Молитвы грешников

Дин сидел на тёплом ковре у печки, облокотившись спиной о диван. Рясы на нём уже не было — только тонкие штаны и бесформенная футболка, выцветшая до серого. Печка гудела низко и ровно, дрова потрескивали с ленивой размеренностью. Кас устроился между его ног, прислонившись спиной к чужой груди. Дин обнял его, уткнувшись носом в макушку. Одна ладонь легла поверх свитера, на грудь, вторая — на живот. Давно перевалило за полночь, но сон не шёл. Эти два дня после разговора с Адамом и полученного письма Дин ходил сам не свой — растерянный, молчаливый, и при каждой возможности прижимал Каса к себе: чтобы ощутить родной запах, насладиться близостью, убедиться, что это всё ещё есть. Он не знал, что делать дальше. Проще было скинуть рясу и спрятаться от мира, который, как никогда прежде, ополчился против него. Кастиэль всё чувствовал. Он тактично молчал — но не сегодня. За вечер это был уже второй разговор, и голос звучал заметно твёрже. — Дин. Расскажи, что происходит. — Мелкие неприятности, не бери в голову. — Дин крепче притянул его к себе. — Завтра не смогу прийти. Но я принёс тебе всё необходимое на пару дней. Кастиэль чуть приподнялся, покосившись на пастора. — Говори, что случилось. — Кас… — Дин закатил глаза. — Я получил письмо из патриархата. Просят приехать. — Чёрт. — Кас напрягся, отодвинувшись. — Это из-за меня, ведь так? — Кастиэль. Какая разница. Поеду, узнаю — ничего страшного. Новак горько усмехнулся, взъерошил волосы. — Дин, не надо так. Ты относишься ко мне как к хрусталю. Я не сломаюсь, чёрт возьми. Не надо меня жалеть. По сути, я сам вогнал тебя в это дерьмо — а ты даже боишься рассказать о проблемах, которые сам же и устроил. — Ладно, Кас. — Дин ответил намеренно спокойно. — Только прежде хочу напомнить: твоей вины здесь нет. Всё, что я делал, — лишь потому, что сам этого хотел. И хочу. Пастор накрыл его руку своей ладонью, чуть сжал и продолжил ровно: — Мне надо ехать. Выслушать, что скажут. Думаю, это дело рук Кроули: он требовал выдать тебя, а в случае отказа грозился моим прошлым. До этого приходила Стелла — рассказала, что после пожара, когда я тебя вытащил, по деревне поползли слухи. Обо мне и о тебе. Якобы я вёл себя несдержанно. — Дин опустил взгляд. — А пару дней назад я узнал, что мой брат Адам расстался со своей девушкой. Её семья поверила этим слухам и не хочет видеть его рядом с их дочерью. Вот и всё, Кас. То, что я не хотел говорить. И знаешь почему? Не потому, что не доверяю. А потому, что я в такой яме, что не понимаю, за что хвататься и что исправлять. А хочется — всё. Особенно то, что касается тебя и Адама. Но я уже не знаю — как. — Почему тогда ты снова приходишь сюда? — надрывно произнёс Кастиэль. Он не смотрел в глаза священнику — не мог, не хотел, чтобы тот снова увидел его слабость, его слёзы. — Потому что не могу без тебя. — Дин пожал плечами — просто, почти беспомощно. — Мне страшно без тебя. Страшно за тебя. — Он провёл ладонью по лицу. — Я буду продолжать приходить, Кас. Я что-нибудь придумаю. Нам нужно время. Надо понять, что будет с Артуром: что он расскажет про тебя, а что — нет. Мы не знаем, как он поступит, когда придёт в себя. Вот тогда и можно будет что-то решать. Горькая усмешка скользнула по губам Новака. — Спасай себя, пастор, а не меня. — Он впервые взглянул Дину в глаза, помолчал секунду и добавил тише: — Дин. Я хочу избавиться от золота. Пастор нахмурился, не понимая, к чему ведёт собеседник, удивляясь резкой смене темы. — Отнести обратно. Закопать там же, где ему и место. Оно какое-то проклятое. Я не хочу всего этого. Я хочу… Он резко замолк. Дин снова притянул его в объятия — не торопя, не требуя продолжения. — Приеду из города — решим всё. Обещаю. И с золотом тоже. Раз решил избавиться — так и сделаем. Дин смотрел в пустоту: взгляд скользил по стене, ни за что не цепляясь. И вдруг понял — он устал говорить. Устал обещать в пустоту. Слова не спасали, не затыкали ту дыру в груди, что разверзлась за последние дни, медленно поглощая тепло, надежду, всякую веру в то, что завтра принесёт что-то лучшее. Он хотел ощущать Кастиэля не просто дыханием рядом, не просто взглядом — а кожей, мышцами, костями. Хотел быть настолько близко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра сомнения. — Пошли на кровать, — тихо сказал он. Поднялся, протянул руку, помогая Касу встать. Дин отстранился и стянул футболку — ткань скользнула вверх, открывая бледную в полумраке кожу, — следом и штаны. Он не отводил взгляда от Кастиэля, пока тот делал то же самое. Смотрел без тени смущения: на каждый мускул, на каждую тень, залёгшую в ложбинке между ключицами; следил за движением чужих рук, медленно, почти дразняще освобождавших тело от одежды. Когда Кастиэль остался в одних боксерах, взгляд пастора неторопливо прошёлся по всей его фигуре — от широких плеч до узких бёдер, от выступающих рёбер до тёмной дорожки волос, уходящей за резинку. Внутри разливался жар — густой, вязкий, тягучий. Ему нравилось то, что он видел. Ему нравился сам Кас — не только в порыве страсти, хриплой и безрассудной, но и вот так: в этой спокойной, почти нереальной красоте, что поднимала внутри шторм и оставляла истому на коже. Когда их взгляды встретились, Кастиэль улыбнулся — мягко, чуть лукаво. Подошёл ближе, обнял за талию, прижимаясь всем телом, и провёл губами по ключицам — едва касаясь. — Ты так смотришь, — игриво обронил он. — Нравишься ты мне… — отозвался Дин, прикрывая глаза. — Ого. А я думал, между нами нечто большее, — Кас улыбнулся в кожу, перебираясь губами к шее. — Это гораздо больше… Мне нравится твоё тело… — Дин запнулся, ощутив, как чужие губы впиваются чуть сильнее. — Люблю твою душу, — договорил он, подаваясь навстречу, не перехватывая инициативу, позволяя вести, позволяя растворяться. Кастиэль улыбнулся. Его губы вновь скользнули по шее — уже смелее, с нажимом, оставляя влажную дорожку от уха до плеча. Пальцы вжались в поясницу, притягивая ближе, стирая последний зазор между их телами. Дин выдохнул глубже, запрокинул голову, и руки сами легли на чужие плечи — горячие, живые. — Тогда покажи, — прошептал Кас прямо в ухо. — На языке тела. Дин медленно открыл глаза. Встретил взгляд напротив — тёмный, внимательный, без тени насмешки, с одним лишь ожиданием — и потянулся к его губам. Кожа горела. Воздух между ними стал плотным, почти осязаемым, когда их рты встретились — не впервые, но будто заново. Дин почувствовал, как чужие руки скользят ниже, сжимают, тянут за собой. Шаг, второй — и диван мягко принял их вес, тихо скрипнув пружинами. Кастиэль оказался сверху. Он устроился на бёдрах Дина — уверенно, почти лениво. Ладони легли на грудь, прямо поверх сердца, которое билось так часто, что, казалось, вот-вот вырвется наружу. — Нравится позиция? — хрипловато спросил Кас, наклоняясь вперёд и медленно проводя ладонями от груди к ключицам, задерживаясь на шее, касаясь пульса. — Кто-то сегодня игривый, — заметил пастор, и его руки легли на чужие бёдра. Он провёл большими пальцами по внутренней стороне, чувствуя, как дыхание становится глубже, а возбуждение всё заметнее оттягивает тонкую ткань серых боксеров. — Стараюсь держаться, — прохрипел Кас, — но с тобой не выходит. Пастор перехватил его руку — ту, что нахально потянулась вниз, — и усмехнулся. — Тебе помочь сегодня с выдержкой? — Что ты задумал, пастор? — голос Каса осел до хрипоты. Дин слегка откинул голову на подушку и сглотнул, когда Кастиэль едва заметно качнулся — притираясь, скользя, дразня. — Кааас… — выдохнул он сквозь зубы, вцепляясь в чужие бёдра. — Будь сверху сегодня. Голос надломился — в нём смешались мольба, требование и отчаянное желание хоть ненадолго отдать контроль в чужие руки. Кастиэль осёкся. Замер над ним, всматриваясь в лицо: в расширенные зрачки, в каплю пота, сползающую по виску, в прикушенную губу, которую он сам же и сделал такой. Потом наклонился, и их губы встретились снова — глубоко, тягуче, без спешки. Дин запустил пальцы в чужие волосы — крепче, чем намеревался, — притягивая ближе. Кас довольно выдохнул прямо в поцелуй; бёдра качнулись вперёд, стирая последние миллиметры. Возбуждение Дина оказалось зажато между их телами — твёрдое, пульсирующее в такт сердцу, — и от каждого движения по телу разливалась тяжёлая, горячая волна, поднимаясь выше, застилая глаза, перехватывая дыхание. Он застонал — глухо, в чужой рот, — и этот звук, казалось, проник под кожу: Кас оторвался лишь на секунду. — Ты уже пробовал? — прошептал он, упираясь лбом в лоб Дина, оставаясь так близко, что каждое слово касалось губ. — Только в юности… — проговорил пастор. Голос дрогнул от томительной, острой неопределённости. — И ты готов сейчас? Со мной? Дин сглотнул. Дрожь пробежала по коже — возбуждение поднималось туда, где терпение кончается и начинается слабость, тягучая и неотступная. — Кас, иди ко мне… — прохрипел пастор, тянувшись к губам, обводя языком зацелованный рот, всасывая, несдержанно покусывая. Кас нетерпеливо отстранился, спускаясь к шее, к груди, смешивая поцелуи с касаниями языка, продвигаясь всё ниже. Он обводил языком пупок, бедренные косточки, слыша, как дыхание партнёра сбивается, как с губ срываются несдержанные звуки. Рот скользил по горячей коже, опускаясь к напряжённым мышцам живота. Добравшись до паха, Кас замер на мгновение — втягивал пьянящий запах возбуждения, словно позволяя себе секунду. Затем провёл языком от основания до самой головки, не торопясь, обхватил губами венчик, вбирая в себя влажную, раскалённую плоть. Пастор выгнулся, запустив пальцы в спутанные волосы Каса, поглаживая — нежно, но не задавая темпа. Кастиэль опускался глубже, расслабляя горло, принимая почти до основания. Слюна мешалась со смазкой, стекая по стволу, делая каждое движение влажным, непристойно скользким. Он работал ритмично: то втягивал щёки, создавая вакуум, то выныривал, чтобы обвести языком набухшую уздечку. Пастор стонал уже в полный голос, не сдерживаясь: — Кас… да… ниже… Кастиэль потянулся за смазкой, краем взгляда наблюдая, как под его ласками распадается человек, которого он так сильно любит. Выдавив гель на пальцы, он замер на секунду: в полумраке Дин казался уязвимым — приоткрытые губы, влажная полоска на виске. Сердце сжалось от нежности, намешанной с жаром. Он вернулся к поцелуям, пока смазка согревалась. Губы прошлись по шее, по яремной ямке, по ключицам; рука скользнула вниз — и Дин шире раскинул бёдра, отдаваясь без остатка. Один палец — скользкий, осторожный — кружил у входа, мягко надавливая. Проник внутрь бережно, и сразу стало тесно, жарко, словно всё внутри плавилось. Стенки сомкнулись. Пастор напрягся, вцепившись в простыню, а Кастиэля обдало волной: плоть налилась тяжелее. Он накрыл губы Дина долгим, горящим поцелуем и начал двигать пальцем размеренно — миллиметр за миллиметром, давая время. Поначалу пастор сжимался, мышцы пульсировали, отторгая чужеродное. Но Кастиэль не спешил. Ласкал ртом — целовал каждую частичку тела Дина, — пока хватка не ослабла, пока напряжение не начало таять. — Ох… — выдавил Дин, расслабляя бёдра. Кас почувствовал, как тело раскрывается, становится мягче, и осторожно развёл пальцы внутри, растягивая тугую плоть. Добавил второй — сначала лишь кончик, круговыми движениями, смазывая края. Дин шумно втянул воздух, но не отстранился — напротив, чуть приподнял таз, подаваясь навстречу. — Хорошо, — прошептал Кастиэль, целуя его в живот, в ложбинку между мышцами. — Такой тугой… Он плавно погружал второй палец — до середины, затем до основания, — одновременно работая первым: разводил их веером, расширяя узкий канал. Дин застонал — низко, гортанно, — и вцепился в плечи Каса. — Ещё… Кастиэль углубился, нащупав тот шершавый участок, от которого пастора выгнуло дугой. — Здесь? — с тихой улыбкой спросил он, снова надавливая. — Да… не прекращай… Но вместо того чтобы продолжить, Кастиэль выскользнул — плавно, почти нехотя. Дин уже хотел возмутиться, как вдруг ощутил горячее дыхание там, внизу. Кас опустился ниже. Раздвинул ягодицы широкими ладонями и на мгновение просто смотрел — на припухший, подрагивающий вход, влажный от смазки. Провёл большим пальцем по складкам, собирая блестящие капли, наклонился и медленно, с нажимом провёл языком — от мошонки до самого центра. — Господи… Кас… — простонал Дин, затылком уходя в подушку. Язык кружил вокруг напряжённого кольца мышц, облизывал, смачивал, смешивая слюну с остатками смазки. Надавливал кончиком прямо в центр — мышцы подрагивали в ответ, пытаясь то сжаться, то отпустить. Дин стонал, уже не сдерживаясь, — тихо, отрывисто, срываясь, когда Кас проникал языком внутрь, всего на сантиметр, но настолько глубоко, насколько мог. — Это безумие… — простонал пастор, запуская пальцы в волосы Каса и прижимая его сильнее, моля о большем. Кас втянул воздух, уловив пряный, живой запах возбуждения, и вонзился языком снова — глубже, повторяя движения, которые скоро заменит собой. Ласкал так, словно пробовал впервые: жадно, неистово, но без грубости, с почти благоговейной нежностью. Когда Дин задрожал мелкой дрожью, а бёдра начали непроизвольно подаваться навстречу, Кастиэль отстранился. Вытер рот тыльной стороной ладони, тяжело дыша. — Повернись, — прошептал он. — Н-нет, — Дин мотнул головой. — Хочу видеть тебя. Кас кивнул. Выдавил новую порцию смазки, снова погрузил пальцы — теперь легко, почти без сопротивления — и сразу раздвинул их, расширяя. Пастор прикусил губу, брови сошлись к переносице, но в глазах стояла такая откровенная, незащищённая страсть, что у Каса перехватило дыхание. — Ещё один, — произнёс Дин, глядя прямо ему в глаза. Кас осторожно добавил третий. Стало тесно. Дин зашипел, вцепившись ему в запястье, но не остановил. Кастиэль выждал, позволяя привыкнуть, и тут же накрыл его рот своим. Поцелуй вышел глубоким, неторопливым, почти нежным — полной противоположностью тому, что творилось внизу. Пальцы раздвигались внутри, растягивая тугой вход, и каждое движение заставляло Дина прогибаться, подстраиваясь под ритм. — Кас… хватит, — выдохнул пастор, перехватывая его за запястье. — Я готов. Хочу тебя… горячим, живым. Хочу, чтобы ты кончил в меня. Без презерватива. Хочу ощутить тебя в себе — всего. Кастиэль смотрел на него, пока пастор не притянул его наверх, впиваясь в губы. — Трахни меня, — выдохнул Дин прямо ему в рот. Кас кивнул — слова кончились. Выдавил смазку на ладонь, провёл по своему члену — твёрдому, пульсирующему, влажно блестящему. Приставил к расслабленному, скользкому входу. Надавил. Головка вошла легко — пальцы сделали своё дело. Но когда Кас толкнулся дальше, до самой глубины, Дин выгнулся с хриплым, сдавленным стоном, вцепившись ногтями ему в плечи. — Твою мать… — прохрипел он, запрокидывая голову. — Кас… Кастиэль замер, давая время освоиться. Мышцы сжимались вокруг него — горячо, туго, влажно. Дин пульсировал изнутри, обволакивая целиком, без барьера — кожа к коже, жар к жару. — Двигайся… — простонал Дин, и в голосе звучала отчаянная мольба. — Пожалуйста… Кас начал медленно. Почти лениво — выходя до самой головки и снова погружаясь в это обжигающее тепло. Дин застонал низко, приподнимая бёдра навстречу. — Ещё… сильнее… Толчки ускорились, стали жёстче, глубже — диван скрипел в такт. Пот стекал по спине Каса. Пастор извивался под ним, хватая ртом воздух; из горла вырывались хриплые, несдержанные стоны. — Да… да… вот там! — выкрикнул Дин, когда головка прошлась по нужному месту. Тело выгнулось дугой, глаза закатились. Ногти впились в ягодицы Кастиэля, притягивая его сильнее. — Не останавливайся… жёстче, Кас… Нависнув сверху, Кастиэль двигался снова и снова, ощущая, как мышцы Дина сжимаются вокруг, как всё внутри плавится от жара. Он целовал шею пастора, покусывал, оставляя тёмные следы, заглушая собственные стоны в чужой коже. — Ты так хорошо сжимаешь меня, — прохрипел он. — Чувствую тебя всего… как ты пульсируешь вокруг… Дин уже не мог говорить — только стонать и выгибаться под каждым толчком. По вискам стекал пот, глаза блестели — на той грани, где боль и наслаждение становятся неразличимы. Член тёрся о живот Кастиэля с каждым движением. — Я близко… — голос сорвался на высокую, надломленную ноту. — Не останавливайся… кончи в меня… хочу почувствовать… Кастиэль вбивался в него жёстче, быстрее, теряя контроль. Дыхание смешалось, стоны переплелись в один хриплый, нутряной звук. Дин кончил первым — с сорванным криком, выгибаясь всем телом. Пальцы судорожно вцепились в простыню. Сжатый пульсирующими мышцами, Кастиэль последовал за ним. Вжался до основания — оргазм накрыл с головой, горячими толчками заполняя его изнутри. А потом наступила тишина. Тяжёлая, влажная, прерываемая только сбивчивым дыханием. Кастиэль опустился на грудь Дина, не в силах пошевелиться. Они лежали сплетённые, разбитые — и любое слово казалось лишним. — Дин… — прошептал Кас, сам не зная зачем. В ответ — только пальцы, медленно перебирающие его влажные волосы. — Боже… — выдохнул Дин сорванным голосом. — Мне было так хорошо… Они всё ещё не размыкали объятий. Кастиэль чувствовал, как мышцы Дина всё ещё сжимаются — уже слабо, почти ласково. Он устало, не глядя, нащупал губы пастора и поцеловал — долго, тихо, без спешки. Пальцы переплелись сами собой. В голове стояла сладкая пустота. Но сквозь неё уже проступала тревога — за общее завтра, которое могло и не наступить.

***

Рассвет наступил быстро — серый, зябкий, без привычной золотинки утренних лучей. На этот раз Дина разбудил не будильник, а мягкий скрежет и поскуливание Сердечка: пёс просился на улицу, нетерпеливо перебирая лапами у порога. Дин приподнялся с дивана, чувствуя, как тело неприятно ноет, — напоминание о прошлой ночи, о каждом движении, каждом сбившемся ударе сердца. Всё это теперь отзывалось тупой болью в мышцах и смутным, тягучим теплом где-то в груди. Он взглянул на Каса: тот спал, раскинувшись, с влажными ресницами и чуть приоткрытыми губами — беззащитный, чужой и свой одновременно. Дин осторожно поправил одеяло, подоткнул края, чтобы не дуло, и бесшумно начал одеваться, стараясь не шуршать тканью, не звенеть пряжкой. Он приоткрыл дверь, выпуская собаку, — почему-то уверенный, что та далеко не уйдёт. Сам занялся печкой: проверил заслонку, подкинул угля, поправил поленья. Оглядел запасы: хлеб, консервы, крупа, немного мяса. До его приезда должно было хватить. Уже одетый, он подозвал Сердечко. Тот прибежал сразу — облепленный снегом, довольный. Дин пристегнул поводок, затем не спеша подошёл к дивану и присел на край. Чуть прохладные пальцы скользнули к щеке Каса — невесомо, почти боясь разбудить. Кастиэль приоткрыл глаза, сонно жмурясь от тусклого света, пробивавшегося сквозь замёрзшее окно. Секунду просто смотрел на Дина — узнавая, возвращаясь из сна. — Доброе утро, — прошептал Дин, и голос прозвучал мягче, чем он ожидал от себя. — Мне пора. Кастиэль приподнялся на локте, несколько секунд молча приходил в себя, протирал глаза, оглядывал комнату — будто проверял, не приснилось ли. — Доброе, Дин, — ответил он наконец. В голосе ещё дремала ночь, но взгляд уже прояснился. — Я постараюсь вернуться быстрее. Попутками, если получится. И сразу к тебе. Кастиэль помолчал секунду, потом потянулся к нему — с лёгкой, почти невысказанной грустью — и прижался всем телом, пряча лицо у шеи. Просто вдыхал родной запах, стараясь запомнить его. До дрожи. До боли. — Спасибо тебе за всё, — прошептал он. Слова утонули в воротнике куртки. — Ты лучший из всех, кого я встречал. Дин устало усмехнулся, мягко разжал объятия — но не сразу: сначала на секунду прижал крепче, будто не в силах отпустить. Потом заглянул Касу в глаза. Во взгляде было что-то тёплое, щемящее и очень усталое. — Ты тоже, Кас. Он не удержался и поцеловал его — коротко, почти целомудренно, но так, что у обоих перехватило дыхание. — Прости. Мне пора. — Да, конечно. Люблю тебя, Дин. — Это взаимно… Винчестер едва дрогнул губами, вышел из хижины и плотно притворил дверь — так, чтобы холод не просочился внутрь. Чтобы у Каса осталось хоть немного тепла, пока он сам будет далеко. Он простоял на крыльце несколько секунд, прижавшись спиной к двери, вслушиваясь в тишину за ней. Потом поправил лямку рюкзака и шагнул в серое, зябкое утро.

***

Дорога до деревни прошла тревожно — на сердце всё сильнее наваливалась тоска. Когда он оставил собаку и сел в машину к мистеру Чейзу, согласившемуся довезти его до остановки, душу мгновенно охватило жжение. Обоснованное или нет — Дин не знал. Он лишь по инерции сжимал и разжимал пальцы, чувствуя, как накатывает холодный пот, как сердце то учащается, то замирает. Пока фермер рассказывал о своём хозяйстве, пастор мечтал об одном: поскорее оказаться на воле, подальше от тесноты чужого салона. Завидев наконец остановку, Дин машинально поправил куртку. Едва автомобиль замер, он искренне поблагодарил мужчину, выпрыгнул наружу и, прикрыв глаза, жадно вдохнул морозный воздух. Дрожь в пальцах понемногу утихала. Организм возвращался в рабочее русло — и тут из-за поворота, противно скрипя, вывернул старый, расшатанный автобус и остановился ради единственного пассажира. Внутри оказалось тепло, почти душно. Резкий переход от уличного мороза к спёртому воздуху — с запахом дешёвых сигарет и старой обивки — ударил в лицо. Дин прошёл в конец салона, опустился на жёсткое сиденье у окна, прислонился виском к холодному стеклу и закрыл глаза. Тяжёлая усталость растекалась по мышцам, отпуская напряжение, копившееся всё то время в машине фермера. Теперь оставалось только сидеть и ждать, пока автобус довезёт его до города — туда, где начиналась совсем другая, незнакомая дорога. Автобус мерно покачивало. За окном медленно проплывали поля в сером снегу, редкие дома, ледяные лужи у остановок, где порой заходили люди — молчаливые, замёрзшие, с потухшими лицами. Дин не смотрел на них. Он смотрел в себя — туда, где всё ещё горело и пульсировало чувство, которому он не мог подобрать имени. Каждый километр, отдалявший его от дома — от Каса, от Сердечка, от этой насиженной, тёплой, привычной жизни, — отзывался под рёбрами глухой, ноющей болью. Он достал из кармана письмо, развернул его дрожащими пальцами, пробежался глазами по строчкам. Буквы расплывались, превращаясь в чернильные пятна, а мысли упрямо возвращались туда, где пахло дымом и травами, где в печке потрескивали дрова, где Кастиэль смотрел на него так, что всё внутри переворачивалось. Автобус подпрыгнул на кочке. Дин поднял голову, позволяя себе привыкнуть к ровному гулу мотора — тот звучал будто издалека, убаюкивал, мешал думать. И он позволил себе просто плыть: веки тяжелели, дыхание выравнивалось, сознание цеплялось за обрывки образов — родное лицо, тёплые руки, голос, шепчущий его имя. Он провалился в дремоту. Не глубокую, не восстанавливающую — такую, когда вроде бы спишь, но каждый толчок автобуса, каждое слово впереди сидящих всё равно просачивается сквозь полузабытьё. Не отдых — лишь существование в сером, тягучем безвременье, где нет ни прошлого, ни будущего. Город начался незаметно. Сначала потянулись гаражи, потом многоэтажки с облупившимися фасадами, затем светофоры — в деревне их не было. Дин открыл глаза окончательно: затекли пальцы, онемела шея от неудобной позы. А в груди всё так же сидел холодный ком, который никуда не делся. Автобус затормозил на конечной — с резким, ноющим скрипом тормозов. Водитель крикнул что-то неразборчивое — очевидно, «выходим». Пастор поднялся, поправил куртку, сунул письмо обратно в карман и двинулся к выходу, перешагивая через чужую сумку, огибая сонного мужчину, так и не проснувшегося. Когда он ступил на мокрый асфальт и вдохнул холодный воздух, пропитанный выхлопами и городской суетой, он понял: самое трудное только начинается. Такси нашлось быстро. Старенькая иномарка стояла у обочины; водитель разговаривал по телефону, энергично жестикулируя. Дин терпеливо дождался, пока тот закончит, назвал адрес церковной иерархии, сел на заднее сиденье и откинулся на спинку. Машина тронулась. Дин смотрел в окно — на проплывающие улицы, на спешащих людей, на витрины магазинов и редкие деревья. Думал о том, что ещё каких-то полчаса — и он окажется там, внутри этих стен. Придётся говорить, объяснять, просить. И он не знал, хватит ли слов, хватит ли сил, хватит ли той самой веры, которая раньше поднимала с колен, а теперь молчала в груди, как погасший огонь. Здание архиепархии оказалось массивным, сложенным из тёмного камня, с узкими стрельчатыми окнами и тяжёлыми дубовыми дверями. За ними ощущалась вековая основательность католической церкви в Америке. Священник на мгновение замер на верхней ступени: морозный ветер бил в спину, а впереди, за этой дверью, его ждал совсем иной холод — тот, что исходит от мраморных полов и высоких сводчатых потолков. Он толкнул дверь. Внутри оказалось просторно, тихо и торжественно. Пахло старым деревом и бумагами. Массивная люстра свисала с потолка, но не горела: свет проникал сквозь витражи, раскрашивая каменные плиты разноцветными бликами. Шаги гулко отдавались от пола. Секретарь — молодой человек в простой чёрной сутане, без знаков отличия — поднял голову от стола в углу приёмной и спросил вежливо, но без тени улыбки: — Пастор Винчестер? — Да, — кивнул Дин, слегка удивлённый. — Монсеньор ожидает вас. Проходите, пожалуйста. Он указал на дверь в конце коридора. Дин прошёл по длинному, скудно освещённому проходу мимо портретов в тяжёлых рамах — мужчин в красных облачениях, с бледными лицами и холодными глазами. Кардиналы. Архиепископы. Кто-то из них, возможно, держал в руках судьбы таких же пасторов, как он: назначал, переводил, наказывал. Дин постучал. — Войдите. Голос — глухой, чуть хрипловатый, но уверенный. Дин толкнул дверь и вошёл. Кабинет монсеньора Томаса О’Брайена — так значилось на медной табличке у двери — оказался просторным: высокий потолок, огромное окно во внутренний двор. Стол из тёмного вишнёвого дерева. Стопка папок сбоку. Икона Божьей Матери на стене. Распятие над дверью. И мужчина лет шестидесяти за столом — невысокий, плотный, с седыми волосами и цепкими, изучающими глазами, которые смотрели так, будто видели не человека, а его личное дело. Он не встал. Не улыбнулся. Лишь указал рукой на стул напротив. — Садитесь, пастор Винчестер. Монсеньор сложил руки перед собой на столе — короткие, жилистые пальцы с узловатыми суставами. Рядом с раскрытым ежедневником лежала ручка с золотым пером. Монсеньор поймал взгляд Дина, но комментировать не стал. Вместо этого заговорил — спокойно, размеренно, как читают проповедь: — Полагаю, вы догадываетесь, зачем я вас призвал. Дин качнул головой — неопределённо. Он старался дышать ровно, держать лицо спокойным, хотя внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. — Откровенно говоря, монсеньор, не имею понятия. — Голос прозвучал ровно, и Дин сам удивился этой ровности. — Есть, конечно, некоторые трудности с прихожанами. Но в целом люди посещают церковь, и я стараюсь поддерживать их веру. — Я не сомневаюсь, что вы образцовый пастор. Вы умеете производить впечатление, Дин. Это заметно. Когда я читал ваше личное дело, когда разговаривал с вашим деканом из семинарии, мне говорили: талантливый, ответственный, глубоко верующий. Он сделал паузу — и в ней повисла тяжесть. — Но здесь мы говорим не о ваших талантах. Монсеньор потянулся к одной из папок на краю стола, открыл её, медленно перелистнул несколько страниц. Бумаги зашуршали — и этот звук показался оглушительным. Он не смотрел на Дина — смотрел в документы, и это было хуже любого пронзающего взгляда: это походило на приговор, который ещё не зачитали, но который уже написан. — До меня дошли сведения, пастор Винчестер, — продолжил он, наконец поднимая глаза. В его взгляде не было ни злобы, ни сочувствия — только холодное, изучающее внимание. — Речь идёт о вашем прошлом. И не только. У Дина перехватило дыхание. Холодный пот выступил на спине, но он не дрогнул, удержал лицо. Смотрел на монсеньора прямо, хотя веки налились свинцом. — О прошлом? Все мы не без греха. Я давно оставил своё прошлое — каким бы оно ни было — и повернул жизнь в другую сторону. О’Брайен никак не отреагировал. Смотрел бесстрастно — и едва Дин замолчал, произнёс: — В этом вы правы. Но лишь тогда, когда прошлое перестаёт мешать человеку. В вашем же случае, — он сделал короткую паузу, — у меня есть и другие сведения. Например, о том, что вы сблизились с одним из прихожан. — Я не понимаю, о ком вы, монсеньор, — ответил Дин, и голос едва заметно дрогнул. — Я пастырь для каждого в моём приходе. Каждый житель деревни для меня — брат во Христе. Монсеньор покачал головой — медленно, почти с сожалением. — Брат во Христе, — повторил он. — Хорошая формулировка. Многие до вас её использовали. Он откинулся на спинку кресла; дерево жалобно скрипнуло. — Я знаю, о ком говорю, Дин. Не оскорбляйте меня игрой в незнание. Мужчина, который приехал в вашу деревню несколько месяцев назад. Который появляется в церкви рядом с вами, сидит на ваших службах. Кастиэль, кажется? Необычное имя. — Он прихожанин, монсеньор. — Дин сжал пальцы под столом, сдерживая дрожь. — Я дал ему кров после того, как у него сгорел дом. Исполнял христианский долг. — Христианский долг, — снова повторил монсеньор. — Удивительно, как часто грех маскируется под добродетель. Он взял ручку и принялся неспешно вертеть её в пальцах. — Мне сообщили, Дин, что между вами и этим человеком существует связь, которая… как бы мягче выразиться… выходит за пределы пастырского попечения. — Кто сообщил? — спросил Дин; в голосе прорезалось раздражение, которое он тотчас подавил. — Я имею право знать обвинителя. Каноническое право это допускает. О’Брайен приподнял бровь. — Вы изучали каноническое право? Похвально. Но я не обязан называть вам имена. Достаточно того, что информация поступила из источника, которому я доверяю. Достаточно и того, что я обязан её проверить. Он отложил ручку, сдвинул папку в сторону. — И я также обязан спросить вас напрямую — как пастор спрашивает пастора. Есть ли между вами и этим мужчиной что-то, что противоречит вашей клятве? Дин молчал несколько секунд. Отсчитывал удары собственного сердца — глухие, тяжёлые, где-то в горле. Страх был — но он не позволял ему вырваться наружу. Он выдохнул, разжал пальцы, положил ладони на колени. — Нет, монсеньор. — Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Нет ничего, что противоречило бы моей клятве. Я не нарушал целибата. Этот человек — мой друг. И только. — Друг, который живёт у вас. Который ходит за вами, как тень. Которого вы защищаете с таким жаром, что ставите под удар своё служение. Это само по себе вызывает вопросы. Он резко подался вперёд, опёрся локтями о стол, сократив расстояние почти до агрессивного. — Послушайте меня, пастор Винчестер. Я не ваш враг. И не хочу вас уничтожить. Голос стал ниже, почти задушевным — но в этой задушевности сквозило предупреждение. — Я хочу понять. И дать вам шанс. Скажите правду — и мы уладим это тихо. Без скандала, без ущерба для вашего служения. Вам нужно лишь признаться и раскаяться. Дин сжал челюсть. Кровь прилила к лицу — не от стыда, а от гнева, от этого сладкого, вкрадчивого тона, которым с ним говорили, как с провинившимся ребёнком. — Мне не в чем признаваться, монсеньор. — Слова вышли резче, чем он планировал. — Простите, если тон прозвучал непочтительно. Но я не понимаю, зачем искать грех там, где его нет. Я служу церкви верой и правдой. О’Брайен смотрел на него долго. В кабинете стояла такая тишина, что Дин слышал, как за окном ветер гоняет сухие листья по асфальту. Монсеньор медленно кивнул — но в этом кивке не было согласия. В нём было странное удовлетворение: будто он только что получил именно то подтверждение, которого ждал. — Что ж, — сказал он, откидываясь в кресле. — Пока оставим этот разговор. Идите. У вас есть время подумать. Возможно, вы вернётесь и скажете правду. А возможно, она выйдет наружу сама — она всегда выходит, Дин. Это я говорю вам как человек, проработавший в церкви сорок лет. Истина, какой бы горькой она ни была, всегда выходит на свет. Дин поднялся, стараясь не спешить, не выдать дрожь в коленях. — Могу я идти, монсеньор? — Да. Но запомните, — голос О’Брайена стал жёстким, почти металлическим. — Я не закончил это дело. Я буду наблюдать. И если мои подозрения подтвердятся, я лично передам ваше дело в Ватикан. А там, как вы знаете, за подобные вещи не хвалят. Особенно сейчас, когда весь мир смотрит на священников с таким… — он помолчал, — пристальным вниманием. Вы свободны. Дин кивнул, развернулся и вышел, чувствуя на спине чужой взгляд — тяжёлый, немигающий. Он закрыл за собой дверь и только тогда понял, что не дышал последние полминуты. Выдохнул — судорожно, хрипло — и прислонился спиной к холодной стене коридора. В ушах всё ещё звучало: «Истина всегда выходит на свет».

***

В коридоре висела тишина, и каждый шаг по каменным плитам отдавался в позвоночнике глухим, болезненным эхом. Он шёл не спеша, хотя внутри всё кричало: беги, скорее отсюда, пока не передумали, пока не вернули, пока не сказали ещё что-то. Но он заставлял себя двигаться размеренно, ровно — чтобы случайный свидетель, секретарь, кто-то из помощников или сам монсеньор, выглянувший в коридор, не увидел в нём сломленного человека. В приёмной за столом по-прежнему сидел тот же молодой человек в чёрной сутане. Он поднял голову, когда Дин появился в дверях, и спросил — вежливо, без тени любопытства: — Всё в порядке, пастор Винчестер? Дин кивнул, хотя в горле стоял ком, а ладони стали влажными. Он остановился у стола — просто пройти мимо было бы невежливо, а оставлять после себя плохое впечатление сейчас, когда каждое его движение могли доложить наверх, казалось неосторожным. — Да, спасибо. — Голос прозвучал глухо; Дин прочистил горло. — Я ценю внимание монсеньора О’Брайена к моему приходу. Секретарь чуть склонил голову. — Обязательно передам. Храни вас Господь, пастор. — И вас, — ответил Дин автоматически и вышел. Холод ударил в лицо сразу, как только он ступил на крыльцо — резкий, пропитанный влагой и городским смогом, совсем не похожий на сухой мороз его деревни. Он несколько раз глубоко вдохнул, восстанавливая дыхание, и только сейчас заметил, как сильно трясутся руки. Сунул их в карманы куртки. И в ту же секунду над городом поплыл звук — густой, медный, торжественный. Колокола. Где-то рядом они отбивали полуденную молитву, и этот звук разлился над крышами, просочился в грудь, заставил сердце сначала замереть, а потом забиться чаще. Дин прислушался. Звон доносился не из патриархата — слишком глухой, далёкий, — а с юга, откуда маячили шпили старой церкви. Святого Августина. Той самой, где служил Элджей. Винчестер, не раздумывая, зашагал на звук. Ноги сами несли его по мокрым тротуарам, мимо витрин и припаркованных машин, мимо редких прохожих, кутающихся в воротники. Он почти бежал, когда звон стал громче, и из-за угла показалось знакомое здание из красного кирпича с белыми колоннами — аккуратное, ухоженное, с кованой оградой и подстриженными кустами перед входом. Колокола стихли как раз в тот момент, когда Дин поднялся на крыльцо. Он толкнул тяжёлую дверь и вошёл. В церкви было полутемно, пахло воском. Несколько свечей горело у алтаря, и в их мерцающем свете Дин разглядел фигуру в чёрной рясе — мужчина стоял на коленях перед дарохранительницей, склонив голову в молитве. Дин не стал мешать. Тихая улыбка тронула его губы. Он отступил к боковому приделу, сел на скамью и просто ждал, глядя на витражи, где святые в разноцветных одеждах застыли в вечных благословляющих жестах. Через несколько минут мужчина поднялся, обернулся — и на его лице мелькнула тень удивления, а следом расцвела тёплая, почти мальчишеская улыбка. — Дин? — Элджей шагнул навстречу, отряхивая рясу. — Господь свидетель, у меня чуть сердце не остановилось от радости! Дин встал, попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла кривой, натянутой. — Привет. Приехал по делам. Решил проведать. Элджей подошёл ближе. Дин, не дожидаясь первого движения, шагнул навстречу сам — обнял крепко, хлопнул по лопаткам. На секунду задержал дыхание, чувствуя, как внутри отпускает первая, самая тугая пружина напряжения, приходит то зыбкое, почти забытое спокойствие. Элджей отстранился первым, но руку с плеча Дина не убрал. — Как ты? — он помолчал, вглядываясь в лицо друга. — Усталый вид. Пастор закатил глаза, понимая, что в двух словах не обойтись. Слишком много всего накопилось. — Приютишь? Там и расскажу. Элджей мягко сжал его плечо и потянул к выходу из нефа — в сторону ризницы, где за тяжёлой портьерой скрывалась небольшая тёплая комнатка с чайником, старым диваном и видавшим виды распятием над дверью. — Ещё спрашиваешь, — бросил он с улыбкой. — Я уже закончил службу. Сейчас передам всё помощнику — и пойдём. Дин ничего не ответил. Молча кивнул и зашёл следом.