Молитвы грешников

Шаги снаружи таяли, утопая в морозной тишине. Тот, кто бродил наверху, либо понял, что здесь не один, либо просто устал ждать — звук уходил, растворялся, пока не стих совсем. Дин сильнее сжал пальцы Кастиэля, не отрывая взгляда от черноты над головой. Сердце колотилось где-то в горле, но он дышал ровно, контролируя каждый выдох, чтобы не выдать себя. Тишина сгустилась до предела. Они выдохнули одновременно — словно кто-то невидимый дал команду. Кастиэль нащупал фонарь, включил его, но тут же прикрыл ладонью: лишь тонкая полоска света, ровно столько, чтобы видеть лица друг друга. — Кажется, тихо, — шепнул Кас. Голос прозвучал глухо, приглушённо, будто даже говорить в полную силу было рискованно. Дин двинулся первым — механически, на автомате, повинуясь инстинкту, который кричал: выбираться. Взгляд прикипел к люку, к тому самому месту, откуда совсем недавно доносились чужие шаги. Он вслушивался, ловил каждый звук, но снаружи было пусто. Лишь где-то вдали скрипнула ветка под тяжестью снега да ветер прошелестел по крыше. — Собирай всё, — коротко бросил пастор. Он перекинул через плечо набитый рюкзак, натянул лямки и снова замер, прислушиваясь. Кастиэль поднял фонарь, направляя свет на лестницу. Тени заметались по стенам, и на мгновение обоим показалось, что там, наверху, что-то мелькнуло. Но нет — всего лишь игра света, отражённое напряжение, вытаскивающее призраков из темноты. Дин перехватил его взгляд и кивнул — коротко, резко. В этом движении читалось всё: пора, ждать больше нельзя. — Я первый, — шепнул он. Он начал подниматься медленно, проверяя каждую ступень, прежде чем перенести вес. Рюкзак тянул назад, сбивал равновесие, но пастор двигался уверенно, цепляясь свободной рукой за шершавые стены, за косяки, за любую неровность, способную дать опору. Ступени жалобно скрипели — каждый звук казался оглушительным, резал тишину, — но он продолжал лезть вверх, к выходу, туда, где сквозь щели уже пробивался морозный воздух, холодный и свежий, пахнущий свободой. Дин прислушался — тишина стояла такая плотная, что звенело в ушах. Он приоткрыл люк шире, выбрался наружу и тут же опустился на корточки, замирая. Фонарь сжимал в руке, но не включал — лишь вглядывался в темноту, сканируя каждый угол, каждый силуэт. — Иди, Кас, — выдохнул он одними губами. Кастиэль двинулся быстрее. Лестница протестующе застонала под его торопливыми шагами, но ему было всё равно. Единственное желание пульсировало в висках: выбраться, оказаться наверху, снова почувствовать, что они не заперты в этой сырой каменной ловушке. Дин подхватил его под локоть, помогая выбраться, и тут же набросил ковёр обратно на люк — торопливо, но стараясь, чтобы всё выглядело как прежде. Потом поднялся, взвалил рюкзак на плечо и кивнул в сторону выхода. — Пошли. Они двинулись, ступая осторожно, хотя каждая половица под ногами отзывалась глухим, тоскливым стоном. Дин толкнул дверь, впуская морозный воздух — запах снега, хвои и мокрой коры. Он выглянул наружу, обвёл взглядом пространство и только потом шагнул вперёд, пропуская Кастиэля за собой. Снег захрустел под подошвами — звук казался оглушительным после подвальной тишины. Но он был живым. Настоящим. Возвращал их в реальность. Они отошли от часовни на несколько шагов и только тогда позволили себе выдохнуть — глубоко, свободно, с облегчением, от которого заломило в груди. Напряжение отпускало, сердце замедляло бешеный ритм. Дин обернулся, вглядываясь в снег, пытаясь разобрать чужие следы, но вечерний свет был слишком скуп: ничего, кроме их собственной цепочки отпечатков, уходящей назад, к тёмному силуэту часовни. Ветер крепчал, завывая в вершинах сосен, срывал с ветвей снежные шапки и разбрасывал их белой пылью. Небо затянуло плотными облаками: тот редкий свет, что ещё час назад пробивался сквозь просветы, окончательно погас, оставив лес в густых, размытых сумерках. Снег повалил гуще, закручиваясь в воздухе холодными вихрями, залеплял глаза, заставлял щуриться, идти почти наощупь. Колючие снежинки били в лицо, холод пробирался под одежду, а тишина леса становилась всё более зловещей. — Как думаешь? Кто-то здесь был? — Кастиэль оглянулся через плечо. — Не знаю. В любом случае надо убираться. В лесу водятся дикие звери. — Что? — в голосе Новака проскользнула истеричная нота. Он резко развернулся. Дин поймал его взгляд. По губам скользнула улыбка — мягкая, тёплая, та, что могла согреть лучше любого костра. Она не обещала лёгкой дороги, но говорила: «Я рядом. Всё будет хорошо». — Не бойся. Справимся. Надо только не забыть второй рюкзак. Он развернулся и зашагал к входу в часовню, где оставил свою сумку. На ходу расстегнул клапаны, забрал из рук Кастиэля тот самый пакет, что не поместился в подвале. Ещё раз осмотрелся: взгляд скользнул по тёмным стволам, заснеженным кустам, едва угадываемой тропе, терявшейся в белой мгле. — Нам ближе пойти к хижине. А на рассвете направимся в деревню. Сейчас опасно углубляться в лес. Кастиэль молча кивнул, и они снова двинулись в путь. Снег валил всё гуще. Ветер гнал его в лицо, забивался за воротники, оседал на ресницах, превращая мир в белую зыбкую пелену. Тропа, которую Дин знал как свои пять пальцев, теперь едва угадывалась под свежим слоем снега, но он шёл уверенно — выбирал путь между стволами, огибал поваленные деревья, обходил глубокие сугробы с опытностью человека, не раз ходившего этими местами. Кастиэль старался не отставать. Рюкзак давил на плечи, усталость забиралась под кожу, оседала в мышцах, но он не жаловался — только сильнее сжимал лямки и переставлял ноги, проваливаясь в снег почти по колено. Вокруг стояла тишина особенная, зимняя — когда снег заглушает все звуки и кажется, будто лес замер, затаился, наблюдая из-за белой завесы. Ветер то стихал, давая передохнуть, то налетал с новой силой, завывая в вершинах, срывал с ветвей тяжёлые комья, которые с глухим стуком разбивались о землю в паре шагов от них. Дин шёл чуть впереди, то и дело оглядываясь на спутника, проверяя, не отстал ли. Они свернули с основной тропы, углубляясь в чащу, где деревья стояли гуще, образуя живой щит от ветра. Но и снег здесь оказался глубже, и идти стало изнурительнее. Дин замедлил шаг, выбирая путь осторожнее, то и дело останавливаясь, чтобы осмотреться, свериться с едва заметными приметами: старый пень, расщеплённый молнией; три сосны, выросшие из одного корня; камень, наполовину ушедший в землю. — Скоро будем, — бросил Дин через плечо. Голос звучал бодряще, хотя сам он чувствовал, как усталость наливает свинцом мышцы, а холод пробирается под одежду, заставляя двигаться быстрее, чтобы хоть как-то согреться. Снег пошёл ещё гуще, закручиваясь в плотные, непроглядные вихри. Кастиэль потерял спутника из виду на несколько долгих мгновений — только белая круговерть, только вой ветра. Но потом разглядел его силуэт впереди: тёмный, сгорбленный под весом рюкзака, но всё такой же уверенный, всё такой же надёжный, как скала. Кас ускорил шаг, догоняя, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. Вдруг Дин остановился, и Кастиэль едва не врезался в него. Пастор стоял, всматриваясь вперёд, и на его лице проступило облегчение — черты смягчились, напряжение отпустило плечи. — Пришли, — выдохнул он, указывая рукой в снежную пелену. Кастиэль прищурился и наконец увидел: тёмные очертания небольшой хижины, прилепившейся к скальному выступу. Почти занесённой снегом, но всё ещё стоящей, всё ещё хранящей обещание тепла и защиты. — Слава богу, Дин, — вырвалось у него с облегчением. Голос уже начинал дрожать — не от страха, а от пронизывающего холода, который добрался до самых костей. Дин обернулся, и по губам скользнула едва заметная улыбка. — Сейчас согреемся. Ещё немного, Кас. Он жестом подозвал идти дальше, и уже через несколько минут они стояли перед небольшим деревянным строением. Дин подошёл к двери, нащупал под навесом холодный ключ, провернул его в замке. Механизм щёлкнул, дверь со скрипом поддалась, впуская их в темноту, пропахшую сыростью, старой древесиной и забвением. — Заходи, — бросил он через плечо, пропуская Кастиэля внутрь, и следом втащил оба рюкзака, прикрывая дверь от вьюги. Сразу стало тише — вой ветра превратился в приглушённое нытьё где-то за стеной. Внутри царил полный мрак. Дин двинулся на ощупь туда, где по памяти должен был стоять стол. Пальцы нащупали подсвечник, чиркнули зажигалкой. Маленькое пламя разгорелось, разбрасывая по комнате тёплые, дрожащие тени, оживляя каждый угол. Это была одна большая комната. У стены притулился старый диван, застеленный одеялом. В центре стоял деревянный стол, рядом — два стула с резными спинками. В углу — почерневшая от времени печь-буржуйка, а рядом аккуратно сложенная поленница: дрова сухие, расколотые, ожидающие огня. Дин возился у печки: откинул заслонку, выгреб старый пепел. Замёрзшие, неуклюжие пальцы ломали сухие щепки, укладывая их на решётку. Кастиэль следил за каждым движением — за тем, как пламя зажигалки на миг освещало его профиль: острые скулы, сжатые в сосредоточенности губы. В этой крошечной комнате, где тишину нарушали лишь потрескивание огня да завывание ветра за стеной, дышать вдруг стало легче. — Садись, — кивнул пастор на стул, придвинутый ближе к печке. — Сейчас согреемся. Кастиэль опустился на жёсткое дерево, чувствуя, как дрожь постепенно отступает, а пальцы, отогреваясь, возвращают себе чувствительность. Дин подбросил ещё дров, прикрыл заслонку и только тогда позволил себе выдохнуть — прислонился спиной к стене, уставившись на пляшущие языки пламени. Мерцающие блики играли на его лице, в усталых глазах, на руках, которые всё ещё помнили тяжесть рюкзака и ледяной холод металла. Потом он словно о чём-то вспомнил, оттолкнулся от стены и направился в угол, где стояло ведро. Подхватил его, толкнул дверь — и в хижину ворвался морозный ветер, закружив над полом снежную пыль. Но Дин вернулся быстро, с грохотом захлопнув тяжёлую дверь. Ведро, наполненное доверху свежим снегом, он поставил на печь, придвинув поближе к огню. — Пусть греется, — сказал он, растирая ладони одну о другую. — Сейчас будет горячая вода. Согреешься быстрее. Снег в ведре оседал, подтаивал, и вскоре от него потянулся лёгкий пар, смешиваясь с теплом, разливавшимся от печи по маленькой комнате. Воздух становился мягче, влажнее — дышать в этой крошечной хижине делалось всё легче, будто она сама оживала от огня, от их присутствия, от того, что снова кому-то понадобилась. Кастиэль стянул куртку, повесил её на спинку стула. В комнате наконец стало по-настоящему тепло. Дин последовал его примеру, чувствуя, как жар проникает под кожу, вытесняя остатки холода из мышц и костей. Он подошёл к рюкзаку, развязал горловину, доставая припасы. На столе появилось варёное мясо, нарезанное крупными ломтями, — от него исходил пряный, насыщенный аромат, смешиваясь с дымком от печи. Рядом легли куски хлеба, чуть присыпанные снежной крупой, которая ещё не успела растаять. Дин выложил печенье и бутыль с водой, предусмотрительно захваченную из дома. Кастиэль смотрел на эту нехитрую снедь, и в груди вдруг стало тесно — от того, как просто и правильно всё это выглядело. Хлеб на столе, огонь в печи, вода, что уже начинала парить в ведре, — всё это было больше, чем просто еда или тепло. Здесь был тот человек, с которым хотелось делить все горести и радости жизни. — Кастиэль, давай поужинаем, потом надо будет принять душ, — Дин чуть улыбнулся, запнувшись на последнем слове. — Душа тут, конечно, нет. Но там, — он указал рукой за угол, где свисала тёмная ширма, — большой таз и всё для купания. — Было бы неплохо, — хрипло произнёс Кастиэль. Он присел за стол, помогая раскладывать еду. Сил на важные разговоры не осталось — разморённый теплом, он чувствовал себя расслабленным, будто тело наконец получило разрешение отпустить напряжение. Когда горячий травяной чай, заваренный Дином, прошёл по пищеводу, обволакивая изнутри мягким жаром, Кастиэль расслабился ещё больше. Приятная сытость разлилась по телу, унимая дрожь и возвращая ощущение реальности. Вода уже закипала на печке, когда Дин отправил в рот последний кусок отварного мяса, поднялся и принялся готовить купель. Он залил кипяток в огромный чан за ширмой, где уже стояла остуженная вода. Зажёг там свечу, освещая укромный уголок. На маленьком комоде было расставлено всё — от шампуней до зубной пасты. Дин невольно вспомнил, как обустраивал хижину, принося из дома разные нужные припасы. Часто он оставался ночевать здесь после сбора трав летом, когда не хотелось возвращаться в пустой дом. Это место будто было заряжено особой энергетикой — той, которой так не хватало в деревне. И сейчас пастор чувствовал странное облегчение, даже не учитывая, насколько тяжёлым оказался этот день. Насколько таинственным и разочаровывающим — из-за того, что пришлось узнать в сыром подвале. Но Дин не хотел думать об этом. Он откладывал все мысли на раннее утро, на завтрашний день, который ещё не наступил. Сейчас рядом был тот самый человек, с которым он был готов разделить не только одну постель и одну ночь, но и отдать всего себя без остатка. Принять его нежность и страсть, не боясь ничего.

***

Быстро ополоснувшись, Дин вышел из-за ширмы, по привычке выравнивая рясу, которую всё же надел на влажное тело, не решившись выйти в одном полотенце. Кастиэль лежал на диване, утонув в ворохе пледа. Бельё под ним было застелено с неестественной аккуратностью. На столе догорала свеча; её живое пламя дробило пространство на мягкие, текучие тени, а за спиной лениво потрескивали поленья в печи, наполняя комнату первобытным, согревающим уютом. Старый, продавленный диван сейчас казался центром вселенной. Пастор подбросил дров в огонь, задержался на мгновение, затем медленно опустился на край дивана. Пружины жалобно скрипнули, принимая его вес. — Тепло стало, — произнёс он глухо, с той хрипотцой, что рождается после долгого молчания, когда голос обретает особую, интимную бархатистость. — Хорошо у тебя тут, Дин, — прошептал Кастиэль. В ответ пастор слегка улыбнулся, окинул взглядом комнату и принялся расстёгивать пуговицы на рясе. Ткань послушно разошлась, открывая впадину между ключицами, затем широкую грудь. Стянув одежду через плечи, он остался в тонких брюках и белой рубашке, сквозь которую уже угадывался напряжённый рельеф мышц. Материя едва заметно вибрировала от каждого движения, обтягивая плечи, подрагивая на груди при каждом вдохе. Кастиэля накрыло волной дежавю. Вчера вечером он едва сумел унять собственное тело, проваливаясь в тяжёлый сон, но даже там не нашёл покоя: Дин приходил к нему — красивый, порочный, дразнящий, — но всегда оставался недосягаемым, ускользающим, как утренний туман. А сейчас объект всех его ночных терзаний сидел рядом, что-то рассказывал, но слова тонули в гуле крови, в тяжёлом, тягучем ритме, который отдавался где-то внизу живота. Кас не слышал ни звука. Он смотрел на широкую спину, обтянутую белой сорочкой, на профиль, очерченный танцующим светом огня, на пухлые губы, которые так и манили прикоснуться. Реальность вокруг распадалась на атомы, оставляя лишь одно навязчивое, всепоглощающее желание — дотянуться, провести пальцами по этой спине, почувствовать, как напрягутся мышцы под тканью, как перехватит дыхание у того, кто сейчас сидит так близко и в то же время так мучительно далеко. Дин замолк, спиной ощущая этот тяжёлый взгляд. Когда он обернулся, в зелени его глаз промелькнуло нечто похожее на предвкушение — дразнящее, от которого у Кастиэля внутри всё оборвалось. Плед полетел на пол. Кас подался вперёд, резко опускаясь на колени на диване за спиной пастора. Он слышал его дыхание — прерывистое, сбившееся, — видел, как по оголённой шее побежали мурашки от одного лишь приближения, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в край дивана. Руки легли на плечи сами собой. Сначала — кончиками пальцев, едва касаясь, пробуя ткань рубашки на ощупь, чувствуя, как под ней напряглись мышцы, как каждая из них замерла в ожидании. Дин вздрогнул мелкой, едва уловимой дрожью, но не отстранился. Наоборот — чуть склонил голову, подставляясь, обнажая длинную линию шеи. Это было приглашение. Откровенное. Кастиэль скользнул ладонями ниже, оглаживая грудь сквозь тонкую ткань. Пальцы нащупали твёрдый сосок, обвели его медленно, дразняще, чувствуя, как часто и сбивчиво заколотилось сердце Дина под его рукой, как каждый удар отдаётся в ладонь глухим, сильным толчком. От осознания того, что пастор — этот сильный, всегда держащий всё под контролем мужчина — дрожит и волнуется не меньше его самого, у Каса перехватило дыхание. Внизу живота разлился тягучий, горячий жар, заставляя податься ещё ближе, почти вплотную, ощущая, как его собственная плоть упирается в спину Дина сквозь тонкую ткань боксеров. Он наклонился к самому уху, обжигая кожу рваным дыханием, и выдохнул хрипло, надрывно, с мольбой: — Дин… можно? Пастор не ответил. Вместо слов он поднял руки, накрыл ладонями кисти Кастиэля и прижал их крепче к своей груди. Кас наклонился, приоткрытые губы коснулись шеи. Под ними задрожала кожа, дыхание того, кого он целовал, перехватило, превратившись в короткий, сдавленный всхлип. Кастиэль провёл ртом вверх, к изгибу уха, вбирая запах разгорячённого тела — пьянящий, смешанный с дымом свечи и древесной горечью. Дин выдохнул громко, прерывисто и откинул голову назад, на чужое плечо. Полностью открылся, позволяя всё. Пальцы Кастиэля скользнули ниже, принимаясь расстёгивать пуговицы на рубашке — одну за другой. Каждый новый дюйм обнажённой кожи он пробовал подушечками пальцев, не переставая водить языком по шее, вычерчивая влажные дорожки, заставляя пастора сжиматься и вцепляться пальцами в диван. Рубашка распахнулась, сползла с плеч. Кастиэль стянул её и отбросил в сторону, оставляя Дина в одних брюках — голого по пояс, с горячей, влажной от испарины кожей, с напряжёнными мышцами, перекатывающимися под ладонями, как тугие канаты. — Ты такой красивый, — вырвалось шёпотом, без контроля. — Совершенный… Вместо ответа Дин развернулся к нему, обхватил ладонями лицо и притянул к себе. Поцелуй начался мягко, едва ощутимо: губы скользили по губам с той нежностью, что порой оказывается сильнее любой страсти. Кастиэль замер, чувствуя, как тает в этом касании, как исчезают все слова и мысли. Остаётся только тепло. Только этот момент. Только чужой вкус — сладковатый, с оттенком травяного чая, от которого кружится голова. Дин отстранился первым, заглядывая в глаза. Кас выдохнул дрожаще, не сразу понимая, чего от него ждут. Но когда пастор чуть откинулся на спинку дивана, приглашая, приоткрывая пространство между своими бёдрами, всё стало ясно без слов. Кастиэль переступил коленями, разворачиваясь, и медленно опустился на него сверху. Бёдра сомкнулись вокруг талии, и он оказался сидящим на коленях Дина, лицом к лицу — так близко, что чувствовал каждое дрожание ресниц, каждый сбивчивый выдох. Ладони пастора легли на талию — широкие, горячие, сжимающие ровно настолько, чтобы не дать упасть, но оставляющие свободу двигаться и прижиматься теснее. Они замерли на секунду, глядя друг на друга. Кастиэль чувствовал, как напряжены бёдра под ним, как твёрдость касается его живота сквозь ткань, и от этого внутри всё переворачивалось, заставляя дышать чаще, глубже, почти задыхаться. — Это не сон? — выдавил он с нервной улыбкой. — Сон, — прошептал пастор, перехватывая его руку и переплетая пальцы. Голос стал низким, вязким. — Самый приятный сон. Он потянулся первым. Губы прошлись по скуле, по уголку рта, по подбородку, спускаясь к шее — туда, где бешено бился пульс под тонкой кожей. Кастиэль откинул голову со стоном — лёгким, горловым, полувздохом-полувсхлипом, — наслаждаясь тем, как язык Дина скользит по яремной впадине, как зубы едва прихватывают кожу, оставляя влажную дорожку, тут же вспыхивающую жаром. Руки пастора скользнули выше по голой спине, прижимая ближе, теснее, стирая последние сантиметры между ними, и Кастиэль отчётливее ощутил, как твёрдое упирается в его ягодицы, как напряглись мышцы под ним, как Дин сдерживается из последних сил. Он качнул бёдрами — медленно, пробуя, проверяя границы дозволенного. Дин застонал глухо, сдавленно, куда-то в ключицу, и этот звук разлился по телу горячей, обжигающей волной, заставляя нутро сжиматься, а пальцы — вцепляться в плечи, оставляя полумесяцы ногтей на коже. — Хочу тебя, — выдохнул Кас, снова качнувшись, сильнее, настойчивее, ощущая, как изнутри распирает желание. — Так, как никогда и никого. Он высвободил руку из сильной хватки Дина и с нетерпением принялся расстёгивать пуговицу на его брюках. Дыхание пастора тут же стало шумнее, поцелуи — хаотичнее, а бёдра сильнее подались навстречу. Пальцы дрожали. Молния поддалась с тихим шипением, и когда его рука проскользнула под влажные боксеры и коснулась живой, горячей плоти, Дин нетерпеливо прикусил мочку его уха. Стон вырвался наружу — низкий, горловой, почти болезненный. — Боже… Кас… Кастиэль ощутил под пальцами скользкую головку, пульсирующую, выступившую влагу, растёкшуюся по ладони, когда он сжал его у основания. Дин дёрнулся, выгнулся, пальцы впились в его бёдра, и этот звук — прерывистый, сбитый, полный отчаяния и желания — ударил под дых. Он провёл большим пальцем по головке, собирая влагу. Дин застонал громче, утыкаясь лицом ему в шею, кусая кожу, оставляя следы. — Ещё, — выдохнул пастор, и это слово прозвучало как мольба. — Кас, пожалуйста… ещё. Кастиэль сжал сильнее, ведя снизу вверх, чувствуя, как член пульсирует в его ладони, как пастор дрожит, как дыхание становится всё тяжелее, как бёдра начинают двигаться в такт его руке. Он замедлялся, когда ощущал, что Дин близко, и ускорялся, когда тот начинал жалобно стонать, срывая с губ отчаянные, хриплые звуки. Кастиэль сглотнул, чувствуя, как внутри разрастается маниакальное, почти болезненное желание — ощутить вкус, впитать, присвоить. Он демонстративно отпрянул, оставляя между ними холодную пустоту, которую тут же заполнило тяжёлое, разочарованное дыхание пастора. Кас не отводил взгляда — смотрел прямо в глаза, в потемневшие, влажные зрачки, и медленно, нарочито медленно провёл пальцами по влажной головке. Дин сглотнул, прикусывая нижнюю губу, и этот жест — такой простой, такой человеческий в своей утрате контроля — ударил Кастиэля сильнее любого прикосновения. Он чувствовал, как сок стекает по пальцам, как пахнет возбуждением, солью, телом — самим Дином. И когда он поднёс пальцы ко рту, вбирая их, слизывая влагу, мир схлопнулся. Вкус взорвался на языке — терпкий, солоноватый, живой. Кас застонал, не в силах сдержаться, и этот звук утонул в безумном взгляде Дина, который смотрел на него так, будто видел впервые, будто был готов разорвать его на месте от одного только этого зрелища. В следующую секунду Кастиэль сполз с его колен, оказавшись на полу. Холодные доски обожгли колени, но он не чувствовал ничего, кроме жара, разливавшегося в груди, кроме пульсации в паху, кроме этого одного, единственного желания. Трясущимися руками он схватил край штанов, болтающихся на бёдрах Дина, и стянул их вместе с боксерами — резко, нетерпеливо, почти срывая. Член Дина оказался перед ним — большой, скользкий от возбуждения, с упругой, набухшей головкой, блестящей в свете догорающей свечи. Кастиэль замер на мгновение, рассматривая, впитывая, чувствуя, как рот наполняется слюной, как внутри всё сжимается от желания прикоснуться, лизнуть, вобрать. Дин смотрел на него сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, кроме голодного, животного ожидания. — Ну же, — выдохнул пастор; голос сорвался, превратившись в хриплый, умоляющий шёпот. Кастиэль наклонился. Провёл языком по всей длине — от основания до самой головки, широко, размашисто, чувствуя, как под языком перекатываются тугие вены, как пульсирует горячая кожа. Дин выгнулся, вцепляясь пальцами в край дивана, и застонал — громко, отчаянно, не сдерживаясь. Кас лизнул снова, обводя головку, втягивая её в рот, ощущая, как она упирается в нёбо, как Дин дрожит, как его бёдра дёргаются навстречу. — Кас… Кас, боже… — голос пастора сломался, превращаясь в сплошной, бесконечный стон. Кастиэль взял его до отказа, до упора в горло. Каждое движение назад сопровождалось влажным, чавкающим звуком — слюна и предэякулят смешивались в неприличную, почти грязную симфонию. Каса передёрнуло от осознания, что он сам её создаёт; волосы на затылке встали дыбом, а низ живота скрутило так, что реальность поплыла. Глаза защипало. По щеке скатилась горячая, солёная слеза. Вторая замерла на ресницах. Дин заметил это. Наклонился, приподнял его лицо за подбородок и, не отрывая взгляда, провёл языком по скуле, вбирая солёную влагу. А потом жадно впился в губы — пробуя, кусая, не отпуская. — Не останавливайся, — прошипел он, обеими руками направляя его лицо обратно к паху. Голос ломался, превращаясь в хрип, в почти болезненную мольбу. — Пожалуйста… пожалуйста, не сейчас… Кас взял снова. Глубоко. До нёба, до спазма. Подавился — на секунду, рефлекторно, — и слёзы хлынули, заливая щёки, смешиваясь со слюной. Дин смотрел и, вместо того чтобы отпустить, надавил на затылок ещё сильнее, заставляя давиться дальше. — Терпи, — голос пастора превратился в низкий, сорванный шёпот, почти рык. — Терпи, мой хороший. Кас застонал — сдавленно, вибрацией на члене, — и бёдра дёрнулись впустоту, выгибаясь. Он кончил бы прямо сейчас, не касаясь себя, от восторга, от того, что Дин смотрит на него сверху вниз и в этом взгляде нет ничего, кроме тёмной, абсолютной власти. Собственный член уже болезненно пульсировал в боксерах; Кас на автомате двигал бёдрами — мучительно, неудовлетворённо, — но не мог оторваться от Дина. Язык работал сам: вбирал, облизывал, втягивал, впитывая сочащуюся смазку. Не выдержав, рука всё же скользнула вниз, сжимая собственную плоть через влажную ткань — грубо, отчаянно, почти больно. Он застонал — глухо, сдавленно, прямо на члене пастора, — и этот звук вибрацией разлился по телу Дина, заставляя того выгибаться, вцепляться в волосы Каса ещё крепче, заставляя скулить от смеси накала и удовольствия. — Кааас… — Дин не договорил. Слова утонули в стонах, в том безумии, которое захлёстывало их. Кастиэль чувствовал, как низ живота стягивает тугим, неумолимым узлом. Ещё немного — и он кончит прямо здесь, на коленях, с членом Дина во рту. Так грязно. Так порочно. Так правильно. Но Дин остановил его. — Тш-ш-ш, — выдохнул пастор низким, хриплым голосом. Он потянул Кастиэля за волосы, заставляя поднять голову, и Кас увидел его глаза — тёмные, влажные, с расширенными зрачками, в которых плескалось что-то животное и одновременно нежное. — Иди сюда. Он потянул его наверх, на диван, и Кастиэль без слов подчинился. Колени дрожали, тело горело. Дин опрокинул его на подушки, накрывая собой. — Люблю, — прошептал он на выдохе, и это признание обдало жаром. Губы Дина стали жадными: они впивались в его рот, слизывали собственный вкус с его губ, скользили по закрытым векам, по скулам, по щекам, оставляя влажные дорожки, которые тут же остывали на разгорячённой коже. Кас дрожал от каждого прикосновения, ощущая себя податливым, текучим, размягчённым — разум отказал. Он лишь выдыхал в ответ на каждое касание губ, и каждый выдох отзывался где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться чаще, а низ живота — выкручиваться в уже болезненной судороге. — Дин, — выдохнул он, и имя прозвучало как молитва, как стон, как единственное слово, оставшееся в его рассыпающемся сознании. Пастор спустился губами ниже: к шее, ключицам, груди, животу. Здесь он задержался. Губы скользнули по напряжённым мышцам пресса, язык провёл по ложбинке, жадно вбирая выступивший пот, слизывая соль с разгорячённой кожи. Кастиэль выгнулся, пальцы вцепились в чужие плечи. А пастор, не отрывая рта от его тела, потянул край боксеров — сначала с одного бедра, потом с другого. Кас с нетерпением приподнял бёдра, помогая, и через секунду ткань полетела на пол. Дин не поднял головы. Он скользнул губами ещё ниже — туда, где член Кастиэля стоял твёрдый, влажный от возбуждения, прижатый к животу. Пастор провёл языком по всей длине — от самого основания до головки, широко, размашисто, чувствуя, как под языком бьётся пульс, как напрягаются бёдра, как Кас издаёт звук, похожий на всхлип. Дин лизнул снова, обводя головку, вбирая выступившую влагу, и на мгновение замер, держа его во рту — неглубоко, лишь пробуя языком, наслаждаясь вкусом, растягивая мгновение, пока тот не застонал от нетерпения. А потом так же медленно отстранился, позволяя собственному дыханию обжигать мокрую кожу. Кастиэль смотрел на него сверху вниз расширенными зрачками, с приоткрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова — только смотреть, только дышать, только ждать. Затем пальцы пастора скользнули между ними, сжимая оба члена вместе. Кастиэль громко всхлипнул, чувствуя, как твёрдое и горячее соприкасается с его собственным, как влага смешивается, растекаясь по пальцам и животу, делая скольжение влажным, липким, почти непристойным. — Смотри на меня, — прошептал Дин. И Кас, как в бреду, раскрыл глаза, встречая его взгляд — пьяный и одновременно молящий. Дин двигал рукой ритмично, сжимая их вместе, с каждым движением усиливая давление, заставляя прогибаться, хватать ртом воздух. Кастиэль чувствовал, как напряжение нарастает, как низ живота стягивает тугой пружиной, готовой лопнуть в любую секунду. Он не отводил взгляда, смотрел в глаза Дина, в которых плясали отблески огня, и ощущал, как каждое движение, каждое касание приближает его к той сладкой пропасти, где нет ничего, кроме них двоих и этого бесконечного, мучительного наслаждения. — Хочу больше с тобой… — голос Дина дрогнул, сломался. — Когда вернёмся домой… Я хочу… Кас, я хочу трахнуть тебя. Можно? Скажи, что можно. Скажи, что ты тоже хочешь меня… Кастиэль кивнул, не в силах ответить словами, не в силах остановить дрожь в теле. Это уже была не просто дрожь — тело жило отдельно от разума, тело, которое требовало только одного: ещё, больше, пока они оба не рассыплются на атомы. Дин ускорился, и стоны стали громче, прерывистее, смешиваясь с тихим, влажным звуком, рождавшимся где-то между ними. Кастиэль ощущал пульсацию члена Дина на своём — и мир схлопывался до этой ладони, до этих пальцев, до этого бесконечного, мучительного наслаждения. — Кончай для меня, — выдохнул пастор, и голос его сел, превратившись в хрип, в котором слышалась мольба. — Пожалуйста… кончай со мной, Кас. Я сейчас… я на грани… я хочу с тобой… Дин сжал их вместе так сильно, что Кастиэль вскрикнул — от резкой смеси боли и удовольствия, от того, что между ними не осталось ни воздуха, ни стеснения. Только плоть. Только жар. Только пульсация, бьющая в унисон. Кастиэль на мгновение расслабился, перестал сдерживать себя, отпускаясь с протяжным стоном, с именем Дина на губах. Крик сорвался — громкий, отчаянный, почти болезненный. Его накрыло с головой, волна за волной — ослепляюще, оглушающе, выбивая из лёгких весь воздух. Он выгнулся, до синяков вцепляясь в плечи Дина, ногтями впиваясь в кожу, оставляя следы, чувствуя, как семя выплёскивается на их животы, на чужие пальцы. Дин последовал за ним через секунду — или через вечность, Кастиэль уже не мог понять — с тихим, сорванным звуком, похожим на всхлип. Он прижался лбом к его лбу, выдыхая горячо, сбивчиво, теряя себя в этом моменте, когда не осталось ничего, кроме них, — ничего, кроме пухлых, покусанных губ напротив, кроме громких выдохов, смешавшихся воедино. — Ах… — отчаянно выпустил воздух пастор, ослабляя хватку и впиваясь в губы Кастиэля усталым, но жадным поцелуем. Его рука всё ещё медленно двигалась — мокрая, липкая, горячая. Дин поднял ладонь, окроплённую семенем — своим и чужим. Разомкнул поцелуй и, словно в тумане, провёл языком по пальцам, следя за тем, как расширяются зрачки Кастиэля, сбивается дыхание, а с раскрасневшихся губ срывается то ли вздох, то ли всхлип. Язык неторопливо скользил между пальцами, собирая белёсую влагу — медленно, со вкусом, обводя каждый сгиб, не пропуская ни капли. Губы пастора лоснились, становясь влажными и блестящими. — Ди-и-н… — проскулил Кастиэль; вышло жалко, протяжно, с надрывом. Он потянулся вперёд, возвращая губы Дина в свои, и ощутил на языке вкус — терпкий, солоноватый, живой, их общий вкус безумия. Поцелуй стал грязным и влажным, с прикусами, от которых нижняя губа пульсировала. Кастиэль вцепился в чужие плечи, оставляя всё новые красные полосы от ногтей. Дин зарычал в поцелуй — от боли, от удовольствия, оттого, что они оба ещё не насытились. Тело отбивало послеоргазменную дрожь — мелкую, судорожную, от которой стучали зубы и сводило пальцы на ногах. Кастиэль не мог остановиться, не мог выровнять дыхание, не мог понять, где заканчивается он и начинается Дин. — Спасибо, — сорванно прохрипел пастор. — Спасибо тебе за то, что я снова ощутил, что жив… что снова чувствую… Он прижался лбом ко лбу Кастиэля, и они дышали вместе — тяжело, рвано, в унисон. Свеча догорела до конца. Комнату поглотила тьма. Но им не нужен был свет — они знали друг друга на ощупь, на вкус, по звуку дыхания. И этого было достаточно.

***

Рассвет мягко просачивался через маленькое окошко, но холод уже начинал пронизывать тело. Дин разлепил веки и ощутил на груди чужую голову. Он сглотнул, не сразу понимая, что происходит, и чуть приподнялся. На губах сама собой появилась улыбка: он вспомнил, что целую вечность не просыпался ни с кем, не обнимал по ночам, не прижимал к груди — и в сердце не разливался этот необъяснимый жар. Мысли вернули его к тому, что случилось между ними; сердце неосознанно ускорило бег, по коже побежали мурашки. Дин аккуратно высвободил руку из-под головы Каса и заботливо укутал его в одеяло. Не обращая внимания на пронизывающий холод, он закинул в печь остатки дров и, натянув рубашку и брюки, ушёл за ширму. Там он умылся ледяной водой — дыхание на миг перехватило. Поставив на печку турку для кофе, Дин замер, прислонившись плечом к косяку, и посмотрел на Каса. Он смотрел, как одеяло обтекает его тело, как ровно поднимается и опускается спина. Затем взгляд скользнул выше — к шее, к бледной коже у самого края ворота. Там темнел засос. Багровый, с синевой, ещё свежий — его. Оставленный ночью, когда губы сами нашли это место, когда Кас изгибался под ним, а пальцы вцеплялись в лопатки, и не было сил остановиться, не было сил сдерживать свои порывы. Дин снова сглотнул. Сердце пропустило удар, по коже вновь прошли мурашки — уже не от холода. Он провёл ладонью по лицу, усмехнулся каким-то своим мыслям и подошёл к печке. Кофе закипал, рассвет за окном розовел. Дин налил горячий напиток, сел за стол и придвинул к себе тот самый рюкзак, в котором лежало нечто, заставившее его усомниться в собственном прошлом и в том, во что он свято верил. Руки сами собой расстегнули молнию. Не обращая внимания на ценность содержимого, он достал папку с бумагами и разложил всё на крепкой деревянной столешнице. Пастор хаотично перебирал документы, снова и снова вглядывался в них, перечитывал пометки на полях, выискивал что-то новое — и каждый раз лишь крепче утверждался в своих догадках. Он сделал глоток кофе, и перед глазами всплыл первый месяц после семинарии. Тогда, ещё не окрепший в вере, он молча слушал и вникал в каждое слово своего наставника — пастора Алиана, в которого верил безоговорочно. Тот учил многому: например, что честность и лёгкая душа — первое, что нужно для служения в церкви; что ложь никогда не работает во благо и лишь утяжеляет душу перед Небом и Господом. Дин верил. По крайней мере, старался стать похожим на человека, в чьей вере не сомневался никогда. Никогда — до вчерашнего вечера и до сегодняшнего утра, когда он наконец смог убедиться, чьи пометки красовались в этой папке. Это был его наставник. Человек, который пособничал Стефану. Пособничал не истине и не вере, а лжи — той стороне, где каждое действие имело цену, а каждый поступок был кражей. По щеке пастора скатилась слеза — от осознания всей тяжести реальности. От того, что в его окружении не осталось людей, которых он мог бы считать праведными. Он всегда думал, что лишь он один — в облачении, но живущий во грехе. Однако правда оказалась иной: пошлой, местами даже болезненной. Там, вдали, его ждала одинокая церковь, где для прихожан он считался «святым» — тем, кого слушают, кому верят, кого считают воплощением непорочности. Но истина скрывалась куда циничнее. В деревне стояло старое деревянное здание, именуемое церковью, — место, которое, казалось, даже сам Господь покинул давно. Дин уткнулся лицом в ладони, чувствуя, как горячие капли стекают между пальцами, как дрожат плечи — от холода, от отчаяния, от этой вывернутой наизнанку правды, которую он не просил, но которая обрушилась на него всей тяжестью. Рядом, на столе, лежали бумаги — свидетельства чужой лжи и двуличности. А где-то за спиной, на старом диване, спал человек, ворвавшийся в его жизнь, разрушивший все стены и запреты. Тот, кто сегодня был здесь, рядом, но — явно ненадолго. Взгляд метнулся к драгоценностям, к так называемому кладу, за которым приехал Кастиэль. Ценности нашлись; задерживаться в деревне больше не имело смысла, да и опасность была не за горами. Дин понимал: для Кастиэля нет иного пути, кроме единственного, самого логичного — исчезнуть так же быстро и неожиданно, как он появился, не привлекая внимания, пока тот, кто украл карту, не узнает о пропаже. Эти мысли выедали сильнее всего, особенно сейчас, когда он по-новому познал счастье — в близости, в страсти, понял, как хрупка тропинка от простого секса к тому, что зовётся любовью. Он вытер лицо рукавом и глубоко выдохнул, чувствуя, как холодный воздух режет лёгкие. Рука сама потянулась к кофе — уже остывшему, горькому, как мысли, роившиеся в голове. Сделав глоток, он не ощутил вкуса и снова уставился в бумаги. Слова прыгали, строки расплывались, но он заставлял себя читать, вникать, запоминать. Каждая новая запись, каждая пометка на полях вонзалась под кожу, оставляя кровоточащие раны предательства. Дин закрыл папку, убрал её в рюкзак и застегнул молнию. Затем встал, подошёл к дивану и остановился, глядя на спящего Кастиэля. Он протянул руку и коснулся пальцами его щеки. Кастиэль поёжился и приоткрыл глаза. — Ди-и-ин… — сонно прошептал он и тут же резко приподнял голову с подушки. — Привет, — Дин присел на край дивана. — Кофе стынет. Нам пора в деревню. — Да-а… сколько времени? — Точно не скажу… но, если судить по рассвету, — ближе к пяти. Кастиэль провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и кивнул. В его глазах мелькнуло что-то тревожное — воспоминания прошлой ночи накрыли мгновенно, заставив вздрогнуть. Но он взял себя в руки, заставил себя улыбнуться. — Ты уже определяешь время по солнцу? — Приходится. Он хотел добавить что-то ещё, но Кастиэль вдруг притянул его ближе. Дин подался вперёд, чтобы удержать равновесие, упёрся ладонью в подушку рядом с головой Каса. Лёгкая сорочка сползла вниз по его руке, открывая запястье. И Кастиэль увидел. Тонкие, белёсые линии — одни ровные, другие рваные, третьи накладывались друг на друга. Он не успел испугаться — лишь коротко, хрипло выдохнул, и его пальцы сами накрыли это запястье раньше, чем Дин успел отдёрнуть руку. — Дин… что это? Пастор сглотнул. По лицу мелькнуло волнение, и он всё же отдёрнул руку, машинально поправляя ворот рубашки. — Это всего лишь далёкое прошлое, — коротко обронил он и уже собрался встать, но Кастиэль приподнялся и ловко перехватил его за запястье. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Кас не отпускал — напротив, сжал руку крепче, затем постепенно ослабил хватку и провёл большим пальцем по шрамам: раз, другой, словно размышляя о чём-то тяжёлом. И тогда пастор выдохнул. — Долгая история. Обещаю рассказать тебе. Но не сейчас. Нам правда пора идти. — Хорошо, — только и ответил Кастиэль. Он отпустил запястье Дина, но ещё несколько секунд смотрел на то место, где темнели рубцы. Затем запустил пальцы в его волосы и потянул к себе. — Иди сюда. Я хочу, чтобы ты знал, — прошептал он, касаясь губами шеи священника короткими, частыми поцелуями. — Мне было так хорошо с тобой. Так хорошо, что… я понял. Точно понял. Я люблю тебя. Шёпот разнёсся по тихой хижине, смешиваясь с прерывистым дыханием и влажными, глубокими поцелуями — напоминанием о прошлой ночи. Дин сжал пальцами грудь Кастиэля. Признание легло на душу теплом, но Кас всё продолжал водить губами по его шее, по скуле, и пастор снова начинал терять контроль. Мысли рассеивались. По телу разливалась тягучая, сладость, перемешанная с беспокойством, о которой он говорил всего минуту назад. Рубашка неприятно натянулась, давя на плечи. Хотелось снять её. Снова ощутить голую кожу. Снова провалиться в забытьё — без мыслей, без боли, без документов, без страха за завтрашний день, без обязательств. Там, где нет ничего. Только он и Кастиэль. Но сейчас нужно было ехать в деревню. Провести мессу. Эта мысль давила на сердце тяжёлым грузом. Дин нехотя отстранился, впившись взглядом в чуть влажные губы. — Надо идти, Кас. Новак сглотнул, но не разжал пальцев на затылке пастора. Мысли кружились — липкие, назойливые. Увиденное оставило осадок: он увидел другую сторону священника, ту самую боль, что мелькнула в его глазах при словах о прошлом. Кастиэль хотел вычеркнуть всё, кроме них двоих. Оставить только то, что было между ними.