Молитвы грешников

Тишина в доме стала почти осязаемой, плотной. Кастиэль стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел в белую пелену, не видя ничего: ни деревьев, ни дороги, ни собственных мыслей, которые давно превратились в белый шум. За его спиной догорал камин: языки пламени лениво лизали последние поленья, роняя искры на прогоревшую золу, и на кухне становилось прохладно, но он не замечал холода. Невозможно было понять, сколько прошло времени: час, два, целая вечность, прежде чем он услышал, как Сердечко залаял за дверью — резко, звонко, и следом раздались шаги. Кастиэль вздрогнул, отстраняясь от окна, и в тот же миг щёлкнул замок. Дверь открылась, впуская клубы морозного воздуха, и в прихожую ворвался счастливый топот маленьких лап. Сердечко обежал кухню, будто проверяя, всё ли на месте, и с разбегу кинулся к миске с едой. А следом вошёл Дин. Кастиэль смотрел на него во все глаза, боясь моргнуть, боясь, что фигура в проёме исчезнет, растворится, окажется плодом измученного воображения. Пастор возился с замком, не поднимая взгляда. На плечах ещё лежал снег: белые хлопья таяли на тёмной ткани, оставляя влажные разводы. Волосы растрепались, щёки горели румянцем от мороза. Тишина затягивалась, становясь всё тяжелее. Камин потрескивал, где-то за окном ухал снег, сорвавшийся с ветки, и этот звук показался оглушительным, слишком громким для этого хрупкого, напряжённого момента. — Дин… — начал Кастиэль и запнулся. Голос не слушался, сел на первой же ноте. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, чувствуя, как тяжело ступают ноги, словно каждое движение давалось через силу. — Дин… — едва слышно повторил он, и в этом имени прозвучало всё: сожаление, вина, отчаянное желание вернуть всё назад, стереть те слова, что вылетели раньше, чем он успел их обдумать. — Всё это было настолько лишним… Мне так жаль… Пастор медленно выдохнул. Потом провёл ладонью по лицу, стирая остатки снега и усталости, и Кастиэль заметил, как сильно дрогнула его рука. — Не думаю, что это было лишним, — ответил он. Голос звучал глухо, с хрипотцой, то ли от холода, то ли от того, что он накричался. — Надеюсь, тебе наконец стало ясно, что ты мне небезразличен. В этих словах не было привычной теплоты, которой Кастиэль успел так дорожить. Только усталая, измотанная констатация факта. И почему-то это было страшнее, чем если бы он кричал снова. Потому что крик — это живое, а эта глухая, выжженная ровность пугала до дрожи. Пастор прошёл к камину, бросил взгляд на догорающие угли, но не стал подбрасывать дрова. Вместо этого он развернулся лицом к Кастиэлю и, казалось, только сейчас позволил себе действительно на него посмотреть. В зелёных глазах плескалась усталость, но не было ни злости, ни презрения — только что-то глубокое, утомлённое, почти смирившееся. — Сейчас важнее другое, — сказал он. — Хочешь ли ты найти то, что завещал тебе отец, или уже нет. Кастиэль моргнул. Слишком резкая смена темы оглушила, застала врасплох. — Я хочу, — ответил он тихо, чувствуя, как горло сдавливает спазм. — Но чувствую себя очень глупо из-за своей несдержанности… — Я тоже чувствую себя не меньше тебя глупо. — Дин криво усмехнулся, и эта усмешка вышла болезненной, невесёлой, режущей. — Но считаю, что облегчить душу, выговориться — это лучшее, что могло с нами случиться. Он замолчал, отошёл к окну, глядя в метель. Снег уже почти утих, только редкие хлопья кружились в воздухе. — Предлагаю всё же сменить тему, — сказал пастор, не оборачиваясь. — Я не хочу продолжать с того, на чём мы остановились. Просто не вывезу больше. Последние слова прозвучали глухо. Кастиэль хотел что-то добавить — извиниться ещё раз или коснуться его плеча, прижать к себе, растопить эту ледяную стену, — но всё это казалось сейчас настолько далёким и нереальным, что он просто сглотнул, делая механический шаг назад. — Когда я приходил к тебе, я видел ту карту и случайно просмотрел твои записи, — заговорил Дин спокойнее, ровнее, и в его голосе появилась привычная, надёжная устойчивость. — Так уж вышло, что я сразу понял, что это за место, и знаю, где оно находится. В лесной чаще есть старая часовня. Заброшенная. Твоя конечная цель была обозначена именно там. Кастиэль слушал, не перебивая. В голове медленно прокручивалась информация, но мысли всё ещё путались, цепляясь за образ Дина у окна — его напряжённые плечи, побелевшие костяшки пальцев, прижатых к подоконнику, — за эту хрупкую, отчаянную попытку вернуть разговор в нормальное русло. — Получается… у меня всё же есть шанс найти… — неуверенно протянул он. — Получается, да. — Дин кивнул, всё ещё глядя в окно. — Но есть риски. Сам понимаешь: у тебя украли карту не просто так. Возможно, вор уже нашёл то, что искал. Но, если честно, я в этом сомневаюсь, если он не местный. Сейчас погода такая — нужно хорошо знать местность и обходные пути. А если даже мы доберёмся первыми, остаётся риск, что вор будет мстить тебе. Он замолчал на секунду, и Кастиэль заметил, как дёрнулась его бровь — едва заметно, словно Дин прогонял какую-то невысказанную мысль. — Честно говоря, я боюсь этого, — признался пастор, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая, обнажённая искренность. — Но я готов поддержать любое твоё решение. Кастиэль сглотнул. Вопрос вырвался раньше, чем он успел его обдумать, — вылетел прямо из сердца, минуя разум: — Зачем тебе это, Дин? Пастор задумался. Не потому, что не знал ответа — он знал его слишком хорошо, — а потому, что не понимал, как выразить своё желание помочь иначе, кроме как тем, чем было переполнено сердце. Тем, что уже едва не разбило их обоих. — На сегодня хватит сентиментальностей, Кас, — наконец сказал он. — Скажу просто: я не люблю бросать людей в беде. Он произнёс это таким тоном, что Кастиэль невольно опустил взгляд. Слова Дина болезненно отозвались в сердце, напоминая о его собственной несдержанности, о той горечи, что он выплеснул на единственного человека, который действительно пытался ему помочь. — Если всё-таки надумаешь идти, — продолжил священник, не дожидаясь ответа, — предлагаю собираться уже сейчас. Чтобы к завтрашней мессе я успел вернуться. Какой-никакой, но я пастор, и у меня есть долг. Новак внутренне сжался от последних слов Дина. — Дин… прости… — всё же вырвалось у него, тихо, почти беззвучно. — Кас, ты готов идти или нет? — устало перебил пастор, наконец повернувшись к нему. В его взгляде не было раздражения — только глубокая, всепоглощающая усталость. — Я готов. — Тогда сейчас дам тебе подходящую одежду. Дин не стал дожидаться ответа и не стал тянуть, не желая снова возвращаться к тому самому незавершённому диалогу — не сейчас, не сегодня. И так было сказано слишком много, выплеснуто слишком много боли, а позже, когда тело полностью осознает и примет всё произошедшее, начнутся новые муки — принятия, совести и страха. Страха того, что они оба сказали нечто, что уже невозможно будет забыть, и теперь ничто не станет прежним. Он направился в комнату, и Кастиэль остался стоять, глядя ему вслед. В голове было пусто и звонко одновременно, но где-то глубоко, под слоем стыда и усталости, пульсировало слабое, почти незаметное тепло. Надежда на то, что они всё-таки смогут перебороть эту неловкость. Что время и общее дело — эта опасная вылазка в зимний лес — помогут им найти обратную дорогу друг к другу. Ту, которую они оба так неосторожно едва не разрушили.

***

Январская погода по своему обыкновению была холодной, но утренняя метель, как будто, даже спала ближе к обеду. Снег был глубоким, доходил почти до колен в самых непроходимых местах, в глубине леса. Воздух стоял морозный, хоть солнце и понемногу выглядывало из-за облаков. Дин с Кастиэлем шли уже больше часа в суровом молчании, лишь изредка перебрасываясь редкими словами и не касаясь той самой темы, что образовала между ними скрежещущую яму непонимания. Недоговорённость витала в воздухе, не давая покоя. Тяжёлый рюкзак натирал плечи Кастиэлю, но в нём было всё необходимое, что посчитал нужным пастор: начиная с лёгкого перекуса и воды и заканчивая небольшой лопатой и нужными приспособлениями. Тропа, которую выбрал Дин, петляла между вековых сосен, то ныряя в низины, где снег лежал особенно глубоко, то взбираясь на каменистые гребни, поросшие корявым кустарником. Горная дорога здесь давно перестала быть дорогой в привычном смысле — скорее, это была едва угадываемая тропа, которую Дин знал с детства. Местами приходилось обходить поваленные стволы, местами — цепляться за ветки, чтобы не соскользнуть с обледеневшего склона. Кастиэль старался не отставать, но дыхание уже сбилось, а морозный воздух обжигал лёгкие. Он то и дело ловил себя на мысли, что если бы не Дин, шагающий впереди уверенно и без колебаний, он давно бы заблудился в этом белом безмолвии. Сам Дин двигался так, словно знал здесь каждый камень, каждое дерево. Лес постепенно редел, и впереди начал проглядывать просвет. Склон, по которому они поднимались, выполаживался, выходя на широкую седловину между холмами. И там, на противоположном склоне, среди обнажённых ветвей, показалась часовня. Она прилепилась к скальному выступу, словно птичье гнездо, брошенное на ветру. Издали она казалась игрушечной — почерневшее от времени деревянное строение с покосившейся крышей и узкими окнами-бойницами, похожими на слепые глазницы. Снег припорошил половину здания, но очертания угадывались безошибочно: в основании — старинная кладка из грубо отёсанных камней, выше — рубленые стены, а над ними — маленькая колокольня с пустым проёмом, откуда время забрало всё, что когда-то могло звенеть. Дин остановился, переводя дыхание, и указал рукой вперёд. — Вон она. Часовня Святого Креста. Лет тридцать как заброшена, а то и больше. Кастиэль замер рядом, прищурившись. Даже на расстоянии место казалось необычным — вокруг стояла какая-то странная тишина, не похожая на обычный лесной покой. Сердце забилось быстрее — не то от долгого подъёма, не то от предвкушения. Или от чего-то иного, чему Кастиэль пока не мог подобрать названия. — Интересно, с чего моему отцу прятать что-либо здесь? — задумчиво произнёс он. — Этого я не знаю. Но, судя по следам, мы подоспели первыми. — Ты точно уверен, что видел эту точку? — Да, Кастиэль. И, как и ты, был удивлён. Когда я был ребёнком, мы с ребятами часто приходили сюда. Нас всегда встречал пастор Алиан, гнал домой, говорил, что это место может быть опасным. — Дин улыбнулся воспоминаниям, и в его голосе чувствовалась та теплота, с которой он каждый раз вспоминал своего наставника. — Он собирал здесь нужные травы. — Ты тоже приходишь сюда за ними? — Да. Только так далеко никогда не заходил, а тем более — в часовню. — Почему? — с лёгким удивлением спросил Кас, всматриваясь в деревянную пристройку. — Там двери и окна замурованы. Во мне нет такого любопытства, да и зачем оно мне было нужно. Пастор взвалил рюкзак обратно на плечи и жестом подозвал Кастиэля следовать за собой. — Через час стемнеет, надо успеть. Они двинулись дальше, проваливаясь в снег там, где тропа становилась совсем узкой. С каждым шагом часовня приближалась, и теперь, вблизи, открывались новые детали. Стены, сложенные из массивных каменных блоков в основании, покрывала сеть мелких трещин — мороз и время сделали своё дело. Выше начиналось дерево: почерневшие, почти чёрные брёвна, которые когда-то, наверное, были тёплого медового цвета. Крыша просела в центре, словно под тяжестью прожитых лет, и снег неровными шапками лежал на её покатых скатах. Окна были заложены камнем изнутри, и лишь одно, с северной стороны, сохранило остатки витража: тёмно-синий осколок отражал низкое зимнее солнце, отбрасывая на снег причудливый, почти живой отсвет. Когда они подошли вплотную, стало заметно, что дверь — массивная, дубовая, окованная почерневшим железом — наглухо заколочена крест-накрест досками, поверх которых когда-то, видимо, была нанесена надпись. Но время и влага стёрли её почти полностью, оставив лишь смутные очертания букв, которые уже невозможно было разобрать. Казалось, само это место не хотело пускать внутрь, предупреждало, что за порогом их ждёт нечто большее, чем просто старая заброшенная часовня. — Дин… Я вот всё думаю: даже если та точка указывала на эту часовню, где именно нам надо искать? Винчестер некоторое время молчал, прежде чем ответить. Он окинул взглядом строение, словно пытаясь прочитать ответ на его стенах. — Когда мы шли сюда, ты рассказывал про письмо отца. Там не указано ничего? — Нет. Только то, что есть карта, — и всё. — Тогда, наверное, нам просто нужно зайти внутрь. По-другому я тоже не знаю. Он подошёл к двери, осматривая доски, которыми она была заколочена. — Но, судя по тому, как это всё запечатано, просто так мы туда не попадём. — Дин усмехнулся, похлопав ладонью по рюкзаку. — Хорошо, что я захватил ломик. Кастиэль всё ещё стоял у стены, вглядываясь в едва различимые остатки надписи над дверным проёмом. Что-то в этом месте не давало ему покоя — смутное чувство, что отец выбрал его неслучайно. От этого предчувствия по спине пробежал холод, не имеющий ничего общего с январским морозом. Пастор достал из рюкзака нужный инструмент и принялся отворять дверь. Терять время не следовало — ранние сумерки не оставляли пространства для промедления. Он явно не горел желанием задерживаться в этом лесу до ночи, даже зная дорогу обратно: от селян он не раз слышал, что здесь водятся дикие звери. Через некоторое время одна из досок всё же поддалась, с хрустом отдираясь от косяка, и в этот момент Дин услышал своё имя — с задней стороны часовни. Это был голос Каса. Бросив лом, он направился туда, и каково же было его удивление, когда за огромным деревом, вросшим в землю у самого строения, он обнаружил крошечную покосившуюся дверь. Она тоже была закрыта — большим, проржавевшим замком, но хотя бы не заколочена. — Столько лет ходил здесь и не замечал, что есть второй вход, — задумчиво произнёс пастор. Не дожидаясь ответа Кастиэля, он вернулся за ломом. Сбить замок вместе с петлями оказалось достаточно легко — ржавая защита с протяжным треском упала в снег. Дин толкнул дверь, и та сразу поддалась, издав протяжный скрип, словно напоминая, что всё здесь давно проржавело и вряд ли могло быть безопасным. Стены выглядели не слишком надёжными, но он всё же сделал шаг внутрь, слыша за спиной, как Кастиэль последовал за ним. Затхлый запах сырости и старости ударил в нос с первым же вдохом. Дин сморщился, оглядываясь в темноте. Из-за заколоченных окон дневной свет почти не проникал внутрь — лишь тонкие полоски пробивались сквозь щели. Когда глаза привыкли, они смогли разглядеть часовню: крошечное помещение, где из обстановки сохранились лишь деревянный алтарь и несколько старинных стульев. Всё вокруг было покрыто паутиной и толстым слоем пыли. Создавалось впечатление, что сюда годами не ступала нога человека. — Дин… где искать будем? Пастор в первую очередь направился к алтарю. Он ничего не трогал, лишь осматривал старую древесину, в которой не было ни привычных шкафчиков, ни ящиков — только сплошной массив. — Не знаю. Надо смотреть по сторонам. Доставай из рюкзака фонари, я положил их туда. Кастиэль скинул сумку и быстро нашёл два сложенных вместе фонаря. Один, уже включённый, он протянул Дину, а второй включил сам, начав водить лучом по полу и стенам в поисках любой выемки, трещины или хотя бы намёка на дверцу. Фонари выхватывали из мрака то один угол, то другой. Лучи скользили по стенам, где осыпавшаяся штукатурка обнажала старую кладку, по потолку с почерневшими, прогнившими балками, по полу из широких иссохших досок, жалобно поскрипывавших под ногами. Дин медленно обошёл алтарь, подсвечивая его то снизу, то сверху, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Ничего. Обычный деревянный алтарь, когда-то вырезанный умелыми руками, а теперь потрескавшийся и потемневший. Ни ящиков, ни потайных ниш — только массивная столешница на двух толстых опорах. Кастиэль тем временем обследовал стены, проводя рукой по холодным камням, заглядывая в углы, где паутина свисала густыми серыми лохмотьями. Он уже начал отчаиваться, когда луч его фонаря скользнул по полу в центре комнаты и на мгновение задержался. — Дин, посвети-ка сюда, — тихо позвал он, чувствуя, как внутри всё сжимается от смутного предчувствия. Винчестер подошёл и направил фонарь туда же. На полу, прямо посередине часовни, лежал старый, почти слившийся с темнотой ковёр. Когда-то он был, наверное, тёмно-бордовым, с вытертым узором, но теперь цвет угадывался с трудом — столько пыли и грязи въелось в него за годы забвения. Ковёр выглядел чужеродным в этом пустом помещении, словно его бросили здесь нарочно, чтобы скрыть то, что находилось под ним. Дин переглянулся с Касом. Без слов поняв друг друга, они подошли ближе. Пастор наклонился, ухватился за край ковра — ткань была тяжёлой, пропитанной влагой и холодом. С тихим шорохом он потянул на себя. Ковёр сдвинулся с места неохотно, словно не желая раскрывать то, что хранил столько лет. Дин потянул сильнее, и плотная ткань поползла в сторону, поднимая облако вековой пыли. Оба закашлялись, заслоняя лица рукавами. Когда пыль осела, взгляду открылся люк — массивная деревянная крышка, врезанная прямо в дощатый пол. Старое, почерневшее дерево с железной ручкой, наполовину ушедшей в ржавую петлю. Края люка были оббиты металлом, который когда-то надёжно скреплял конструкцию, но теперь время и сырость сделали своё дело: металл покрылся рыжими подтёками, а дерево местами разбухло и покоробилось. Кастиэль замер, чувствуя, как сердце пропустило удар. Он опустился на корточки, провёл пальцами по краю крышки, счищая слой пыли и грязи. — Вот, — выдохнул он почти беззвучно. — Дин… оно должно быть здесь. Пастор стоял рядом, молча глядя на люк. В свете фонарей его лицо казалось сосредоточенным и напряжённым. — Что ж, — сказал он наконец, и голос глухо отозвался в тишине часовни. — Посмотрим, что твой отец спрятал здесь так, что даже я, столько лет ходивший мимо, не знал об этом месте. Священник опустился на корточки рядом с Касом и ухватился за ржавую ручку. Металл противно скрипнул, но не поддался. Дин перехватил поудобнее, упёрся ногой в пол и потянул сильнее. Сначала с глухим стоном, а затем с протяжным скрипом петель крышка начала подниматься, открывая чёрный провал. Из темноты подвала дохнуло ледяной сыростью, и оба невольно отпрянули, когда луч фонаря скользнул вниз, но так и не достал до дна. Там, внизу, ждала своя темнота — густая, плотная, словно сама земля сомкнулась над тем, что когда-то было скрыто. — Лестница есть, — заметил Дин, подсвечивая вниз. — Деревянная. Вряд ли выдержит нас двоих. Я пойду первым. Кастиэль хотел было возразить, но пастор уже перекинул ногу через край люка, нащупывая первую ступень. Старая лестница скрипнула, но выдержала. Дин начал спускаться медленно, осторожно, проверяя каждую ступень, прежде чем перенести на неё вес. Фонарь в его руке вырывал из темноты то участок стены из грубого камня, то земляной пол где-то далеко внизу. — Давай, — донеслось снизу. — Тут ещё ступени, но держатся нормально. Кастиэль глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух подвала обжигает лёгкие, и шагнул вниз, в темноту. Он вцепился в косяк люка, второй рукой сжимая фонарь. Свет метался по стенам, выхватывая то грубую каменную кладку, то земляные наплывы там, где время и вода проложили свои пути. Кас осторожно перенёс вес на вторую ступень — та прогнулась, но устояла. Ступени уходили вниз, и каждая следующая казалась всё более ненадёжной, чем предыдущая. — Медленнее, — голос Дина звучал спокойно, успокаивающе. — Я здесь, внизу. Кастиэль кивнул и двинулся дальше. На середине спуска нога соскользнула — доска оказалась влажной, покрытой склизкой плесенью. Сердце ухнуло куда-то вниз, он едва удержал равновесие, вцепившись свободной рукой в стену. Пальцы нащупали холодный камень, покрытый мхом, который противно хрустнул под перчаткой. Фонарь дёрнулся, луч заметался по стенам. — Кас! — голос Дина стал резче. — Ты как? — Я… нормально. Поскользнулся. — Держись за стену. Я сейчас поднимусь. — Нет, не надо. Я справлюсь, — Кастиэль заставил себя выровнять дыхание. — Тут ещё несколько ступеней и земляной пол. Иди медленно, я подсвечиваю. Кас двинулся дальше, теперь ещё осторожнее, тщательно выбирая, куда поставить ногу. Последние ступени оказались самыми скверными: дерево здесь почти полностью сгнило, покрылось чёрной трухой, которая осыпалась под ногой, словно пепел. Он уже почти спустился, когда под его весом очередная ступень не выдержала — раздался треск, доска провалилась внутрь, и Кастиэль потерял опору. Нога ушла в пустоту, тело дёрнулось назад, и он полетел бы вниз, если бы в тот же миг сильные руки не схватили его за талию, прижимая так крепко, что перехватило дыхание. — Я держу, — голос Дина прозвучал прямо у самого уха, глухой и напряжённый. — Я держу, Кас. Кастиэль развернулся в его руках, чувствуя, как дрожит всё тело — то ли от испуга, то ли от того, как близко сейчас был пастор, как его руки сжимали его так, словно от этого зависело всё на свете. Фонарь выпал и покатился по земляному полу, освещая подвал неровным, дрожащим светом, но Кастиэль не смотрел туда. Он смотрел на Дина — на его лицо в полумраке, на глаза, в которых плескалось что-то такое, от чего сердце пропускало удары. — Ты как? — спросил пастор, не отпуская, и голос его сел на последнем слове. Кастиэль не мог ответить. Он стоял, прижатый к Дину, чувствуя тепло его тела сквозь одежду, его дыхание на своей щеке, и понимал, что не хочет, чтобы эти руки отпускали. Никогда. Утренний дискомфорт, державший всё это время, растворился в этом мгновении страха; исчезли все мысли и вся опасность, что могла ждать их здесь. Они стояли так несколько долгих мгновений, глядя друг на друга и понимая: притяжение сильнее ревности, сильнее любой обиды. — Дин… — выдохнул он, и голос прозвучал хрипло, каким-то чужим. Пастор притянул его ближе, и Кастиэль почувствовал, как сильно бьётся его сердце — или это его собственное стучало где-то в горле, мешая дышать. Руки Дина скользнули выше по талии. — Тебе надо быть осторожнее, — прошептал он, и в голосе прозвучала такая забота, что у Кастиэля защемило в груди. Дин медленно поднял руку и коснулся его лица: пальцами скользнул по скуле, задержался на подбородке. Кастиэль замер, чувствуя, как горит кожа под этим прикосновением, как внутри всё переворачивается от лёгкого, почти невесомого касания. — Прости меня. Прости… за нерешительность, за поцелуй, за всё… Кастиэль смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он видел его вину, его страх, его желание — всё то, что Дин так долго прятал за спокойствием и ровными словами. И в этот момент Кастиэль понял: он больше не хочет ждать, не хочет думать о том, что было и что может быть дальше. Сейчас были те секунды, за которые он отдал бы очень многое. Он прижался губами к губам Дина. Поцелуй начался почти робко — просто касание. Губы Дина были тёплыми, чуть шершавыми от мороза, и Кастиэль чувствовал, как они дрожат под его губами, как прерывисто выдыхает Дин, когда их дыхание смешивается в одно. Это длилось всего мгновение, но Кас успел почувствовать всё: как Дин замер, как дрогнула его рука на подбородке, как он выдохнул, расслабляясь, отвечая, прижимая к себе так крепко, что не осталось места для сомнений. Руки Дина обвили его талию, притягивая, и поцелуй стал глубже, жарче. Голова кружилась от вкуса, от запаха, от того, как Дин целовал его — медленно, тягуче, словно запоминая каждый изгиб. Кастиэль приоткрыл рот, чувствуя, как чужой язык касается его, и по спине пробежала дрожь, от которой перехватило дыхание. Он вцепился пальцами в куртку, притягивая ближе, насколько это было возможно, и Дин застонал — тихо, сдавленно, куда-то в самый уголок его губ. Этот звук разлился по всему телу горячей волной. Пастор отстранился на мгновение, лишь чтобы посмотреть ему в глаза. Затем провёл большим пальцем по его нижней губе — чуть влажной после поцелуя. Кастиэль прикрыл глаза, чувствуя, как тает от этого прикосновения. — Эту ночь… я хочу, чтобы мы провели вместе… — голос Дина сорвался, и Кастиэля обдало жаром от предвкушения, от самого звука этого признания. Низ живота свело так сильно, что перехватило дыхание, пальцы инстинктивно сжали куртку на груди Дина. — Если ты ещё хочешь… — договорил пастор, глядя ему в глаза. — Да… — выдохнул Кастиэль. — Да, Дин… ты даже не представляешь, как сильно. Дин коснулся его губ — раскрасневшихся, припухших от поцелуев. Провёл языком медленно, размыкая их, проникая внутрь, и в этом движении было что-то окончательное — будто он впускал Кастиэля туда, откуда уже не будет возврата. Осознание пришло одновременно с поцелуем: он пропал. Не только для веры — для самого себя. Дин отстранился первым, сделал шаг назад, словно устанавливая между ними невидимую границу. — Я тоже, Кастиэль, — голос сорванный, низкий, ещё не вернувшийся в привычное русло. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки наваждения, и тяжело выдохнул. — А теперь надо искать то, за чем мы пришли. И уходить отсюда. Кастиэль кивнул, чувствуя, как жар приливает к лицу, и опустил взгляд. Тишина сгустилась — он слышал только дыхание Дина, собственное сердцебиение и хруст земли под ногами. Сам он не двигался. В углу светился упавший фонарь, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Кастиэль нагнулся, поднимая его, и это простое движение отрезвило: пальцы сомкнулись на холодной ручке, луч скользнул по стенам, возвращая в реальность. На губах всё ещё пульсировало тепло поцелуя, но он заставил себя сделать вдох и отодвинуть это на задний план. Дин первым нарушил молчание, развернувшись к стене. В его движениях появилась нарочитая деловитость — он сосредоточенно водил фонарём по кладке, ни разу не взглянув в сторону Кастиэля, стараясь дышать ровно и не думать о том, какой вкус всё ещё жил на его губах. Они осматривали помещение, когда луч фонаря Кастиэля скользнул по полу в центре и замер. В углу, прислонённый к стене, стоял деревянный ларец — чужеродный в этой заброшенности. — Дин, — голос Новака стал тише, собраннее; в нём появилась та самая цель, ради которой они пришли. — Вот. Ларец был огромным — почти по пояс Кастиэлю, массивный, сработанный на совесть теми, кто когда-то спрятал его здесь. Тёмное дерево, почти чёрное в свете фонарей; тяжёлая медная оковка, покрытая за эти годы благородной зеленоватой патиной. Узоры покрывали его целиком — замысловатые, витиеватые, древние. На крышке, в самом центре, была восьмиконечная звезда, а вокруг — линии, образующие нечто похожее на карту или схему. Смысл ускользал, теряясь в причудливом переплетении символов. Кастиэль сделал шаг вперёд, потом ещё один. Рука сама потянулась к ларцу, но на полпути замерла. Что-то остановило его — инстинкт, древний и безотказный: не трогай. Не буди то, что спало здесь все эти годы. Дин замер у него за спиной, тоже не решаясь приблизиться. Кастиэль чувствовал его дыхание, слышал, как тяжело он дышит — так же, как и сам Кас. Под ложечкой разрастался холодный комок. Предчувствие, которое нельзя было объяснить, но невозможно игнорировать. — Кас, — голос Дина прозвучал ровно, но в нём чувствовалось напряжение. — Ты уверен, что хочешь открыть это? — Я приехал за этим, Дин. — Кастиэль обернулся к нему, и в свете фонарей его лицо казалось бледным. — Мой отец хотел, чтобы я нашёл. — Он сглотнул, бросив быстрый взгляд на ларец, потом снова на Дина. Пастор молчал несколько долгих мгновений. Предчувствие беды не отпускало его, но он заставил себя отступить и вместо этого медленно обошёл ларец по дуге, подсвечивая фонарём каждую деталь, каждую царапину на дереве. Потом кивнул — скорее себе, чем Кастиэлю, — и шагнул ближе. — Делай как знаешь. Новак наклонился, подсвечивая фонарём, и прочитал вслух, с трудом разбирая стёршиеся знаки: — 17.11.1944… — дальше шло слово, которое он не смог разобрать. Что-то короткое, но время и сырость сделали своё дело, оставив лишь смутное пятно. Дин подошёл ближе, вглядываясь в надпись, но покачал головой. — Думаю, это просто дата и место изготовления. Крышка была заперта большим замком. Кастиэль достал из внутреннего кармана куртки тот самый ключ, который годами хранился в стенах его дома. Он взглянул на Дина. Тот стоял рядом; фонарь в его руке освещал ларец целиком. В его глазах Кастиэль прочитал что-то, чему не мог подобрать названия — не страх, нет, скорее давнее, смутное беспокойство. — Открывай, — тихо сказал пастор. — Если уверен. Кастиэль перестал думать. Или думал, но где-то так глубоко, что голос рассудка уже не мог перекричать то, что тянуло его вперёд. Он вставил ключ в скважину — руки предательски дрожали. Потянул. Раздался глухой щелчок — старый, сухой, как выстрел в тишине. Крышка дрогнула. Он приподнял её на волосок, и из щели пахнуло — чем-то древним, горьковатым, тем, что хранилось здесь так долго, что успело забыть свет. Кастиэль перевёл дыхание и медленно поднял крышку. Внутри ларец был выложен тёмным бархатом, выцветшим за годы до пепельно-серого, но всё ещё хранившим мягкость. На этом ложе лежали массивные золотые слитки, а рядом — россыпь мелких икон, украшений, крестов. И среди всего этого великолепия — старинная папка, до отказа набитая пожелтевшими бумагами. Кастиэль протянул руку, но Дин перехватил его запястье. — Подожди, — голос пастора стал напряжённым. Он направил фонарь внутрь ларца. — Мне кажется, это доставит нам очень много хлопот… тебе особенно. — Но ведь это принадлежит мне, — упрямо ответил Кастиэль, не сводя глаз с содержимого. — Неужели это на самом деле золото? Голос его дрогнул, и, не в силах больше сдерживаться, он потянулся дрожащими пальцами к холодному металлу. Рука выхватила массивную цепь с огромным крестом. Дин проследил за движением, и лицо его стало жёстче. Такие кресты он видел лишь в семинарии — на иллюстрациях к учебникам по истории расколов. Они не имели никакого отношения к их церкви, и сам факт, что этот символ оказался здесь, среди золота и икон, заставил его внутренне сжаться. — Это христианский крест… — произнёс Дин, забирая украшение из рук Кастиэля. — Твоя семья имела отношение к православным? — Без понятия, Дин, — только и смог ответить Кас, прежде чем достал один из слитков и принялся рассматривать его. Он подсознательно прикидывал ценность. На глаз она переваливала за сумму, о которой он никогда не мог даже мечтать. — У меня нет слов от того, что я вижу, Дин… — произнёс Новак, словно в трансе, бросил слиток обратно и прислонился к холодной каменной стене. Дин некоторое время молчал, глядя в одну точку. Пальцы сжимали крест. Внутри эмоции сменяли одна другую — шок, неверие, тяжесть. Он только сейчас понял истину без сомнений: они нашли не просто клад. Они нашли то, что навсегда изменит их жизнь. Особенно жизнь Кастиэля. И явно — в худшую сторону. — Кас… — тихо, с трудом произнёс он, делая шаг ближе. — Я верю, что всё это тебе оставил отец. Но меня это пугает. Просто так ты не сможешь забрать это, даже если оно принадлежит тебе. В его голосе звучала та самая тяжесть, которая поселилась в нём с той минуты, как они открыли ларец. Кастиэль провёл рукой по лицу. Сердце бешено колотилось. Правда была на стороне Дина — он прекрасно это осознавал, — но оставлять всё здесь и уходить с пустыми руками не собирался. — Давай посмотрим всё, что тут есть, — прошептал он, не дожидаясь ответа. Он подсветил фонарём. Взгляд забегал по находке, выхватывая всё новые украшения, камни, оклады. Они выглядели настолько древними, что в них не было ни капли современности. Это лишь прибавляло ценности тому, что они нашли. Но папка с бумагами стала ещё одним удивлением. Он аккуратно достал её. — Дин, подсвети, пожалуйста, — попросил Кастиэль, откладывая фонарь в сторону. Луч фонаря в руках Дина лёг узким, жёстким пятном на пожелтевшие листы. Кастиэль опустился на корточки, раскрывая папку прямо на холодном земляном полу. Бумага оказалась разной: одни страницы — плотные, с едва различимыми водяными знаками и выцветшими печатями, которые когда-то придавали документам вес и законную силу; другие — дешёвые, неровно вырванные, с рваными краями, исписанные торопливым, нервным почерком, где буквы налезали друг на друга, а строчки съезжали вниз, будто рука писавшего дрожала или спешила. Кастиэль начал вытягивать листы один за другим, раскладывая их на камне, как карты в забытом пасьянсе. Первый документ оказался официальным, но написанным от руки. Плотная бумага с трудом разогнулась — время сделало её хрупкой, и на сгибе проступила тонкая сеть трещин. Печать в углу почти стёрлась, превратившись в смутное пятно, но очертания ещё угадывались: герб или вензель, что-то чужое, не здешнее. Текст был на языке, которого Кастиэль не знал, но, присмотревшись, он понял: немецкий. — Дин… по-моему, тут на немецком? — тихо спросил Кастиэль. Дин опустился рядом, склонился над листом, кивнул и сразу начал переводить вслух: — Двенадцатое апреля… принято пять, передано три… остаток здесь. — Он перевернул лист и продолжил, теперь медленнее, тяжелее: — Принято: восемь слитков. Передано: четыре. Остальное не учитывать. Ожерелье — четыре, передать — одно. Кастиэль слушал, и внутри него росло странное, липкое чувство, которому он не находил объяснения. Он вдруг заметил, что замер, почти не дыша, боясь пропустить хотя бы слово. Слова Дина падали в тишину подвала, и каждый новый лист, каждая новая запись делали находку всё более зловещей. Дин нахмурился, перечитывая последнюю строку. Почерк был до жути знакомым. В памяти начали всплывать образы, которые он пытался отогнать, но лишь встряхнул головой, не до конца веря тому, что подсказывала память. Он перевернул лист. На обороте ничего не было — только разводы от влаги и смутные отпечатки пальцев, навсегда оставшиеся на пожелтевшей бумаге. Дин выудил следующий лист — тоже написанный от руки и снова на немецком, но совсем другим почерком. Он прочистил горло, собираясь с мыслями, и продолжил переводить: — Третье мая. Иконы русские — три штуки. Крест — одна штука. Заберут через два дня, на третьем холме у реки… Дин сглотнул, пальцы дрогнули. Он лихорадочно перебирал бумаги, игнорируя официальные документы. Когда взгляд упал на очередную запись, по спине пробежал холод. Сомнений больше не оставалось: он узнал этот почерк. На глаза навернулись слёзы — от осознания собственной глубокой ошибки. Он сделал вдох и продолжил переводить, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Стефан, я сегодня не смогу принять товар. Встреча у третьего холма ровно в семь. Будь начеку. Там будет особо важная икона, которую мы обязаны продать за большие деньги. Но есть риски. Полиция уже ищет эту пропажу. Мы на этом заработаем целое состояние. Я верю, что ты справишься. Встречаемся здесь ровно в полночь. Пастор замолчал и сухо положил выцветший лист на пол. — Дин… что это всё значит? — голос Кастиэля был глухим. — Здесь есть надписи моего отца. Можно сравнить их с тем письмом, что он мне оставил. Но вот остальные… — Кас достал бумаги, где почерк отличался кардинально. Судя по последнему письму, становилось ясно: здесь был замешан ещё один человек. — Их было двое. И я понятия не имею, кто второй и чем они занимались. Дин опустил взгляд, и Кастиэль увидел, как его глаза наполнились слезами, но не мог понять почему. Дин резко выхватил бумаги у него из рук, лихорадочно собирая всё в кучу и засовывая обратно в папку. — Надо убираться отсюда. И побыстрее, — нервно бросил он, поднимаясь с земли и укладывая папку на место. Кастиэль молча смотрел на него. Они оба понимали: это не просто клад и не фамильные драгоценности. Это целая история, замешанная на больших деньгах и нарушении закона. Сомнений не оставалось. Но сейчас, глядя на то, как Дин торопливо засовывает бумаги обратно, Кастиэль понял другое: они лишь коснулись края того, что им ещё предстояло узнать. — Дин, это же не просто клад, правда? — глухо спросил Кастиэль. В голосе проступили тревога, тяжелое предчувствие и непонимание того, зачем отец завещал ему то, что казалось настолько опасным. — Решать тебе, Кастиэль, — твёрдо произнёс Дин. — Либо мы берём это с собой и навлекаем на себя проблемы. Либо ты оставляешь всё здесь и уезжаешь из деревни. Я советую второй вариант. — Нет, Дин. Я заберу это. Мне надо знать всё, чем занимался мой отец. Ведь это он завещал именно мне. Дин тяжело вздохнул. Несколько секунд он молча смотрел на Кастиэля, и в этом взгляде было то, что он вряд ли смог бы сказать вслух. Он понимал: жизнь прежней уже никогда не станет. Вера — в человеческое, в святость, которую он проповедовал и в которую верил все эти годы, — сейчас трещала по швам. Возможно, её и вовсе не существовало. Но Дин не был готов к этому разговору. Не здесь, не сейчас. Он хотел только одного: уйти. Чем быстрее — тем лучше. — Ладно, — сказал он, и голос прозвучал глухо, с хрипотцой. — Думаю, всё поместится в рюкзак, если мы его освободим. Он опустился на корточки и расстегнул клапаны. Руки двигались быстро, механически — вытащил еду, воду, верёвку, всё, что казалось важным ещё час назад, а теперь вдруг стало ненужным, лишним. Снаряжение легло на холодный каменный пол. Дин даже не взглянул на него, сосредоточившись на пустом рюкзаке, который теперь предстояло наполнить заново. Кастиэль молча опустился рядом. Он первым потянулся к папке с бумагами, поднял её, ощущая вес — не физический, другой, тот, что давил на плечи тяжелее любого груза. Передал Дину. Тот принял её, опустил на дно рюкзака плотно, ровно, чтобы не помялось. Потом настала очередь золота. Кастиэль брал слитки один за другим, перекладывая их из ниши. Металл обжигал пальцы холодом — таким, какой бывает только у того, что слишком долго лежало в земле, в темноте, забытое всеми. Каждый слиток тянул руку вниз, не хотел подниматься на свет, будто знал, что его место здесь, в этой сырой тишине. Дин принимал их молча, укладывая в рюкзак. Слитки ложились на дно, поверх папки, плотно притираясь друг к другу, и рюкзак с каждым разом наливался свинцовой тяжестью. Потом были иконы. Кастиэль доставал их осторожно, стараясь не смотреть в лики, что смотрели из темноты. Старая доска, потускневший оклад — всё это ложилось в рюкзак бережно, завёрнутое в ветошь, которую Дин нашёл среди выброшенных припасов. Дин укладывал их сверху, между слитками, чтобы они не бились друг о друга в дороге. Когда последняя драгоценность была уложена, оба замерли на мгновение, глядя на туго набитую сумку, на то, сколько всего они увозили с собой из этого подвала. Дин затянул последний клапан, и в этот момент Кастиэль замер. — Тихо, — выдохнул он. Рука Дина застыла на лямке. Звук донёсся с улицы. Сначала Кастиэль подумал, что показалось — ветер или старая часовня скрипит. Но звук повторился. Шаги. Кто-то ходил снаружи, снег хрустел под ногами. Дин выключил фонарь. Темнота навалилась сразу. Они стояли, не двигаясь, боясь дышать. Шаги то приближались, то удалялись, обходя здание. Потом стихли. А через мгновение раздались снова — ближе, тяжелее. Снег хрустел уже у самых стен. Кастиэль замер, чувствуя, как тишина в подвале стала слишком плотной, будто тот, кто снаружи, остановился и прислушивался. Они стояли в темноте, слыша только стук собственных сердец.