мягком. Единственным источником света была настольная лампа на тумбочке возле кровати Дина. Она отбрасывала на стены густой красноватый оттенок — словно комната дышала изнутри тихим, приглушённым пламенем. Тени дрожали, скользили по обоям, по стопкам книг у стены, по старому распятию, которое тускло поблескивало в этом алом полумраке. Возле небольшой кровати пастора, на полу, была расстелена ещё одна постель. Простая. Тонкий матрас, застеленный свежей простыней, подушка в белой наволочке, плед — мягкий, явно заботливо приготовленный. — Вот, собственно, и решилась проблема, — шепнул пастор, указывая на ложе, и резко добавил: — Ты спишь на кровати. — Дин… — Кас. — Голос мягкий, но вязкий, не терпящий возражений. — Я не принимаю отговорок. Ложись. Кастиэль ничего не ответил. Только мурашки пробежали по телу от этого тона — пастор покорял его с каждым днём, с каждой секундой всё сильнее. Кас и сам не заметил, как перестал сопротивляться этому плену. Он послушно лёг в кровать, укутался в плед. Дин выключил лампу. На несколько мгновений комната утонула в абсолютной темноте. Кастиэль слышал только собственное сердце, бьющееся где-то в горле, и тихое дыхание пастора рядом. А потом ночная мгла дрогнула. Лунный свет пробрался в спальню — робкий, холодный, серебристо-белый. Скользнул по подоконнику, растёкся по половицам, подсвечивая комнату призрачным сиянием. Где-то за окном лежал снег, и его отблески делали ночь почти прозрачной, почти нереальной. Кастиэль повернул голову, когда еле слышный шорох ткани разрезал тишину. Дин стоял спиной к нему, стягивая рясу. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи. Сначала одно, потом второе. Кастиэль сглотнул. В лунном свете проступили очертания спины Дина — широкие плечи, плавный изгиб позвоночника, уходящий вниз. Пастор медленно расстегнул пуговицы на манжетах, стянул рубашку, и Кастиэль забыл, как дышать. Он лежал, вжавшись в подушку, и смотрел. Не мог отвести взгляд, хотя внутри всё полыхало от смущения. Смотреть на того, кто не видит, — почти запретно, почти святотатственно. Но Дин был совершенен. В этом холодном, безжалостном свете, не прощающем изъянов, он казался воплощением красоты. Тени ложились в ложбинку позвоночника, подчёркивали рельеф мышц, играли на лопатках, когда Дин потянулся, устало разминая шею. Кожа отливала фарфоровой бледностью, и Кастиэлю до зуда в кончиках пальцев захотелось прикоснуться — провести ладонью по этому позвоночнику, ощутить тепло живого тела под пальцами. Он прикусил губу, чувствуя, как внутри разрастается жар — тот, что не имел ничего общего с температурой в комнате. А когда Дин расстегнул брюки — одним движением, уверенным, без колебаний, — молния поползла вниз, и звук этот в тишине прозвучал почти оглушающе. Кастиэль почувствовал, как пересохло в горле. Пастор стягивал их медленно, плавно — ровно настолько, чтобы ткань послушно скользнула по бедрам вниз. Кастиэль видел, как обнажаются длинные, сильные ноги. Видел, как напряглись ягодицы, когда Дин переступил, высвобождаясь из штанин. Видел, как лунный свет скользил по внутренней стороне бедер, выделяя каждый мускул. На нём осталось только бельё. Тёмное. Облегающее. Сидящее на бедрах так низко, что взгляду было некуда деться. Ткань спереди натянулась — угадывалась форма того, что под ней. На пояснице остался след от резинки. А над ягодицами — те самые ямочки, в которые хотелось прижаться ртом. Пижама скользнула по коже, мягко обтекая бедра, скрывая то, что только что было открыто. Дин заправил край коротким, привычным движением — даже не глядя. Лунный свет теперь рисовал другой силуэт: скрытый, но всё ещё живой. Пастор опустился на матрас совсем рядом. Так близко, что Кастиэль слышал, как тот выдохнул, устраиваясь на подушке. Кастиэль лежал, не шевелясь. Щёки горели, пальцы дрожали под одеялом, а внизу живота тянуло — сладко, томительно, невыносимо. Он видел Дина настоящего, без сутаны, без брони, без той защиты, которую тот носил целыми днями. Это зрелище впечаталось под веками огненным клеймом навсегда. За окном тихо завыл ветер. — Спокойной ночи, Кастиэль, — прошептал Дин. Кастиэль не сразу нашёл, что ответить — боялся, что голос дрогнет и выдаст его с головой. — Спокойной, Дин, — наконец произнёс он, глядя в темноту перед собой. В комнате снова стало тихо. Между ними было всего полметра — и целая вечность.