Молитвы грешников

Возвращение в деревню ощущалось странно. На плечах Кастиэля висел рюкзак, набитый драгоценностями, но внутри разрасталось необъяснимое чувство, будто он нёс динамит, готовый взорваться и смести всё вокруг. Каждый шаг по знакомой тропе отдавался в позвоночнике глухой болью, каждый скрип снега под ногами казался чужим, неправильным. Рассказ Дина о прошлом напрочь выбил веру в человечество. Кастиэль не мог даже представить, какое бремя годами нёс обычный деревенский пастор, насколько болезненным мог оказаться тот первый опыт, если он сотворил всё это с собой. Мысленно он проклинал не только того бесчестного человека, но и брата — того самого, с кем был знаком лично. И тут его словно осенило: вот она, причина их плохих взаимоотношений, то, что тянулось сквозь годы и ощущалось даже на расстоянии. А следом пришло самое тяжёлое осознание — какой глубокой на самом деле могла быть связь между Дином и Элджеем. Это понимание угнетало ещё сильнее, разрастаясь ревностью, жалостью, злостью, отчаянием. Всё клокотало в душе одновременно, и текущее положение дел ничуть не улучшало ситуацию, а наоборот — утяжеляло её в разы. Когда они свернули к церкви, Дин остановился и огляделся. Улицы были пусты — ни души, ни единого звука; только ветер гулял между домами, поднимая снежную пыль. Пастор коротко выдохнул — с облегчением. Кастиэль понял: они успели. Успели до того, как деревня проснётся, до того, как кто-нибудь заметит их и начнёт задавать вопросы. — Успею переодеться, — словно про себя прошептал он, направляясь к своему дому. Кастиэль погрузился в собственные мысли и не заметил, как они добрались до крыльца. Очнулся лишь от щелчка замка: Дин отворил дверь, и из прихожей вылетел Сердечко — с восторженным визгом, пулей, с бешено колотящим хвостом. Пёс кинулся под ноги, принялся лизать ладони, прыгать, требуя внимания. Кас машинально погладил его по загривку, потрепал за мягким ухом, но взгляд оставался отсутствующим. Он занёс рюкзак на кухню, водрузил его на табурет, стянул куртку и бросил на спинку стула. Дин уже хлопотал у печи: подкидывал поленья, раздувал угли, заставляя пламя чавкать и лизать чугунные бока. В комнате постепенно распространялось тепло — но оно казалось чужим, фальшивым, неспособным пробраться под рёбра и согреть там, где сейчас было пусто и холодно. Переодевшись, Кастиэль аккуратно отнёс одолженный у пастора комбинезон в ванную. Дина нигде не было видно — как и Сердечка. Он бросил взгляд на часы: до мессы оставалось около получаса. Значит, они успеют выпить по чашке кофе и позавтракать. Напиток был разлит по стаканам. Кас по-хозяйски нарезал бутерброды, расставил всё на столе — и в этот момент скрипнула дверь. Дин вошёл — уставший, бледный, с тенями под глазами, — и на секунду его лицо тронула тёплая, усталая улыбка. — Спасибо, — бросил он, вешая куртку на крючок. — Самое то. Дин ополоснул руки, даже не переодеваясь, и опустился на стул рядом с Касом. В комнате запахло кофе и уютом — которого в этом доме, пожалуй, никогда раньше не водилось. — Знаю, сейчас не время, — неуверенно начал Кастиэль, сжимая пальцами горячий стакан и чувствуя, как жар просачивается сквозь кожу, разливается по запястьям. — Но я, правда, не понимаю. Почему Сэм не поддержал тебя? Пастор отпил глоток кофе, и по его лицу расползлась слабая улыбка. — Кас, мы договорились больше не касаться этой темы. — Да, прости. Просто я… мне трудно это переварить и отпустить, — с горечью выпалил Кас. — Так не должно было быть. Пастор поставил чашку. Нежелание возвращаться к этому разговору повисло между ними — осязаемое, тяжёлое. Кастиэль без слов понял этот взгляд: жгучий, местами суровый. Он опустил глаза — и на этом разговор был исчерпан. — Клад будут искать, — после недолгой паузы сменил тему Дин. — И сейчас это самое опасное. Эти люди, кто бы они ни были, уже знают, что ты их опередил. — Думаешь, там всё-таки кто-то был? — Кастиэля скрутило изнутри тугим узлом. — Думаю, да, — Дин поднял на него взгляд. — И ты прекрасно понимаешь, к чему это приведёт. Повисла тишина, пропитанная треском поленьев в печи и их сбивчивым дыханием. Кастиэль чувствовал, как внутри расползается что-то ледяное. Мысли путались, но одна, самая отчётливая, вырвалась наружу прежде, чем он успел её придушить. — Мне что, надо уехать? — вырвалось резко; голос дрогнул, предательски надломившись на последнем слоге. Дин замер. Пальцы, стиснувшие стакан, побелели. Он не поднимал глаз, уставившись в чёрную глубину кофе. — По сути… ты приехал за наследством, — голос стал чужим, безжизненным. — Ты его получил. — А как же ты?.. Как же мы, Дин? Я не смогу сейчас действовать по старому сценарию! — отчаянно бросил Кастиэль, наблюдая, как Дин медленно поднимается из-за стола и на ходу надевает куртку. Только теперь Кас заметил: на пасторе всё ещё была вчерашняя ряса — чуть испачканная снизу, влажная от талого снега. Он даже не думал переодеваться. — Дин, — позвал Кас, но тот не обернулся. — Прости, — глухо бросил он, не разжимая челюстей. — У меня месса. И тебе правда нужно подумать. О своей безопасности в первую очередь. — Мы же вернёмся к этой теме? — нерешительно добавил Кас. — Да, Кас. Поговорим вечером. Дверь приоткрылась, впуская клубы морозного пара, и Дин шагнул наружу, оставив за спиной запах кофе, печное тепло и Кастиэля, застывшего с недопитым стаканом в руках и взглядом, прикованным к закрывшейся створке. Он шёл к церкви, чувствуя, как глаза застилает влага, а внутри закипает то самое, до жути знакомое, давно похороненное ощущение потери — невыразимое, удушающее. Кулаки сжались до хруста, ногти впились в ладони, заставляя двигаться вперёд, не оборачиваться, не кричать. Выходило паршиво. Кас думал так же, как и он, — и это казалось самым логичным. Забрал золото, прекрасно понимая, какую беду навлекает на их головы. Значит, был готов всё решить единственным способом: просто уехать. Сделать то, что изначально и задумывалось. Пастор отворил дверь церкви. Внутри витал запах ладана, воска и старого, пропотевшего за десятилетия дерева. Но это не трогало. Впервые за всё время служения он ощутил пустоту — не ту привычную, когда храм пустует, а другую: выжженную, мёртвую, безвозвратную. Он ступал по половицам, и каждый шаг отдавался глухим эхом, разлетался под сводами и возвращался обратно, напоминая: здесь он один. Совсем один. Дин скользил взглядом по стенам, подсвечникам, алтарю — по всему, что когда-то наполняло сердце теплом, смыслом, верой. И не чувствовал ничего. Ни былой благодати, ни умиротворения, ни той тихой радости, что всегда накрывала при входе. Всё умерло. Испарилось. Растворилось в этом морозном утре, в промозглости, в слезах, которые он отказывался выпускать. Он опустился на колени перед алтарём, но не смог выдавить ни слова. Только смотрел на распятие, на лик Христа и чувствовал, как внутри застывает нечто важное, как сердце каменеет, превращаясь в ледышку. Думал о том, что это, наверное, и есть настоящая смерть — не когда останавливается дыхание, а когда душа перестаёт верить. В людей. В себя. В то, что у всего есть причина. В тех, кто всё это время помогал не сдаваться. Он снова ощутил себя шестнадцатилетним мальчишкой, которого обманули, бросили, втоптали имя в грязь. Снова захлестнуло то самое одиночество, что приносит с собой отчаяние и полное нежелание жить дальше. Он вновь почувствовал себя сломленным, будучи уже взрослым мужчиной, спустя столько лет. Слеза скатилась по щеке, и Дин не стёр её. Так и замер с закрытыми глазами, сжимая подаренные Кастиэлем чётки. Тем, кто подарил ему крылья, воскресил из пепла, — но по горькой иронии сам же их обрезал. Не действиями, не словами, а самим фактом происходящего. Пастор не сразу обернулся на звук открывшейся двери, затем шагов и приглушённого шёпота, разлетевшегося под сводами. Он сглотнул, сделал глубокий вдох, поднимаясь с колен, и вытер слёзы тыльной стороной ладони. Обернувшись, увидел почти тех же людей, что и в прошлый раз. Несколько прихожан смиренно сидели на скамьях в ожидании мессы. В ожидании того, что сильный, волевой пастор начнёт свою речь, поможет им пережить душевный кризис, поддержит словом. Ни секунды не сомневаясь в том, насколько он сам сейчас сломлен и как отчаянно нуждается в утешении, которое никто не может ему дать. Дин выпрямился, одёрнул рясу — ту самую, мятую, неглаженую. Провёл ладонью по лицу, стирая последние следы слабости, и медленно направился к амвону. Каждый шаг давил тяжестью, будто ноги налились расплавленным свинцом, будто пол под ним был не деревянным, а вязким, засасывающим в бездну. Он поднялся на возвышение, положил чётки на край, провёл кончиками пальцев по шершавой поверхности, впитывая холод и неровности старого дерева. В голове не осталось ни одной молитвы, ни одной готовой фразы — только звонкая пустота, только гул в ушах, только неподъёмная тяжесть, расплющившая плечи. Он поднял взгляд на прихожан. Женщина в тёмном платке, старик с корявой клюкой, молодая пара. Они смотрели на него с надеждой, с терпением, с той самой верой, которой у него самого не осталось ни крошки. И Дин осознал: он не может сказать им правду. Не может признаться, что тот, кого они считают почти святым, несколько минут назад рыдал в пустом храме, сжимая чётки, подаренные мужчиной, с которым он всю ночь забывал о сане, о долге, о том, что такое стыд и смущение. Мужчиной, который уже мысленно паковал вещи. Не может сказать, что алтарь, перед которым они склоняют головы, давно стал для него просто куском бездушной древесины. Он открыл рот — и слова полились сами. Не из груди, не из души, а из механической памяти. Те самые, заученные до хрипоты, правильные, отточенные годами повторений, пока вера ещё теплилась. Они вылетали ровно, спокойно, без единой запинки. И только он сам слышал, как мёртво они звучат. Как нет за ними ни жара, ни света, ни той необъяснимой силы, что раньше заставляла людей плакать и улыбаться одновременно. Дин вещал, а краем глаза следил за стрелками часов, отмеряя минуты до спасительного финала. Ему было плевать на количество прихожан, на то, что деревня начинала демонстративно отворачиваться от пастора. Сейчас его не волновало ровным счётом ничего. Он просто выполнял долг — тот самый, который превратился в каторжное бремя всего за одни чёртовы сутки.

***

Когда церковь наконец опустела, Дин выдохнул — медленно, словно выпускал из груди всё, что копилось последние мучительные минуты. Пальцы сами потянулись к воротнику рясы, ослабляя хватку ткани, и он почувствовал, как воздух свободнее хлынул в лёгкие, но внутри легче не стало. Только апатия, которую хотелось заполнить лишь одним человеком. Снова ощутить его жар, забыться, раствориться без остатка. Он уже собрался покинуть храм, когда дверь со скрипом отворилась. Пастор удивился, увидев Стеллу, которую редко замечали в церкви. Она приблизилась, и на её лице блуждала скромная улыбка. — Здравствуй, пастор Дин, — тихо произнесла она, склонив голову. — Я ненадолго. — Здравствуйте. Хотите исповедаться? — Ой, нет, что ты, — засуетилась женщина, теребя край платка. — Я… я хочу поговорить с тобой. Дин взял с алтаря чётки и медленно спустился по деревянным ступеням. Указав на ближайшую скамью, он присел рядом. — Я слушаю. — Даже не знаю, с чего начать, святой отец. Мне, право… неловко. Дин сдвинул брови, заметив, как дрожат её пальцы. Он осторожно коснулся её руки — легонько, утешающе, сжал на мгновение. — Не стоит. Мы в стенах храма, и наш разговор никуда не уйдёт. Будьте уверены. — Это я знаю, Дин… пастор Дин… — Она замолчала, подбирая слова, и священник не стал давить. Он понимал: люди не всегда могут раскрыться сразу. Им нужно время, тишина, пауза, чтобы мысли перестали метаться и улеглись ровным слоем. Он ждал, глядя на мерцающие свечи, на тени, плясавшие по стенам. — Ладно, — выдохнула Стелла. — Скажу как есть. Дин, по селу расползлись очень плохие слухи. Я тебя знаю с детства — и твою семью, и семью Кастиэля тоже. — Она резко замолкла, уловив, как дрогнули черты его лица. — Не могу молчать. Вы мне как дети, понимаешь? Священник медленно поднял на неё глаза. Голос его звучал ровно, но слишком тихо — так говорят, когда боятся сорваться: — И что же говорят? — После пожара люди разнесли, что ты и Кастиэль… странно близки. Я современная женщина, мне не с руки судить… — Что вы имеете в виду? — голос Дина сел до хрипоты. Пальцы до хруста сжали деревянные зёрна чёток. — Ты был сам не свой тогда, когда вынес его из огня. И, как поговаривают, ты его обнимал. Так, как не должен был… Стелла замолчала, изучая лицо священника. Дин не проронил ни слова. Он помнил тот миг — когда Элджей коснулся его руки, тихо напоминая, что они не одни. — Из-за этого люди не ходят на мессу? — спросил он ровно. — Да, пастор Дин. Люди разделились. Большинство — против. Но есть и те, кто верит в тебя. Священник усмехнулся, опустив голову. Он смотрел на чётки, на побелевшие пальцы. Лгать он не собирался — не сейчас, не перед человеком, пришедшим с открытым сердцем. Но и выворачивать душу был не готов. — Стелла, если ты ждёшь от меня покаяния, его не будет, — горько усмехнулся он. — Твои слова я услышал. Мне жаль, что люди приняли доброту к Кастиэлю за нечто другое и перестали ходить в церковь. — Дин, ты же понимаешь, насколько наши люди привиты к таким вещам, — она опустила голову. — Наверное, ты помнишь, что мой сын… — Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Он живёт с мужчиной. И я привыкла. Он от этого не перестал быть моим сыном, Дин. — Я знаю, Стелла, и никогда не сказал о тебе худого слова. — Я знаю, Дин! — Она подалась вперёд, и скамья под ней жалобно скрипнула. — Пойми меня правильно в том, что сейчас скажу. Ты рано надел на себя рясу. Очень рано. Ты молодой, в тебе столько жизни! А Кастиэль… — Женщина улыбнулась — мягко, почти по-матерински — и коснулась его руки, лежавшей на подлокотнике. — Он не плохой. Дин ощутил, как щёки вспыхнули жаром. Он резко отдёрнул ладонь и опустил взгляд на стёртые доски пола. Наверное, впервые в жизни он не мог найти слов для ответа. Тот самый миг, когда врать не хотелось, а правду произносить было страшно до одури. В этой тишине, под высокими каменными сводами, он чувствовал себя совершенно голым — без рясы, без сана, без той брони, которую носил годами. — Стелла, спасибо за разговор, — голос прозвучал глуше, чем хотелось бы. — Я учту то, что ты сказала. Я не вправе затыкать всем рты и завязывать глаза. Человек волен видеть и говорить что угодно. Но Господь говорит нам… — Дин… — Она перебила мягко, без злости. — Я пришла к тебе не как к пастору, а как к человеку. Я не требую ответа, а просто предупреждаю. Она ещё раз коснулась его руки — мимолётно, почти невесомо, только кончиками пальцев — и поднялась со скамьи. — Будь осторожен, Дин. — Она поправила пальто, собираясь уходить, и уже с порога бросила, не оборачиваясь: — И помни: наша деревня не готова принимать нововведения. Пастор ничего не ответил. Он смотрел вслед её удаляющейся фигуре, с горечью отмечая про себя: он снова наступил на те самые грабли. Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком. Дин остался один. В темноте, под сводами, где больше не мерцал свет. Он смотрел на алтарь, на едва различимый крест и с ужасом понимал: рушится всё, что он выстраивал годами. И он не знал — сможет ли собрать этот выдуманный мир заново и, главное, хочет ли.

***

Самым трудным для Кастиэля было свыкнуться с произошедшим и принять решение, которое резало его жизнь на две равные части. После разговора с Дином он не стал дожидаться его возвращения и не стал прятаться в деревне. Он не вынес бы провести эти часы в четырёх стенах, в одиночестве, когда тревога душила со всех сторон. В итоге он всё же решил пойти в свой дом — оглядеться, выветрить из головы лишнее и заодно взять немного белья. Внутри оказалось тихо. Слишком тихо. Дом встретил привычным холодом и мрачностью, будто даже стены шептали, что ему здесь нет жизни. Серый свет едва пробивался сквозь замёрзшие окна, оставляя на полу длинные, размытые тени. Где-то в углу мерно тикали часы. Кастиэль некоторое время бесцельно бродил по комнатам; шаги глухо стучали по старым доскам, и этот звук казался чужим — будто по дому ходил не он, а кто-то другой. Мысли тянулись медленно и тяжело. Зачем всё это было нужно? Зачем он так безжалостно разрушил собственную жизнь? Разве та ноша, что хранилась у пастора дома, и вторая часть из банковской ячейки стоили того? Сейчас он готов был поклясться, что нет. Он отдал бы всё это добро за покой — покой рядом с человеком, которого искренне полюбил. Без предрассудков и сомнений. С тем, с кем прошлая ночь казалась раем на земле. Но прошлые ошибки не собирались сдавать назад и не давали ему долгожданного покоя: всё это оказалось лишь временным утешением. Настоящее поджидало на каждом шагу — в каждом тиканье часов и каждом стуке в дверь. Он резко повернул голову в сторону коридора. Стук повторился. По коже пробежал холодный, липкий ток, заставляя волосы на затылке зашевелиться. Кастиэль сглотнул — в горле пересохло. Он медленно двинулся к двери, вспомнив, что не запирал её, но внутренний инстинкт заставил сделать шаг назад. Будто тело знало раньше разума: за порогом — не добро. Дверь со скрипом распахнулась сама. Холодный ветер ударил в лицо. Кастиэль окаменел: он потерял не только способность двигаться, но и сами мысли. Глаза расширились, впиваясь в фигуру на пороге. Высокий темноволосый мужчина в чёрной куртке переступил порог его дома и аккуратно прикрыл за собой дверь. На его лице скользнула до жути знакомая улыбка — мягкая, вкрадчивая. — Ну что, здравствуй, Кастиэль. Хриплый голос вернул Новака в сознание; он прокашлялся, но звук вышел сдавленным. — Артур? — удивлённо вырвалось у него. — Рад, что признал, дорогой. — Что… что ты здесь делаешь? — В голосе Кастиэля проскользнула паника, а взгляд автоматически метнулся к прикрытой входной двери. — Даже не обнимешь? — колко бросил Артур, делая шаг ближе. — Не ожидал, да? — Ты сам знаешь ответ, — Кастиэль взял себя в руки, и голос стал твёрже. — Если честно, я соскучился. Хоть ты и редкостная тварь, — Артур будто выплюнул эти слова, но на тонких губах снова скользнула та же улыбка. — Как ты меня нашёл? — Плохо спрятался. — Мне не о чем с тобой говорить. Я спешу. — Куда же? Ты у себя дома, — с ехидцей бросил мужчина. — И ещё: у нас много нерешённых вопросов, не находишь? Он подался вперёд, перехватил Кастиэля за запястье и резко притянул к себе, не давая опомниться, а затем с силой впечатал в ближайшую стену — та глухо отозвалась на удар. — Какая же ты мерзкая тварь, Кастиэль Новак, — процедил Артур. Кастиэль дышал через раз, с трудом; взгляд карих глаз обжигал до глубины, а дыхание и запах чужого одеколона ударили в ноздри. Попытка вырваться из цепких рук оказалась тщетной — Артур сжал запястья ещё сильнее, всем телом придавливая его к стене. — Что молчишь? Не знаешь, как оправдаться? Или думал, что я тебя просто так отпущу, не дав наказания за то, что ты со мной сделал? — Пусти… — Отпущу. Я не такая тварь, как ты, Кастиэль. Но только после того, как вернёшь мне всё, что принадлежит мне: начиная с того, что ты вынес из моего офиса, и заканчивая кладом. — У меня твоего ничего нет! — Заткнись, паскуда! — резко заорал он. — Из-за тебя я безвылазно проторчал в клинике! Из-за тебя, тварь, я потерял свою компанию и теперь должен конкурентам такие суммы, что тебе и во сне не приснятся. Я готов одним взмахом убить тебя, Кастиэль, лишь бы такое говно, как ты, не существовало на этой планете. По-хорошему прошу — верни мне всё до последнего цента. Иначе тебе не жить. Я уничтожу тебя, Новак. — Ты и так уничтожил меня, Артур! — выплюнул Кастиэль, всё ещё пытаясь высвободиться, но чем больше он старался, тем сильнее оказывался в тисках чужих рук. — Я всего лишь изменил тебе с никчёмной проституткой, которая для меня ничего не значила. А ты значил. И что я получил взамен? Ты обокрал меня, пытался убить, и я чудом остался жив. — Я не пытался тебя убить, это произошло случайно! — Случайно? — Артур не повышал голоса, и это было страшнее крика. — Случайно в моём офисе появился пропан? И случайно моё тело выжжено и покрыто шрамами? Кастиэль только сейчас обратил внимание на рубцы, что виднелись на шее и уходили вниз, под горловину серого свитера, — неровные, стянутые, розоватые следы. Он помнил, как занёс тот баллон в офис вечером, когда никого не было. Поставил под стол, открыл вентиль и перед этим зажёг свечу в ванной офиса, прекрасно осознавая, что вскоре произойдёт взрыв и пустой офис разлетится в щепки, оставив владельцу огромные проблемы. Тогда он не мог предположить, что Артур вернётся в офис той ночью. Уже будучи дома, он получил звонок из госпиталя, куда доставили пострадавшего. Кастиэль остался в шоке. Прибыв в больницу и убедившись, что мужчина жив, он поспешно собрал вещи и покинул город без оглядки, выкинув сим-карту в холодном туалете поезда. — Мы квиты, Кастиэль. Пожар за пожар. Но ты выжил, — с неким сожалением бросил Артур. — Правда, я надеялся на другой исход. — Так это ты… — Только между нами. Артур слегка ослабил хватку, но не отпустил — перехватил удобнее, заломил руку Кастиэля за спину и прижал его боком к холодной стене; дышал тяжело, рвано, но контролируемо. — Если честно, я иногда тосковал по твоему телу, — голос Артура прозвучал сухо, почти равнодушно. Он прижался к Кастиэлю всем телом, уткнулся лицом в его шею, жадно втянул запах и неожиданно провёл языком от ключицы к челюсти. Новак внутренне сжался, но попытка вырваться снова провалилась. — Отвали… — прошипел он, зажмурившись. — С каких пор я тебе неприятен? — голос прозвучал у самого уха, вызывая неконтролируемые мурашки. Одной рукой Артур схватил его за лацкан кофты и со всей силы рванул к себе. Ткань треснула. Кастиэль ахнул от боли в затылке — натянутая материя впилась в кожу. Он попытался ударить коленом, но Артур среагировал быстрее: резко сжал его запястья, вдавил их в стену и навалился всем телом. — Раньше ты был более страстным, — процедил он, ещё сильнее стягивая уже порванную ткань на груди Кастиэля, и припал губами к его шее, оставляя грубые поцелуи и укусы, но вдруг замер. Взгляд скользнул ниже — к бледной коже у самого края ворота, где темнели следы: багровые, с синевой, ещё свежие, чужие. Чьи-то засосы. Артур отодвинулся ровно настолько, чтобы посмотреть Кастиэлю в лицо. — Это ещё что? — обронил он тихо. — Да пусти ты, чёрт! — выкрикнул Кастиэль и со всей силы оттолкнул Артура. Тот от неожиданности качнулся назад, но быстро восстановил равновесие. На его лице не осталось и следа прежнего наигранного спокойствия: глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Он смотрел на Кастиэля так, будто видел его впервые, и это новое зрелище ему явно не нравилось. — Щенок, — тихо процедил Артур, с ленцой, от которой по спине пробежали мурашки. — Решил зубы показать? Кастиэль рванул к выходу — к двери, к спасительной щели между косяком и холодным воздухом снаружи, но Артур схватил его за плечо и резко развернул к себе. Новак попытался вывернуться, вцепиться в чужую руку, сбросить хватку, но пальцы Артура вгрызлись в ткань, сминая её вместе с кожей. — Пусти! — выкрикнул Кастиэль и замахнулся свободной рукой, целя в лицо, но Артур оказался проворнее: уклонился и ответил ударом. Удар пришёлся в скулу Кастиэля — резкий, жёсткий. Голова мотнулась в сторону, перед глазами вспыхнули белые искры. Он не удержал равновесия, ноги подкосились, и он рухнул сначала на колено, а затем завалился на бок, больно ударившись плечом о пол. Он попытался встать, но сверху уже навалилось тело Артура. Ещё один удар пришёлся по лицу, руки прижали его к полу — жёстко, без зазора. — Так это правда? — голос прозвучал откуда-то сверху. — Ты замутил с местным святошей? Это он тебя так разукрасил? Кастиэль не ответил — только дёрнулся, пытаясь сбросить чужое тело. Он заскрёб ногтями по полу, вцепился в щель между половицами, но Артур был тяжелее, злее, крепче: он придавил его бёдра коленями, лишая опоры и возможности двигаться. — Пусти, урод! — выдавил Кастиэль, и голос сорвался на хрип, пропитанный ненавистью и страхом. Артур не обратил внимания. Он вцепился в ворот куртки и резко рванул вверх, приподнимая Кастиэля и заставляя смотреть в глаза. Ноздри раздувались, дыхание било в щёку — горячее, прерывистое, с запахом табака. — Освящённого тела захотелось? — процедил Артур, и в голосе мелькнула настоящая, неприкрытая злоба. — Помазанного боженькой? — Не твоё дело… — прошипел Кастиэль, пытаясь отвернуться, но пальцы Артура впились в подбородок, разворачивая его лицо обратно. — Я тебя спрашиваю, — каждое слово он выплёвывал отдельно, тягуче, с присвистом. — Он тебя трахал, да, сука? Кастиэль снова дёрнулся — из последних сил, исступлённо: локоть врезался в чужое плечо, колено попыталось ударить в пах, но Артур перехватил и это движение, придавив ногу обратно к полу — резко, с болезненной силой. — Уймись… — прошипел Кастиэль, чувствуя нарастающее головокружение. — Я отдам тебе твоё золото! Просто исчезни из моей жизни… Но Артур уже не слышал или не хотел слышать: его пальцы грубо расстёгивали пуговицу на чужих джинсах и тянули ткань вниз, сминая её вместе с кожей. Кастиэль почувствовал, как холодный воздух коснулся низа живота, и по телу прошла судорога — отвращения, страха и бессилия. — Золото? — Артур усмехнулся, не поднимая головы. — Золото никуда от меня не денется. Он навалился сильнее, одной рукой прижимая Кастиэля к полу, другой продолжая стягивать джинсы ниже. Новак бился под ним — дико, отчаянно, но Артур будто не замечал этих движений: он был глух ко всему, кроме собственной злобы и похоти. — Расскажи мне, — протянул он, перехватывая руку поудобнее, — как он с тобой? Вот так? Артур накрыл ладонью его пах поверх серых хлопковых боксеров, сжал пальцами — грубо, без зазора — и начал водить рукой вверх и вниз, через ткань. Мерно, давяще, с каждым движением сминая тонкую материю. Кастиэль застонал под ним, сердце готово было вырваться, голова кружилась ещё сильнее от ударов, а отчаяние сжало внутренности. — Ненавижу тебя, — выдавил он, и голос сорвался до хрипа. — Пусти… — А то что? — Артур наклонился ниже, дыша прямо в шею. — Пожалуешься святому отцу? После такого он в твою сторону даже не посмотрит. Так что лежи смирно и получай удовольствие. Кастиэль дёрнул бёдрами, пытаясь сбросить чужую руку, но Артур только сильнее прижал его к полу, раздвинул коленом ноги. Омерзение подкатило к горлу плотным, горячим комком. Он зажмурился, потом распахнул глаза — и в этот момент, на грани тошноты и слепой ярости, его взгляд скользнул в сторону. Недалеко, у самой стены, лежала деревяшка — тяжёлый обломок доски. Один её край был рваным, острым, другой — широким и плотным, как рукоять. Он начал тянуться к ней медленно, осторожно. И в какой-то момент Артуру показалось, что тот даже расслабился в его руках, перестал трепетать. — Нравится, да?.. — прошипел Артур. — А теперь перейдём к более глубоким ласкам. Чужая рука нырнула в боксеры. Кастиэль резко дёрнулся, ощутив прикосновение холодных пальцев к своей плоти, и в этот миг — от отвращения, от страха, от последнего отчаянного импульса — он рванулся в сторону, к деревяшке, сжал пальцами твёрдый шершавый обломок, подтянул его к себе, будучи уверенным, что держит крепко, и со всей силы ударил Артура в голову. Звук был глухим и влажным. Артур охнул, качнулся в сторону, и хватка ослабла; пальцы разжались. Кастиэль вывернулся, оттолкнул его — чужое тело рухнуло набок. Он вскочил на ноги, всё ещё ощущая сильное головокружение, лихорадочно застегнул джинсы — пальцы не слушались, пуговица никак не попадала в петлю, но он справился — и отступил к стене, пятясь и не сводя глаз с распростёртого тела. Кровь — тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете — потекла по виску мужчины, собираясь в лужицу на полу и растекаясь по щелям между половицами. Кастиэль замер. Он стоял в паре шагов, сжимая в онемевших пальцах тяжёлый обломок, который теперь блестел влажным, алым. Дыхание сбилось, сердце пропустило удар, потом ещё один, а затем заколотилось где-то в горле, мешая дышать, мыслить, смотреть на то, что он сделал. Несколько долгих минут он пытался восстановить дыхание, просто смотрел на безжизненное — как ему казалось — тело. — Артур? — голос прозвучал еле слышно. — Эй… Чёрт, нет… нет, нет! — панически выдохнул Кастиэль, глядя на свои окровавленные руки. Он отбросил обломок в сторону — тот с глухим стуком покатился по полу, оставляя за собой красный след. — Чёрт… — он прижал ладони к лицу, ещё сильнее пачкая щёки кровью, и судорожно выдохнул. В ушах шумело, пол под ногами качался, а на полу у его ног лежал человек, которого он только что ударил — может быть, насмерть. Он сделал шаг к неподвижному телу, и рука сама потянулась к шее Артура, чтобы нащупать пульс. Секунды тянулись бесконечно — две, три, пять. Ничего: ни толчка, ни биения под подушечками пальцев, только холодная влажная кожа и липкая кровь. Новак замер, чувствуя, как мир рушится: это был край всей его жизни, его свободы, его судьбы. Мозг отказывался соображать, и он действовал на автомате: подхватил с пола куртку, которая сползла с него во время драки, натянул её, не попадая в рукава, и выбежал на улицу. Первым делом осмотрелся по сторонам — никого, только снег, только тишина, только ветер, который гнал позёмку по пустой улице. Он, не раздумывая, пошёл к дому пастора, почти бежал, проваливаясь в сугробы и не чувствуя холода. Сейчас он убегал не от кого-то — он убегал от себя и от своих мыслей, которые прорывались в реальность в голове, твердя: надо вернуться, надо оказать первую помощь, надо… Но внутри холодело ещё сильнее при воспоминании об обездвиженном теле, распластанном на полу в луже крови. Он почти ворвался в дом пастора, не обращая внимания на скулёж Сердечка, который вертелся под ногами, чувствуя напряжение гостя. Первым делом Кастиэль забежал в ванную комнату, включил свет и замер перед зеркалом: на него смотрел чужой человек — разбитая губа уже начинала опухать, превращаясь в синюшный валик, под глазом расплывался фиолетовый синяк, а лицо было в крови. Чужой крови. Он с трудом открутил кран и сунул ладони под струю воды. Тёплая вода обожгла замёрзшие пальцы, смешиваясь с кровью и растекаясь розовыми разводами по раковине. Кастиэль оттирал руки, сжимал их, растирал, пытаясь смыть с себя всё — и эту липкую красноту, и то, что он только что сделал, но вода стекала, а чувство вины оставалось, въевшееся под кожу. Он выключил кран и огляделся — взгляд упал на рулон туалетной бумаги на полке. Пальцы дрожали, когда он оторвал несколько слоёв и начал вытирать лицо, осторожно промокая разбитую губу. Бумага намокала, превращалась в кашицу, пачкалась кровью, а он отрывал новые куски снова и снова, пока лицо не стало чистым — только синяки остались, напоминание о том, что это было реальностью. Он вышел из ванной, бросил скомканную бумагу в ведро и прошёл в комнату. Машинально вытер руки о штаны — не потому, что они были мокрыми, а потому что тело всё ещё действовало на автопилоте, пока сознание отчаянно пыталось догнать реальность. Сердечко семенил следом, заглядывал в глаза, но Кастиэль не замечал собаку. Взгляд остекленел, прошёл сквозь предметы — та знакомая диссоциация после тяжёлой травмы, когда мозг защищается, безжалостно отключая эмоции. Он направился к шкафу, где оставил свою сумку, и вытащил из неё паспорт — бездумно, не отдавая себе отчёта зачем. Просто вцепился в корочку, как в единственную вещь, которая ещё давала иллюзию контроля.