Молитвы грешников

Квартира оказалась маленькой, но уютной, достаточно тёплой и без запаха дров, который в его деревенском доме въелся в стены, в половицы, в каждую щель, напоминая о холоде и одиночестве. Крошечная кухня с недорогой, но добротной техникой, небольшой столик у окна. Подоконник был уставлен комнатными цветами, живыми, зелёными, с мясистыми листьями и стеблями, тянущимися к свету. Они оживляли это место какой-то особой, домашней тихостью. Стиральная машина ровно гудела на кухне, заполняя тишину успокаивающим шумом, похожим на далёкий прибой. Джей снял куртку, аккуратно повесил её у входа, расправил рукава, поправил воротник. Затем разулся, стащил кеды и поставил их ровно рядом с парой тапочек, ждавших у порога. Дин последовал его примеру. — Садись, пастор. Я сейчас приготовлю кофе, — с улыбкой произнёс Джей. В его голосе слышалась та мягкая, успокаивающая нотка, которая всегда действовала на Дина как тёплый плед в холодную ночь. Он засыпал в небольшую кофемашину тёмные, маслянистые зёрна и нажал на кнопку. Аппарат сначала недовольно загудел, затем с шипением выдал горячий, пахучий напиток в белую чашку. Аромат свежесваренного кофе, терпкий, с нотками карамели, мгновенно заполнил кухню, перебивая запах стирального порошка и городской суеты, которая всё ещё липла к одежде и коже. — Кушать будешь? — не дожидаясь ответа, Джей достал из холодильника сыр, нарезал его тонкими ломтиками и начал собирать бутерброды. Хлеб хрустел под ножом, рассыпая мелкие крошки на доску. — Не помешает, — кивнул Дин, осматриваясь. Он заглянул в длинный коридор, ведущий в спальню, потом перевёл взгляд в небольшую гостиную. На стенах висели фотографии: горы, лес, озеро, пара портретов. В углу стояла старая икона перед крошечной лампадкой. Та горела ровным жёлтым огоньком, не мигая. Всё было просто, без излишеств, но чувствовалось, что здесь живёт человек, ценящий порядок. Ни пылинки на полках, плед аккуратно сложен на диване, пульт лежит на журнальном столике строго параллельно краю. — Ты один здесь живёшь? — Да. Первое время приютил своего викария, пока ему не выдали комнату в общежитии, — ответил Джей, наливая вторую чашку. — И как он тебе? Сработались? Элджей немного замялся, переставляя что-то на плите, затем поставил горячий кофе перед Дином. Пар поднимался тонкими, извивающимися струйками. — В целом да. Только очень молодой, неопытный. Приходится многому учить, — пожал он плечами. Дин ухмыльнулся, делая глоток. Кофе обжёг язык и нёбо, но он даже не поморщился. Он привык пить обжигающе горячим, не дожидаясь остывания. Вкус оказался насыщенным, с лёгкой горчинкой, таким, как он любил. Настоящим, живым, способным разогнать даже самую густую дремоту. — Кофе вкусный, — констатировал он, чувствуя, как тепло растекается по груди и как что-то внутри понемногу отпускает. — Ты его научишь, не сомневаюсь. Джей присел напротив и придвинул тарелку с бутербродами ближе. — Кушай, — произнёс он с тёплой, почти родной улыбкой. Дин не отказался. Молча принялся за еду, чувствуя, как с каждым куском проясняются мысли, а напряжение, последние дни сжимавшее плечи, постепенно ослабевает. Он даже не заметил, как съел два бутерброда. — Так что, Дин, рассказывай. Как дела? Зачем в город пожаловал? — Элджей немного понизил голос. — Как Кастиэль? Дин откинулся на стуле, крутя в руках недопитую чашку. — С чего бы начать… — глухо произнёс он, вглядываясь в тёмную глубину кофе. — Столько всего случилось. — У нас достаточно времени. Я выслушаю, — с неподдельным участием отозвался друг, подаваясь вперёд и опираясь локтями о столешницу. — Начну с главного. Меня вызвал монсеньор. Глаза Джея распахнулись, рука неосознанно сжала чашку. На несколько секунд повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом стиральной машины. Он молчал — терпеливо, выжидающе, — ждал продолжения, не перебивая. Только в глазах застыла настороженность. — После пожара поползли слухи обо мне и Кастиэле, — почти шёпотом продолжил Дин. — Я получил выговор. Но мне показалось, этого мало. Монсеньор был скуп на наказания. Думаю, это только начало. — Боже… — прошипел Джей, на секунду прикрывая глаза и проводя ладонью по лицу. — Я тебя предупреждал, пастор, что всё это закончится печально. Предупреждал. — Знаю. И сейчас поздно жалеть, — отрезал Дин, залпом допивая кофе и ставя чашку на стол. Стук вышел глухим, резким, словно точка в конце разговора. — И… что Кастиэль думает обо всём этом? — с глухой обидой спросил Джей. — Он же впутал тебя во всё это. Ему следовало бы поехать с тобой и выступить в твою защиту. Дин закатил глаза — с болью, с той тягучей усталостью, что копится годами и не находит выхода, — и устало пожал плечами. — Джей, не всё так просто. Кастиэль — подозреваемый. Он в бегах. Городской пастор осёкся. Взгляд забегал по лицу напротив — изучающе, тревожно, с нарастающим ужасом, словно он видел Дина впервые и не узнавал. Несколько секунд он не мог вымолвить ни слова: шок медленно разливался по лицу серой бледностью — от скул к губам. — Дин… а что он натворил? — надрывно спросил он. — Много всего. Неважно, — отмахнулся Винчестер. — Важно то, что я сейчас в полном дерьме и не знаю, как выпутаться. — Нет, стой. — Джей поднял палец. — Получается, Кастиэль тебя бросил? Сам втащил в это, а сам исчез, оставив тебя одного расхлёбывать? Я правильно понимаю, пастор? Дин несколько секунд молча смотрел на друга — тяжело, устало. Нет. Он не имел права выдавать Каса. Даже перед человеком, которому доверял как самому себе. Не сейчас, когда мир стал настолько скользким, что любое слово могли вырвать из контекста. — А в чём он мне помог бы? — ответил Дин вопросом на вопрос, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в горле запершило. — Джей, деревня ополчилась на меня из-за одних только слухов. Люди перестали ходить в церковь. Без всяких доказательств. — То есть прихожане отвернулись от тебя? — перебил Джей, подаваясь вперёд. Дин лишь кивнул, опуская взгляд на стол. Плечи наливались тяжестью под грузом чужого осуждения. — Я это ещё тогда заметил, когда был у тебя, — сурово добавил Джей, вставая и собирая чашки. Его движения стали резкими, а звон фарфора — слишком громким в повисшей тишине. Дин понял: друг тоже на грани. — Дин, — уже спокойнее, но с нажимом позвал Джей, начиная мыть посуду. — Не хочу показаться дотошным, но то, что Кастиэль не так уж прост, я заподозрил ещё после пожара и той фляжки с бензином. Он расставил вымытую посуду на сушилке, вытер руки о клетчатое полотенце и резко повернулся к Дину, опираясь спиной о столешницу. В глазах горело что-то — не злость, скорее боль и разочарование пополам. — Между вами было… — начал он и запнулся. — Да какая разница… — с горечью бросил Винчестер, отводя взгляд. — Было или нет? — перебил Джей, не давая уйти от ответа. Дин помолчал, сглотнул. В комнате стало тихо, даже стиральная машина, казалось, притихла. — Вот он мудак, — с ледяным спокойствием констатировал Джей, прислонившись к стене и глядя в тёмное окно, за которым уже зажигались первые одинокие фонари. — Джей, не всё так просто. — Да понимаю, — сухо ответил тот. — Приехал в деревню, крутил свои дела, соблазнил тебя и без зазрения совести исчез, когда деревня ополчилась, а церковь опустела. Джей резко развернулся и посмотрел в упор, тяжело, не отпуская. В этом взгляде было всё: горечь за друга, желание защитить его от него самого и та бессильная ярость, что накрывает, когда видишь, как человек идёт ко дну, но не хочет спасаться. — Вот так я это вижу, Дин, — голос окреп. — Ты во второй раз решил пройти по одному и тому же сценарию. Первый раз — ошибка. Второй — уже выбор. Мудак твой Кастиэль. Я бы так не поступил. И ты не должен был так поступать с самим собой. Дин молчал, глядя на зелёные листья цветов, застывших на подоконнике. Внутри всё кипело, рвалось наружу, но он заставил себя выдохнуть. А потом просто не выдержал: воздух со свистом вышел из лёгких, плечи поникли. — Давай закроем эту тему. Джей, пойми, я не могу сейчас рассказать всего, — он поднял на друга усталые, покрасневшие глаза, в которых застыла мольба о передышке. — Дай мне время. — То есть ты мне больше не доверяешь? — с обидой бросил Джей. Помолчал. — Хотя… ты прав. Я не хочу знать то, что нарушает закон. Лучше останусь в неведении, чем стану соучастником. — Он тяжело вздохнул, с принятием неизбежного, затем посмотрел на Дина собранно, серьёзно. — И что будешь делать с саном? Который ты, похоже, благополучно теряешь. — То, что хочу сейчас, — тихо проговорил Дин, — просто лечь спать. Элджей по инерции взглянул на часы, встал и жестом подозвал друга. Спальня выглядела уютной, обставленной сдержанно: одна двуспальная кровать, небольшой комод и вытянутый шкаф, всё рассчитано на одного. Джей быстро достал мятую футболку и спортивные штаны, бросил на кровать. — Переоденься и отдыхай. Дин, закончив осматривать комнату, как-то неуверенно замялся. — А ты… ты где спать будешь? — На диване в прихожей, — Джей многозначительно посмотрел на него и, прежде чем выйти, добавил: — Если захочешь в душ, оставлю там чистое полотенце. — Спасибо… — еле слышно ответил пастор, провожая друга взглядом. Когда дверь закрылась, Дин вздохнул, но не позволил мыслям разрастись. Лишь на секунду зацепился за слова Джея: «Мудак твой Кастиэль. Сам вогнал тебя в это дерьмо и исчез». Хотелось возразить. Но нечего было сказать. Он стянул одежду, забрался под одеяло, укрылся до подбородка, ощущая непривычную мягкость чужой постели. Долго ворочался, глядя в потолок. И лишь когда глаза защипало от усталости, позволил себе провалиться в забытьё — не в сон, а в короткую, серую передышку.

***

Прохладные руки коснулись плеча. Дин вздрогнул во сне — краем сознания, ещё не просыпаясь, воспринял это как продолжение чего-то тёплого. Затем последовал медленный поцелуй в шею — один, другой, всё настойчивее; мурашки побежали по коже, сладкая истома разлилась под рёбрами. Чужое тело прижалось сзади — тёплое, несдержанное; бёдра плотно притиснулись к его ягодицам, и Дин почувствовал чужое возбуждение даже сквозь тонкую ткань боксеров. Влажные поцелуи не прекращались: скользили по шее, по плечу, по линии, где билась жилка. Дин сонно улыбнулся — той самой улыбкой, что появлялась только в полудрёме, когда разум ещё не включился, а тело уже откликалось на ласку. Он накрыл ладонью чужую руку, оглаживавшую его грудь, — неторопливо, с ленивой чувственностью, выписывая круги, дразня, заставляя кожу покрываться мурашками. Сквозь полусон он чувствовал, как губы снова впиваются в шею — жадные, влажные, сползающие к плечу, к ключице. Сонно, почти неосознанно, он приоткрыл шею шире — разрешая, подставляясь, принимая эти поцелуи как нечто знакомое, правильное. Пальцы переплелись с чужими, сжались в безмолвном «не останавливайся». Внутри разлилось то самое тепло, которое он так любил. Которое принадлежало только одному человеку. И вдруг что-то щёлкнуло. Где-то глубоко в сознании — там, где даже во сне не умирала память, — мелькнула тревожная искра. Не то. Что-то было не так. Не те пальцы — длиннее, тоньше. Не те губы — чуть суше, чуть иначе прикусывающие кожу. Не тот запах. Дин резко распахнул глаза. Мир ударил серым, чужим светом. Мгновение полного замешательства, когда реальность отказывалась складываться в знакомую картину. Чужая квартира. Чужие обои. Чужой запах кондиционера в подушке. Чужое тело за спиной — продолжавшее целовать его шею, не замечая, не останавливаясь. Чужие руки на его груди, аккуратные ногти — не те, к которым он привык, не те, что помнили каждый сантиметр его кожи. Дин резко приподнялся, сбрасывая чужие руки. Сердце колотилось где-то в горле, выскакивало, мешало дышать, мешало говорить. В голове — белый шум, как помехи на старой радиостанции. — Джей? — голос сел, прозвучал хрипло и глухо, будто после долгого молчания. — Дин… — священник не убрал рук. Наоборот, коснулся пальцами его спины, скользнул к пояснице, лаская круговыми движениями, словно ничего не произошло. Будто так и должно быть. — Что ты делаешь?! — Дин резко отодвинулся, сел на край кровати, провёл дрожащей рукой по лицу, по взмокшим вискам, пытаясь стряхнуть с себя чужое, ненужное возбуждение. Оно всё ещё пульсировало в теле, предательски откликаясь на ласку, — но теперь вызывало лишь тошноту и стыд. — Я думал, это не в новинку нам… — Джей приподнялся, встал коленями на постель и скинул одеяло, оставшись нагим. Дин замер на секунду. Хаотично оглядел его — и резко отвёл взгляд, прикрывая глаза. — Чёрт, умоляю, оденься. Я не буду с тобой спать. Плотная тишина окутала комнату — тяжёлая, вязкая, наполненная чужим дыханием и стуком собственного сердца. Дин надеялся, что это станет точкой. Что Джей поймёт. Отступит. Но тот снова опустил руки на его плечи — мягко, настойчиво. Горячее тело припало сзади, обвило, как змея. Дыхание стало прерывистым, пальцы заскользили по груди — медленно, уверенно, спускаясь к животу, к резинке боксеров. — Каждую ночь мечтаю о тебе… — прошептал Джей на ухо, опаляя кожу жаром. Голос его был низким, хриплым, полным той самой тоски, которую Дин не хотел принимать, не хотел слышать. — Кончаю с твоим именем на губах… Что ты сделал со мной, пастор? Дин знал: либо он прекращает всё прямо сейчас, либо… — Стой! — с агрессией, с отчаянием выпалил он, вскакивая с кровати. Ноги дрожали, руки дрожали — он едва попадал в штанину, натягивая брюки, застёгивая молнию, путаясь в ткани. Он не смотрел на друга. Не мог. Отворачивался, как от огня, от того, на что было слишком больно смотреть. — Эй, Дин, я думал… — Иногда соображай, что делаешь! — почти выкрикнул он. В этом крике было всё: страх, злость и та беспомощность, которая накрывает, когда не можешь совладать с происходящим. — Не знал, что между нами уже всё… — с долей обиды произнёс Джей. Голос дрогнул — не притворно, не театрально, а по-настоящему. Он не стал одеваться, лишь прихватил одеяло, плотно закутался и встал с кровати. — Успокойся. Я уйду на диван. Дверь закрылась тихо. Почти беззвучно. Дин остался один. Стоял посреди чужой спальни, тяжело дыша, чувствуя, как сердце постепенно замедляется, как адреналин уходит, оставляя после себя пустоту и гадливое ощущение на коже — там, где касались чужие руки, чужие губы. Он провёл ладонью по шее, стирая невидимые следы. И подумал: Кас целовал его точно так же. В то же место. Теми же кругами водил пальцами по груди. И Дин не проснулся не потому, что спал слишком крепко. А потому что привык. Потому что тело запомнило этот ритуал — просыпаться от ласки, от поцелуев, от тепла родного тела за спиной. Он сел на край кровати, уронил голову в ладони и долго сидел так — в темноте, в тишине. За стеной, на диване, ворочался Джей. Наверное, тоже не спал. Дин знал: завтра утром они сделают вид, будто ничего не было. Будут пить кофе, говорить о погоде, о церкви, о проблемах. Но между ними навсегда останется эта ночь — как трещина на льду, который больше никогда не станет целым.

***

Утро встретило дождём — серым, промозглым, с низкими тучами, давившими на крыши, на плечи, на самую душу. За окном барабанили тяжёлые капли, оставляя на стекле мутные разводы, и этот звук въедался в тишину, делая её ещё более осязаемой, ещё более невыносимой. После вчерашней ночи они не обмолвились ни словом — ни за завтраком, ни тогда, когда Джей молча поставил перед ним чашку кофе. Прошерстив ближайшие маршруты до деревни, Дин разочарованно положил телефон на стол и выдохнул — шумно, протяжно, выпуская из лёгких не воздух, а саму надежду. — Что-то случилось? — нарушил тяжёлое молчание Джей, вытирая влажные волосы махровым полотенцем. — Автобус только через два дня. — Поедешь через два дня. — Нет, я не могу столько ждать. — Дин, не переживай… Винчестер поднял на него взгляд — тяжёлый, усталый, с той колючей решимостью, которая появлялась лишь в минуты крайнего отчаяния. Джей осёкся. — Я не переживаю, Джей. Вчера мы всё решили, дело не в этом. Дома один Сердечко. Два дня он не выдержит. — Голос дрогнул на последнем слове — не от слабости, а от того, что внутри всё сжималось при мысли о псе, который сейчас, наверное, сидел у холодной печки и ждал. Просто ждал его. — Есть варианты добраться? — Есть автобус до Осмена, а дальше — не знаю. — До твоего посёлка от Осмена двадцать миль. Та же глухомань. Пешком собрался? — В голосе Джея скользнула насмешка — не злая, скорее отчаянная. — Значит, пешком… Он не успел договорить — в дверь позвонили. Настойчиво, три коротких звонка. Джей растерянно оглянулся, небрежно бросил недомытую тарелку в раковину — та звякнула — и направился в коридор. Он хотел было что-то сказать Дину, который всё так же сидел на кухне, не двигаясь, но осёкся на полпути. За дверью стоял молодой парень в чёрной рясе и кожаной накидке поверх неё — промокшей насквозь, тяжело свисавшей с плеч. Вода стекала с него каплями. Он приветливо поздоровался — голос звонкий, почти мальчишеский — и смущённо зашёл внутрь, на ходу смахивая влагу с лица, со лба, с ресниц. — Пастор Элджей, я закончил уборку. Ещё привезли атрибуты, я всё принял, но свечей не оказалось — тех, что вы заказывали, — выпалил он на одном дыхании. Джей деловито кивнул, губы сжались в тонкую линию. Он уже открыл рот, чтобы выпроводить гостя, но взгляд упал на окно, за которым ливень лишь усилился: вода лила стеной, ветер гнул деревья, и даже сквозь закрытое стекло было слышно, как воет непогода. — Спасибо, Олиан. Наверное, заходи, — неуверенно произнёс пастор. — Переждёшь дождь. Парень быстро согласился — с заметным облегчением — и принялся скидывать куртку, стягивать обувь, оставляя на полу мокрые следы. Они прошли на кухню. Дин, сидевший за столом, чуть напрягся при виде гостя. Его взгляд скользнул по лицу парня — молодому, с едва пробивающейся щетиной, — и на мгновение задержался. — Олиан, это пастор Самуэль из Штатов, — сказал Джей. Голос прозвучал чуть громче, чем следовало, с той фальшивой уверенностью, которая всегда выдаёт ложь. — А это мой помощник Олиан. Дин осёкся. Брови сдвинулись на переносице. Он даже не заметил, как парень слегка наклонился и пробормотал что-то вежливое — может быть, «приятно познакомиться», может, ещё что-то, — потому что всё его внимание было приковано к Джею, стоявшему с опущенной головой. Тот не смотрел в глаза. Смотрел в пол, на свои руки — куда угодно, только не на Дина. Непритязательный разговор продолжался: Олиан рассказывал о привезённых атрибутах, о том, что в храме нужно поправить подсветку, о какой-то старушке, приходившей с просьбой об отпевании. Джей отвечал односложно, кивал. Дин в разговор не вмешивался — лишь однажды ответил на несколько вопросов помощника, сухо, не поднимая взгляда. Неприятные догадки одна за другой проскальзывали в голове. Ни одна не давала ответа на главный вопрос — почему Джей представил его другим именем. Пастор Самуэль. Откуда? Зачем? Почему не Дин? Почему не «мой друг»? Только когда Олиан, поблагодарив за гостеприимство и дождавшись первой передышки в ливне, покинул квартиру, Дин встал из-за стола. Не спеша, не суетясь — но с такой решимостью, что стул отодвинулся с резким, неприятным скрипом. Он направился в коридор, где Джей провожал гостя и закрывал за ним дверь. Встретившись с ним взглядом — тем самым, которого всё утро тот старательно избегал, — Дин произнёс тихо, но с такой ехидцей, что воздух вокруг, казалось, стал холоднее: — Пастор Самуэль? Ты серьёзно? Джей снова опустил взгляд. Пальцы нервно теребили край рясы. Несколько секунд он не знал, что ответить, — открывал рот и закрывал его, словно рыба, выброшенная на берег. — Прости, Дин. Это мой новый помощник, и… — Какая разница, кто он? — голос сорвался, стал глуше, почти угрожающим. — Я хочу знать, почему ты представил меня чужим именем. — Зачем кому-то знать, кто у меня дома? — глухо ответил Джей, с оборонительной ноткой человека, загнанного в угол. Дин остолбенел. Они смотрели друг на друга — прямо, не отводя глаз, — но в этот миг перед ним был уже не тот, кого он знал годами, кому доверял самое сокровенное. Перед ним стояла другая сторона — чужая, холодная, почти неузнаваемая. В глазах Джея не осталось прежнего тепла — лишь потерянность и страх, спрятанный за маской показного спокойствия. — Ты стесняешься меня? — надрывно спросил Дин, и голос дрогнул. Где-то внутри он сам до конца не верил в то, что говорил. Единственное, чего он желал сейчас, — услышать другой ответ. Другую правду. Не эту, сбрасывающую в пропасть, а хоть какое-то спасение — мнимое, придуманное, но желанное. — Дин, зачем ты так? — неуверенно произнёс друг, отводя взгляд. — Просто… лишняя информация. Ты ведь знаешь: нам нельзя приводить в дом чужих. — Нельзя. Пастора Самуэля — можно. А меня — нельзя, значит. — Дин горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько боли, что Джей вздрогнул. — Дин… — Что «Дин»?! — резко взорвался пастор. — Мы знакомы уйму времени, и я вдруг стал тем, кого нужно прятать? Тем, кого нужно стесняться? Элджей напрягся. Руки сжались в кулаки — до хруста в пальцах, до побелевших костяшек. Он шагнул к Дину, сокращая расстояние, и где-то в голосе проскользнула застарелая, давно копившаяся обида. — Знаешь, Дин… — голос стал ниже, опаснее. — Ты позволил себе лишнего. Не моя вина, что ты повёлся на чужака, который запятнал твою честь. А теперь твой сан висит на волоске. — Значит, такова твоя дружба? — Дин не отступал, смотрел прямо, не моргая. — А вчера ночью, Джей? Тогда мой сан не висел на волоске? Зачем ты лез ко мне в постель, если я такой? — Дин. Ты променял нас на него… — выдохнул Джей — шумно, прерывисто. — Скажи, как мне к этому относиться? Благословлять вас обоих? — При чём здесь Кастиэль?! — Дин почти кричал. — Разговор о нас с тобой! О нашей дружбе! — О поддержке? — тихо переспросил Джей, словно смакуя слово. — Ты хочешь, чтобы я поддерживал тебя в том, что мой друг Дин завёл роман с мужчиной — и из-за этого может лишиться сана? Что спит с тем, кого сам же должен был исповедовать? Дин сделал шаг назад — маленький, почти незаметный, но слишком выразительный. Лицо исказила гримаса боли, пальцы вцепились в собственную ладонь. — Дин — это твой друг, с которым ты делил постель много лет, — голос дрогнул, сорвался, но он заставил себя продолжать. — И не тебе судить связь двух мужчин, Джей. Забыл, видать? — Это невозможно забыть, — с тоской ответил священник. — Я и дальше был готов делить с тобой всё, не боясь никаких последствий. Но я не готов делать это, зная, что разруха, которую ты сейчас несёшь, — из-за чужого человека. Дин смотрел на него, и в глазах стояли слёзы — горячие, предательские, те, что он сдерживал из последних сил. Он просто молчал. Не находил слов. — Если говорить простыми словами, Дин… — продолжил Джей. — Узнай кто-нибудь о нашей с тобой связи — я бы не бросил тебя. Не отрицал бы ничего. Стоял рядом до конца. Но предал именно ты. Поменял нашу дружбу… и не только. Вчерашний вечер — тому окончательный пример. — Что ты несёшь… — прошептал Дин, и голос сломался окончательно. — Неужели за столько лет ты даже не догадывался о моих чувствах? — Джей смотрел прямо в глаза. — Неужели не задумывался, как много ты для меня значишь? Но тебе было всё равно. Ты легко обменял всё это на него… Он скривился, не договорив, — словно имя жгло ему язык. Опустил голову, делая глубокий вдох: такой, после которого обычно приходит либо принятие, либо смирение. — Ясно, — коротко бросил Винчестер. Голос превратился в хрип, в который невозможно было вложить ничего, кроме пустоты. Он отступил на несколько шагов, резко развернулся и начал натягивать куртку, застёгивать молнию, обуваться. Движения были резкими, почти агрессивными. — Куда ты? — услышал он усталый, обессиленный голос Джея, в котором не осталось ни злости, ни надежды. — Мне ждать ночи, чтобы выйти из твоей квартиры? — бросил он через плечо. — Прости, дружище. Автобус через сорок минут. Дин справился с молнией, дёрнул воротник нервным, резким движением и направился к выходу. За спиной слышались шаги — тяжёлые, неровные, как биение сердца, которое вот-вот остановится. — На дворе зима, — тихо сказал Джей. — Ты не сможешь дойти пешком. Винчестер резко развернулся. Они столкнулись почти вплотную — лица разделяли считаные сантиметры, дыхание смешалось, горячее и прерывистое, чужое и родное одновременно. Дин не отступил. Не моргнул. Смотрел прямо в глаза — в те самые, что ещё вчера глядели с надеждой, а сегодня были наполнены болью, которую невозможно спрятать. — Заканчивай играть в заботу, — выдохнул он. — Спасибо за ночлег. Он развернулся. Рука нащупала холодную дверную ручку. С лестничной клетки в лицо ударил сырой морозный воздух — обжёг щёки, заставил поёжиться. Но Дин не остановился. Перешагнул порог и, не оглядываясь, закрыл за собой дверь. Навсегда — как ему тогда показалось. Оставляя за ней и друга, и ночлег, и ту часть себя, которую он больше не мог нести.

***

Винчестер и не заметил, как доехал до Осмена — погружённый в тяжёлые, липкие мысли, цеплявшиеся одна за другую, словно паутина, из которой невозможно выбраться. Когда автобус с шипением притормозил и дверь открылась, впуская облако холодного сырого воздуха, он услышал голос водителя и, очнувшись, обнаружил, что сидит один в пустом салоне — среди пустых кресел и запаха бензина. — Святой отец, конечная, — повторил мужчина средних лет с усталыми глазами и сединой в волосах. Дин резко встал, кивнул в знак благодарности, но уже на выходе развернулся — вспомнил, что так и не спросил о главном. — Извините, сэр. Как можно добраться до Стэнли? — Ого, пастор. Из нашей глуши — в ту глушь… Не доедете, — серьёзно, почти мрачно ответил водитель, покачивая головой. — К кому приехали? — Да ни к кому. Мне домой надо. Мужчина замолчал, внимательно оглядывая священника. — Вы же не попадёте, — задумчиво произнёс он, потирая подбородок. — Благодарю, — сухо ответил Дин, уже готовый развернуться и идти пешком, но водитель вдруг оживился, словно принял какое-то важное решение. — Стойте, святой отец. Я поставлю автобус и приеду на своей машине. Подождите меня здесь. Лицо Дина вмиг посветлело — такая искренняя, почти детская благодарность мелькнула в его глазах, что мужчина, кажется, даже смутился. Дин сглотнул, едва заметно улыбнувшись краем губ. — Вы меня просто спасёте, мистер… — Клаус Слоунс, — ответил мужчина с широкой, тёплой улыбкой, и в ней было столько простого человеческого тепла, что у Дина кольнуло в груди. — Ждите, пастор. Я быстро. Дин кивнул, выпрыгивая из автобуса прямо в сугроб, и смотрел, как мужчина махнул рукой и скрылся за поворотом. Он оглянулся. Вокруг ни души: лишь белый простор да редкие дома, прижавшиеся друг к другу. Дин знал, что посёлок маленький. Несколько лет назад ему уже приходилось добираться отсюда до дома пешком, но тогда было лето, и он был не один, а с Элджеем. Первые годы служения, когда жизнь казалась наконец вошедшей в приятное русло: где-то отпуская прошлое, где-то принимая настоящее. Тогда он мог сказать, что ощущает себя лучше — нашёл человека, которому можно доверять, друга, в котором не смел сомневаться. И сейчас, стоя здесь, он чувствовал то, что в очередной раз вынуло душу: горькую, едкую обиду, расползавшуюся внутри, как кислота. Сам того не ведая, он за считаные дни стал изгоем среди всех. Для семьи, которая его осуждала. Для Адама, в чьём сердце жила не просто обида, но местами и презрение. Для Джея, чья дружба рассыпалась в прах вместе с этой поездкой. И даже светлое воспоминание о пасторе Алиане оказалось запятнано, стёрто грубой рукой реальности. Но у него был один человек — лишь один. Тот, ради которого он готов был идти дальше, сметая всё на своём пути. Тот, кого хотелось увидеть как никогда прежде: просто ощутить нужность, удостовериться, что есть место, где в нём не сомневаются. Мысли прервались, когда подъехал старенький, но ухоженный автомобиль с прогревшимся мотором. Клаус опустил стекло, жестом приглашая внутрь. Ехали медленно — из-за сугробов и дождя, превратившего дорогу в ледяное стекло. Колёса то и дело проскальзывали, и Дин ловил себя на том, что сжимает поручень крепче, чем следовало. Мужчина рассказывал о своей жизни: о детях, о жене, которая ушла, о работе без радости, — будто только и искал человека, которому можно выговориться. Пастор слушал, изредка вставляя негромкие реплики, и замечал по расслабленному лицу водителя, что тому нужны именно такие разговоры — неспешные, без осуждения, без попыток найти виноватого. Въехав в посёлок, Дин указал дорогу к церкви, где мистер Слоунс и остановился. Пастор достал бумажник, готовясь оплатить дорогу, но чужая рука перехватила его запястье — крепко, решительно. — Вы чего это, святой отец! Не смейте! — В голосе звучала неподдельная, почти обиженная настойчивость. — Готов сам вложиться, лишь бы в нашей общине появилась церковь и такой душевный лекарь. Дин хмыкнул — устало и благодарно, почувствовав, как к горлу подкатывает тёплый солёный ком. Он не стал настаивать и ничего не ответил. Молча вышел из машины и, уже закрывая дверь, задержался на секунду, нагнулся к приоткрытому окну. — Спасибо вам, мистер Слоунс, — сказал он тихо. — И да хранит вас Бог. Мужчина кивнул, смущённо улыбнулся, махнул рукой и медленно тронулся, оставляя за собой колею в рыхлом снегу — и странную, почти забытую теплоту в груди Дина.

***

Сердечко искренне радовался, увидев хозяина: долго носился по кухне, виляя хвостом, ласкался, повизгивал, тыкался мокрым носом в ладони, требуя внимания и подтверждения, что его не бросили. Но Дина ждал и неприятный сюрприз от питомца — он прибрал немедленно, а первым делом вывел пса на прогулку, где тот смог наконец просто быть собакой: бегать по снегу, обнюхивать кусты, проваливаться в сугробы и не думать о том, что люди делают друг с другом. Прогулка закончилась, еда из холодильника была сложена в рюкзак — быстро, механически, лишь бы не терять ни минуты. Дин не стал дожидаться вечера. После всего, что случилось, ждать было выше его сил. Ему нужно было увидеть Кастиэля — ощутить под ногами хоть какую-то твёрдую почву, удостовериться, что он ещё жив, нужен, важен. Украсть тот самый короткий поцелуй с его губ, перебить чужой запах, чужое желание и весь страх, дрожавший внутри, превращая тело в камень. Он шёл по лесу, не чувствуя усталости, погружённый во внутренний хаос: мысли путались, рвались, натыкались друг на друга, не в силах сложиться во что-то связное. Сердечко бодро шагал рядом, принюхиваясь к каждому кусту, перепрыгивая снежные бугорки, а иногда проваливаясь в них и смешно фыркая, отряхиваясь с видом полного достоинства. Вдали тёмным силуэтом показалась хижина — маленькая, затерянная в белом безмолвии. Пастор привычно улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое он испытывал только здесь. — Пришли, Сердечко, — хрипло произнёс он, подтягивая поводок и ускоряя шаг по заметённой дороге, проваливаясь в снег по колено. Приблизившись, он поднял взгляд на дымоход. Дыма не было. Хижина стояла безжизненная, молчаливая, не дышащая. Дин сглотнул. Вина сковала внутренности, сжала желудок в тугой холодный узел. Это означало только одно: у Кастиэля закончились дрова. Он почти побежал к двери, постучал, выравнивая сбившееся дыхание. — Кас, я. Открой. Тишина. Ни звука за дверью. Не было привычных шагов. Он постучал сильнее и, инстинктивно толкнув дверь, почувствовал, как та легко поддаётся — раскрывается, впуская его внутрь. Он с ужасом оглядел пустоту комнаты. Подбежал к печке, приложил ладонь к металлу — тот оказался ледяным, мёртвым, не хранящим ни капли тепла. Дин сглотнул, чувствуя, как сердце начинает выскакивать из груди. Не дав страху разрастись, он выбежал на улицу, к деревянной уборной: ветер покачивал её дверцы, демонстрируя такую же пустоту. Вернувшись в хижину, он приоткрыл единственный шкаф, где раньше лежал рюкзак Кастиэля с одеждой и второй — с золотом. Вместо всего этого — зыбкая, насмешливая пустота. — Кас… — голос прозвучал чужим: тихим, потерянным, каким Дин не слышал себя никогда. Даже когда молился в пустом храме. Даже когда исповедовал умирающих. Даже когда хоронил тех, кого уже нельзя было вернуть. Здесь была тишина другого рода — индивидуальная, персональная; та, что бьёт не по ушам, а по самой душе, оставляя в ней рваные, кровоточащие раны. Сердечко метался по комнате: заглядывал в каждый угол, обнюхивал щели между половицами, тыкался носом в дверной косяк, снова бежал к печке. Иногда останавливался посреди комнаты, поднимал морду и начинал тихо, протяжно скулить. Не лаять, а именно выть. И в этом тонком, дрожащем звуке Дин слышал то, что сам чувствовал кожей: ужас. Пёс читал его в воздухе и отзывался тем же. Пастор стоял посреди хижины, не зная, куда смотреть. Постель на кровати была застелена — слишком ровно, слишком аккуратно. На столе не было ни кружки, ни книги, ни забытых мелочей — только чистая столешница, которую кто-то протёр перед уходом, стирая следы своего присутствия. Запах сандала и ириса ещё держался в воздухе — едва-едва, как воспоминание, которое вот-вот растворится, не оставив после себя ничего. Дин медленно осел на холодный пол. Прислонился спиной к дивану, положил руки на колени, уставился в одну точку на противоположной стене. Дрожащие пальцы сами нашли чётки в кармане куртки — деревянные, гладкие, нагретые теплом тела. Слёзы застили глаза, комната расплылась в сером полумраке. Он сжал бусинки намеренно сильно — с той силой, что рвёт кожу, — желая ощутить физическую боль, чтобы унять душевную, сковывающую тело, не дающую дышать, думать, надеяться. Он просто молчал. Сжимал челюсти до хруста в зубах, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Слёзы шли неконтролируемо — горячие, солёные. Внутри была пустота. Выжженная, мёртвая пустота, в которой не осталось ничего — ни надежды, ни веры, ни того маленького огонька, что теплился последние недели.

"И если вдруг однажды

по весне

Судьба столкнёт нас взглядом

среди света,

Я улыбнусь. Ведь ты

остался мне

Не болью — самой искренней

приметой.

Ты был моим рассветом

и огнём,

Моей звездой в холодной

круговерти.

И пусть теперь мы

разными путём

Идём навстречу собственным

бессмертьям.

Но иногда, в безмолвной

тишине,

Когда весь мир уснёт под лунным светом,

Я вспомню, как тянулся

ты ко мне

Твой взгляд, который стал

моим обетом."

(Стихотворение от читателя. Папаначос)