Молитвы грешников

Сколько прошло времени — минута, час, вечность — он не понимал, но на улице уже темнело. Сердечко прижался к боку, положил голову ему на колено и замер, изредка вздыхая: пёс чувствовал чужую боль, но не мог её облегчить. За стеной выл ветер, швыряя в стекло пригоршни талого снега. Дин, сидевший на холодном полу среди чужой тишины, наконец до конца осознал: Кастиэль ушёл. Даже не предупредив. Даже не оставив клочка бумаги, намёка, царапины на дверном косяке — исчез так же внезапно, как и появился. Но за этой уничтожающей мыслью медленно, точно трещина в весеннем льду, начала проступать другая: как он ушёл? куда? смог ли выбраться из леса живым? Страх навалился снова — тяжёлый, липкий, совсем другого рода. Он снова рванулся к шкафу — почти падая, цепляясь за дверцу, — заглянул внутрь и принялся ощупывать пустые полки руками, проводить ладонью по холодному дну, словно надеялся нащупать то, что ускользнуло от взгляда. Вещей не было. Проклятого золота — тоже. И тут что-то кольнуло — остро, тошнотворно: ведь Кас приехал сюда именно из-за наследства. Получил своё — и ушёл. А всё остальное, всё случившееся между ними, могло оказаться лишь досадной помехой на его пути. Слёзы снова потекли по щекам — горячие, бессильные, ненужные. — Чёрт, Кас… — вырвалось срывающимся голосом, и он вскочил с пола, не зная, куда себя деть, куда деть руки, куда деть эту боль, которая рвалась изнутри и не находила выхода. Несколько долгих минут он просто мерил комнату шагами, сжимая кулаки, ловя ртом воздух, который отказывался идти в лёгкие. Потом — как в бреду — вывалился на улицу. Дверь распахнулась, морозный воздух ударил в лицо, обжёг щёки. Он метался по снегу вокруг хижины, вглядываясь в каждый сугроб, каждую выемку, каждую тень между деревьями. Следы. Он искал следы — но, кроме собственной цепочки отпечатков и лёгких вмятин от лап Сердечка, ничего не было. Дин застыл посреди белого безмолвия и почувствовал, как внутри него умирает что-то, чему он не мог подобрать названия. Не вера — та ушла раньше. Не надежда — она рассыпалась, как только он увидел пустые полки. Что-то третье. То самое, что заставляло вставать по утрам, идти в церковь, улыбаться прихожанам, варить кофе и делать вид, что у деревенского пастора всё в порядке. Отчаяние не задержалось — его вытеснила злость. На себя — за то, что снова поверил. На Кастиэля. На всё живое, у которого есть привычка дышать. Дин щёлкнул карабином поводка, даже не глядя на пса. — Пошли домой, — бросил он глухо и провёл рукавом по лицу, стирая солёную влагу, которая всё равно возвращалась. Они шли в сторону деревни медленно, без цели. Торопиться было некуда. В голове стоял туман — не мысли, а их отсутствие: вязкая прострация, отгонявшая всё конкретное и оставлявшая вместо него лишь одно — тихое, давящее, почти уже привычное ощущение пустоты рядом. Сердечко плёлся сзади, не рвался вперёд, не обгонял.

***

Утро выдалось солнечным — обманчиво ясным, с низким бледным светилом, которое не грело, а лишь слепило, подчёркивая каждую трещинку на промёрзшей земле. Снег потихоньку таял, образуя неприятную слякоть, хлюпавшую под ногами и въедавшуюся в обувь липкой холодной грязью. В доме было сыро и стыло, будто стены перестали держать тепло, сдавшись на милость надвигающейся оттепели. Дин встал с кровати — рывком, нехотя, будто тело принадлежало не ему. Несколько долгих минут он бесцельно смотрел в пустоту, не замечая ни задёрнутой шторы, ни Сердечка, который крутился рядом и скулил, явно просясь на прогулку. Пастор провёл рукой по лицу, поморщился от головной боли, внезапно проступившей в висках — пульсирующей, острой, — и сжал их пальцами, пытаясь унять. Боль не уходила, лишь глубже забиралась под череп. После того дня не было привычных утренних ритуалов. Ни умывания с молитвой, ни чтения Писания перед завтраком. Он просто прошлёпал босыми ногами до ванной, помылся ледяной водой — до ломоты в костях — и простоял немного у зеркала, бесцельно всматриваясь в собственное отражение. В лицо, которое теперь казалось чужим, безликим. Под глазами повисли синяки — тёмные, глубокие. Непривычная щетина окутывала щёки, делая его старше, грубее, неузнаваемее. Но до подобных мелочей ему не было никакого дела. Ряса сидела на нём непривычно — будто он надевал её впервые, а не в сотый раз. Ткань казалась чужой, почти колючей, не той, в которой он привык стоять у алтаря и говорить о вере. Он медленно застегнул пуговицы и вышел на улицу. Прогулка с Сердечком тоже прошла в ментальном холоде. Пёс радостно носился по лужам и чавкающему снегу, обнюхивал каждый куст — но Дин не замечал ничего: ни его радости, ни неба, ни ветра. Он смотрел под ноги, на слякоть, и думал о том, что даже любимый пёс напоминает о Кастиэле. Как и всё остальное. Его одежда, всё ещё хранившая запах чужих духов. Дом, в котором… И главное — собственное сердце, болезненно сжимавшееся при каждом воспоминании, при каждом звуке, при каждом случайном взгляде на тропу, ведущую к лесу. Это было несравнимо с тем прошлым, когда Дин думал, что любил и был отвергнут. Нет, здесь было другое — более твёрдое и осознанное, более терпкое, убивающее любой смысл. То, что не лечится временем, не забывается в работе, не заедается бутербродами с сыром. То, что остаётся навсегда — или до тех пор, пока тело дышит. Когда тяжёлый замок церкви поддался с хриплым скрежетом, пастор переступил порог. Он шёл по каменному полу, опустив плечи и голову, не смея смотреть на лики святых. Ровно три дня он не открывал церковь, не предупредив даже паству. Ему было всё равно. И сейчас, когда за спиной послышался скрип двери и тихие шаги, он даже не обернулся. Просто стоял у алтаря лицом к ризнице — застывший, как изваяние, — и где-то на краю сознания мелькнуло сожаление о том, что он вообще сюда пришёл. Но было уже поздно. Развернувшись, он увидел всего четырёх человек — как ему показалось, самых стойких, тех, кто искренне верил в него, в его слово, в его призвание. И тут же мысль подбросила ещё одну колкость: зря. Он не заслужил их доверия. Раскрыв Писание, Дин медленно прошёлся глазами по страницам — невидяще, листая одну за другой. Молчал. Не произносил ни слова. И казалось, что не он все эти годы служил, проводил службы, учил людей и поддерживал их в минуты отчаяния. Казалось, он забыл элементарные правила — те самые, которым учился годами в семинарии, а после оттачивал здесь, в собственной церкви. Он простоял так целую минуту, может, две. Тишина в церкви сделалась вязкой — не той благодатной, что дарит покой, а той, что давит на уши, на плечи, на самую душу. Четверо прихожан смиренно сидели на задних скамьях — в ожидании благословения и привычного утешения, которое они привыкли получать из его уст. Пастор наконец поднял глаза от Писания. Страницы под пальцами дрожали — он не мог унять эту дрожь, сколько ни сжимал корешок, сколько ни впивался ногтями в кожу переплёта. — Здравствуйте, — начал он, и голос сел. Дин вдруг почувствовал себя мальчишкой на экзамене в семинарии — таким же потерянным, пустым, с тем же ужасом в груди. Только тогда он знал, что учил. Зубрил ночами, повторял, заучивал, чтобы не осрамиться. А сейчас не знал ничего. Ни одной молитвы. Ни одного псалма. Ни единого утешительного слова. — Сегодняшнее чтение из… из Послания… — Он снова заглянул в книгу, перелистнул страницу, другую. — Из Послания… Он попробовал начать заново. Губы шевельнулись — но он не узнал собственного голоса: хриплого, чужого, как у человека, который никогда не стоял за этой кафедрой. Он перепутал порядок молитв — сначала прочитал отпущение, потом опомнился, замолк на полуслове, осознав, что совершил непростительную ошибку. Страница Писания не слушалась, скользила в руках, норовила вывернуться, упасть, рассыпаться на отдельные листы. — Господи… — прошептал он, и это вышло не молитвой, а жалобой. Тихим, бессильным стоном человека, который вдруг обнаружил, что остался без опоры. Он понял, что не может произнести больше ни слова. Ни единого. Язык прилип к нёбу, мысли разбежались, оставив после себя лишь гулкую, звенящую пустоту. В затылке застучало — больно, в такт сердцу, — и он машинально коснулся пальцами виска. Медленно поднял голову и посмотрел на людей. В их глазах не было ни осуждения, ни даже удивления. Только тихое, мучительное сочувствие. И это было хуже всего. Пастор закрыл книгу. Медленно, бережно. Положил её на аналой, поправил край скатерти — чисто автоматически, по старому рефлексу, который ещё теплился где-то в кончиках пальцев, отказываясь умирать. Ни слова не сказал. Просто развернулся к ризнице. Тяжёлая дверь подалась с протяжным, больным стоном — будто сама церковь вздохнула, отпуская его. Он переступил порог. Захлопнул створки за спиной. Прислонился лбом к холодному дереву — и замер с закрытыми глазами, чувствуя, как вибрирует в тишине его собственное дыхание, как колотится сердце, как предательски немеют пальцы. Дин осознал свой истинный конец. Не сана — тот уже не имел значения. Не веры — она давно дала трещину. А конец того, кем он был. Пастора, которого знали эти люди. Того, кто мог утешить, направить, простить. Он умер там — в лесу, в снегу, в маленькой хижине, где оставил частицу себя. А здесь, в церкви, осталась только оболочка. Пустая. Бесполезная. Он простоял так, наверное, с минуту. Потом медленно сполз по двери вниз, опустился на холодный пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. И просидел так — не зная, сколько. Зная лишь одно: обратной дороги нет.

***

Остывшая каша лежала на столе. Дин, облокотившись о столешницу, ковырялся ложкой, поддевая липкую массу и снова роняя её обратно в тарелку. Аппетита не было — желудок сжимался при одной мысли о еде, — но он всё же заставил себя проглотить пару ложек, запивая мятным чаем, который давно перестал быть горячим. За окном шёл дождь — ровный, монотонный. Он барабанил по крыше, по подоконнику, по жестяному козырьку над крыльцом, выстукивая ту самую музыку, от которой на душе становилось ещё тоскливее. А затем сквозь шум воды пробились резкие шаги — быстрые, решительные, хлюпающие по лужам, приближающиеся к дому. И следом — отчаянный стук в дверь, громкий. Дин вздрогнул и пролил чай на скатерть. Мелкая дрожь пробежала по телу — от неожиданности. Пастор вскочил и направился к двери, чувствуя, как сердце ухает куда-то в горло, вырисовывая лишь одного человека. Открыв заслонку, он впустил Сэма, который вбежал в прихожую и тут же захлопнул за собой дверь — будто спасаясь от погони. — Вот это ливень! — выдохнул он, скидывая мокрую куртку, отяжелевшую от воды и противно чавкающую, — и обувь, оставляя на полу мокрые следы. Дин ничего не ответил — только разочарованно развернулся и опустился обратно за стол, уставившись в давно остывшую тарелку. — Ты чего, халтурить начал? — спросил Сэм, проходя на кухню и оглядывая беспорядок. — Кашу будешь? — Нет. — Сэм присел рядом, разглядывая брата пристально, изучающе. — Небрит. Сто лет тебя таким не видел. — У меня дресс-кода нет и не было. — Это понимаю. Но обязанности были и есть. Дин поднял голову — устало, тяжело, будто веки налились свинцом. Посмотрел на брата: на мокрые волосы, на капли воды, стекающие по лицу, на этот вечно встревоженный взгляд. — У тебя всё? — спросил он глухо. — Нет. — Сэм помолчал секунду, собираясь с мыслями. — Видел сегодня мистера Кроули. Артур пришёл в себя. Пастор сильнее сжал ложку — до побелевших костяшек. Желваки на скулах забегали от злости — глухой, бессильной, той, что не находит выхода и копится внутри, отравляя кровь. — Ему, наверное, будет грозить реальный срок, — продолжил Сэм. — Мне даже жалко парня. Священник молча отодвинул тарелку, сделал глоток чая — горького, холодного — и почувствовал, как глаза снова наполняются слезами. Зажмурился, сдавил веки, заставляя их высохнуть. Не при Сэме. Не сейчас. — Ещё кое-что, Дин. Ты знал, зачем он приезжал сюда? — спросил Сэм. — Просвети меня, — ответил священник и потянулся к своей пачке сигарет, которую больше не прятал. Вытащил одну, долго повертел в пальцах, потом прикурил от зажигалки. Сэм на мгновение онемел. Он посмотрел на брата — на этого чужого, обессиленного человека с зажатой в зубах сигаретой, сидевшего у него на кухне, — и медленно убрал свою пачку обратно в карман. — Мда уж, — прошептал он и резко сменил тему. — Он узнал, что в наших краях запрятано золото. И приезжал за ним. Дин сделал затяжку, чуть прокашлявшись — дым попал не в то горло, — и спросил безэмоционально, даже не глядя на брата: — И? Он нашёл то, за чем приехал? — Да. Забрал золото. — Интересно, откуда Кроули всё это знал, — процедил Дин, и в его голосе скользнула горечь. Сэм задумался на секунду, пожал плечами — коротко, неопределённо. — Не знаю, Дин. Он замолчал. Взгляд его был прикован к брату. Впервые за долгие годы он видел перед собой такого Дина — с синяками под глазами от усталости, с потухшим взглядом, морально опустошённого, выжженного дотла. И это зрелище пугало куда больше, чем любые слухи. — А ты сам как вообще? — спросил он наконец. — Живой, — коротко бросил пастор, затушив недокуренную сигарету в блюдце и сделав глоток уже ледяного чая. — Я к тебе пришёл не о Кастиэле говорить, — замялся Сэм, опуская взгляд. — Ты прекратил службу, а сегодня вообще убежал из церкви. — Кто донёс? — Дин даже не удивился. Только горько усмехнулся. — Дин, — строго произнёс Сэм и продолжил. — Я хочу попросить тебя. Адам не может смириться с потерей Мишель. Ты знаешь, как он её любит. Тебе нужно вернуть доверие своей паствы. Дин поднял на него взгляд — усталый, вымотанный, с тем самым выражением, когда сил спорить уже не осталось. — Дин, пожалуйста, — умоляюще повторил Сэм. — Ради семьи и Адама. Не надо ещё больше злить деревню. Он замолчал, опустил взгляд, собираясь с мыслями. — Я… я просто всегда делал то, что мог, ради вас. Знаю, во многом был не прав — особенно с тобой. Убей, но не могу понять подобные чувства. Не могу переступить через себя. И всё же ты не перестал быть моим братом, ты… — Сэм, слишком много слов тратишь, — произнёс пастор с ехидцей, в которой не было привычной колкости. — Я понял с первого раза. Я должен подыграть ради счастья нашего брата. Ведь так? — Дин… — Сэм, хватит. Я понял. Сделаю всё, что в моих силах. Винчестер-старший улыбнулся, потирая руки, — с облегчением, с надеждой, которую Дин не разделял, но и не собирался разрушать. — Спасибо тебе. Пастор сухо кивнул — и на этом разговор, по сути, закончился. Продолжать не имело смысла. Рассказывать Сэму о вызове к монсеньору, о попытке поговорить с мистером Аткинсом, о том, что друг юношества оказался чужим человеком, — всё это сейчас было лишним. Правда не изменила бы ничего, лишь растревожила бы раны и продлила разговор, который Дин больше не хотел вести. Он был готов на всё, что предложил Сэм. Пусть так и будет. Останется прилежным пастором — до того момента, пока ему это позволено. А если на кону счастье брата, все сомнения сами собой отступали.

***

Месяц прошёл как в неком персональном бреду — сером, тягучем, где дни сливались в одно бесконечное «сегодня», неотличимое от вчерашнего и не обещающее завтра. Дин продолжал служить так, как обещал брату: стиснув зубы, закрыв сердце на ключ, запрещая себе любые сомнения, любые мысли, любые попытки заглянуть внутрь — туда, где жила боль. Но паства не спешила возвращаться. Люди продолжали пропускать службы, отворачивались от пастора при встрече на улице — будто не знали его, не были знакомы, не исповедовались ему годами, не доверяли свои тайны и страхи. Взгляды сделались колючими, приветствия — ледяными, и Дин научился не замечать этого: проходить мимо с прямой спиной и пустыми глазами. И когда в одно дождливое утро в дверь священника постучали, а на пороге стоял высокий, уже немолодой мужчина в чёрном одеянии, Дин не удивился. Лишь растерялся на несколько долгих секунд, вглядываясь в чужое лицо, в строгую рясу, в белый воротничок, сидевший так же безупречно, как когда-то на нём самом. Затем молча отступил, впуская гостя. Пастор Эндрю — так он представился — оказался посланцем из патриархата. Не на замену молодому пастору, как поспешил уточнить, а на помощь. На первые месяцы. В ситуации, когда служителю стало морально тяжело нести свой крест. И, как гласило переданное им письмо, помощника назначили не столько пастве, сколько самому Дину — дабы тот переосмыслил своё положение, погрузившись обратно в веру, в молитву, в то, от чего успел отдалиться за эти недели. В любой другой ситуации Винчестер был бы рад такой заботе со стороны монсеньора. Улыбнулся бы, пожал руку, помог обустроиться. Но не сейчас — не тогда, когда ему было всё равно на свой сан, на церковь, на людей, от него отвернувшихся. И чем дольше тянулось время, тем тяжелее становилось носить рясу. Не потому, что он перестал верить в Господа — наоборот, верил, — а потому, что считал себя недостойным святого сана. Каждый раз, надевая её, он чувствовал себя самозванцем, вором, занявшим чужое место. И каждый раз заставлял себя застегнуть пуговицы, выйти к алтарю и произносить слова, в которые сам уже не верил. Тёмными ночами, когда дом затихал и оставался лишь вой ветра за окном, он не мог не вспоминать любимые черты. Не мог не вспоминать тяжёлое дыхание Каса под собой — сбивчивое, хриплое, полное того самого «пожалуйста», которое отдавалось в крови. Стоны, которые больше не приносили прежнего тепла, а резали душу на мелкие осколки, — такой острой была жажда снова ощутить жар любимого тела, ту близость, что была больше, чем просто плоть. Он любил Кастиэля. И время не гасило это чувство — оно делало его ещё болезненнее, острее, как свежую рану, которой не дают зажить. Почти ежедневно он наведывался в хижину. Брал с собой Сердечко, присаживался на лавку у входа, затем проходил внутрь — и снова, в сотый раз, разыскивал записку, которой не существовало. Обшаривал каждый угол, каждую щель в полу, каждый обрывок бумаги на столе. И, ничего не обнаружив, опускался на диван, помнивший их безумие, их смех, их тихие разговоры перед сном. Мог просидеть так несколько часов — не шевелясь, в холоде, с распахнутой дверью, вглядываясь в заснеженный лес, за которым, чудилось, таился ответ на все вопросы. Потом молча поднимался и брёл домой, давая выход всей той буре чувств, что копилась внутри днями, неделями. И с каждым разом всё оставалось по-прежнему. Ни следа. Ни зацепки. Ни письма. Ни человека, который прирос к его душе, стал частью его самого, а потом исчез, оставив после себя лишь пустоту. Жизнь текла дальше. Они с пастором Эндрю служили вместе, деля обязанности, деля приход, который собирали по крупице. Тот каждый вечер задерживал его в церкви после службы — предлагал задушевные беседы за чашкой травяного чая, пытался разговорить, понять, вытащить наружу то, что грызло изнутри. Но Дин отмалчивался. Отвечал односложно, уходил от ответов, ссылался на усталость. И Эндрю, вздыхая, лишь кивал и прощался до завтра — исполнял свой долг и, похоже, сам уже переставал верить, что этот долг когда-нибудь принесёт плоды. А по ночам Дин снова лежал, уставившись в потолок, гладил Сердечко, свернувшегося калачиком у его ног, и думал о том, что, верно, так и должно быть. Что это одиночество он заслужил. Что сам выбрал этот путь, сам распахнул сердце, снова поверил, снова полюбил — тем самым нарушив данное себе слово.

***

Последняя неделя зимы выдалась на редкость лютой. Горы со злобой собирали всю красоту непогоды — словно за зиму так и не сумели выплеснуть накопившуюся ярость и теперь, на пороге весны, решили напоследок явить всю полноту горных морозов. Снег валил стеной, ветер выл в щелях, и чудилось, будто само небо вздумало напомнить людям, кто здесь хозяин. Дин задержался в церкви. Оставшись наконец один — спровадив пастора Эндрю домой (тот ушёл нехотя, оглядываясь, но Дин настоял на своём), — он принялся отчищать подсвечник от скопившегося нагара и воска. Не торопился возвращаться туда, где мысли снова принялись бы грызть его, забираясь под кожу и высасывая остатки сил. За этим занятием время тянулось медленно, позволяя не думать, а просто делать — скрести, чистить, наводить порядок там, где в душе давно воцарился хаос. И когда он закончил, дверь церкви распахнулась. Пастор обернулся к темноте. В дверях стоял мужчина в тёмном пальто — высокий, с неестественно выпрямленной спиной. Дин не мог разглядеть лица — лишь силуэт на фоне метели, тёмный и незнакомый. Он полностью развернулся к нему, внимательно всматриваясь: в плечи, походку, руки, сжатые в кулаки. И когда мужчина приблизился на расстояние вытянутой руки, Дина обдало неприятным, липким жаром. Он сглотнул, сжимая в руках уже чистый подсвечник, но так и не решаясь поднять его — лишь смотрел, не отрываясь, стараясь не выдать дрожь, пробежавшую по спине. — Здравствуйте, святой отец, — хрипло произнёс мужчина. Губы Дина скривились в невольной гримасе. Он лишь кивнул, не решаясь сказать ни слова. — Узнали меня? Мы виделись мельком один раз, — с ехидной улыбкой процедил мужчина. — Артур. Узнал, — бросил пастор, ставя подсвечник на место. Железо глухо звякнуло о столешницу, нарушая тишину. — Я пришёл к вам излить душу. — Рабочие часы закончены, и… — Святой отец! — Артур поднял руку, жестом останавливая его. — Я же не в прокуратуру пришёл. Разве можно отказывать заблудшей душе? Его взгляд скользнул по церкви — пустые скамьи, потухшие свечи, тени, пляшущие по стенам от одинокой лампады, — и остановился на исповедальне в углу. — Зайдём в ту беседку? Или можем пообщаться тут — всё равно церковь пуста. Дин не сводил с него взгляда. Пристально рассматривал человека, который, по его убеждению, сломал жизнь не только Кастиэлю, но и ему самому — потому что потеря Каса была сродни утрате собственной души и самого смысла существования. — Говорите тут, — сухо бросил Дин, убирая руки за спину. — Хорошо, пастор. — Артур замедлил шаг, не отводя взгляда. — Вас зовут Дин, да? — Пастор Дин, — поправил Винчестер, ожидая «исповеди». — Пастор Дин, — повторил Артур. — Последний год выдался до жути неспокойным. Некоторые события вам, полагаю, известны. Меня только позавчера выписали из больницы — и надо отметить, что большую часть этого года я провёл именно там, а не на воле. Он печально улыбнулся и опустил голову. — И всему виной моя любовь к одному человеку. Дин сглотнул. Сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном, но не смел перебивать. — Вы ведь знакомы с Кастиэлем. — Артур поднял глаза, и в них не было боли — только расчёт. — Он вымотал мне всю душу, святой отец. Наверное, это и впрямь грех — однополые отношения. Он выдержал паузу, давая словам осесть, и спросил, глядя прямо на пастора: — Вы тоже так считаете? — Я обязан вас выслушать, но никак не выражать своё мнение, — ровно, холодно ответил священник, чувствуя, как внутри закипает злость. — Вот как. — Артур хмыкнул. — Тогда давайте отбросим сентиментальность. Он шагнул ближе — почти вплотную, — и Дин ощутил запах табака. — Скажите мне, пастор. Вы не знаете, где сейчас может быть Кастиэль? Дин осёкся. Демонстративно отступил на шаг, сохраняя дистанцию. — Я не в курсе, где находится Кастиэль. Вы закончили исповедь? — Нет. — Артур покачал головой. — Пастор, вы, наверное, думаете, что он любит вас? Губы его расползлись в наглой, маслянистой улыбке. — Я слышал, вы теряете сан из-за него. Не удивлён. Кастиэль — умелый манипулятор. Мне есть что вам рассказать. Если, конечно, желаете. — Во-первых, вы меня ничем не удивите, — тихо проговорил Дин. — Во-вторых, зачем вам Кастиэль? Шериф и без вас его разыскивает. Ждите и полагайтесь на правоохранительные органы. Артур расхохотался — громко, пусто; смех эхом разнёсся под сводами. Он потирал руки, как торговец на рынке, нащупавший выгодную сделку. — Будьте в курсе, пастор: полиция его не ищет. — То есть? — сдвинул брови Дин. — Я не стал подавать заявление. По моим меркам, всё, что он сделал, тянет лет на двадцать. Но я не зверь. — Вот как. А насиловать его, избивать — это, значит, в норму вписывается? Артур переменился в лице. Улыбка сползла, обнажив жёсткие, злые складки у рта. Глаза сузились, превратившись в щёлки. — Вы знаете, почему он приехал сюда? Зачем именно с вами начал дружбу? Дин не произносил ни слова. Где-то глубоко внутри он страшился услышать ту правду, которую точно не сможет переварить, — правду, что перечеркнёт всё. Но и перебить Артура не осмеливался. Он лишь стоял, слушал и чувствовал, как под ним разверзается чёрная, бездонная пропасть. — Когда он узнал о наследстве, я сразу сказал, что там может оказаться нечто ценное. И пока мы с ним ссорились, его главной целью стало подружиться с местным пастором. Изначально Кастиэль рассчитывал на пастора Алиана. Но я прекрасно помню, что им двигало: он хотел сблизиться со священником, чтобы завоевать доверие сельчан. А вы, Дин, оказались даже лучше старого пастора. — Артур окинул его неприкрытым презрением, отвращением, которое и не думал скрывать. — Статный, красивый и такой… доступный. «Доступный». Эхо застыло в пустом храме, ударилось о каменные своды и вернулось обратно — чудовищной, искажённой насмешкой над правдой. Дин не двигался. Спина — струна, руки мёртвой хваткой сжимают собственные запястья за спиной. Он смотрел на Артура — впивался взглядом, словно пытался прожечь в нём дыру, разглядеть за этой усмешкой ложь. Но перед ним была не заблудшая душа. Перед ним стоял хирург без анестезии — спокойно, с профессиональным любопытством вскрывающий живую грудную клетку и показывающий Дину его собственное, всё ещё бьющееся сердце. — Скажи-ка, пастор, ты и впрямь верил, что он способен любить? — спросил Артур, переходя на «ты». Дин не мог сделать вдох. Воздух в церкви стал тягучим, неподъёмным. — Дин, я ведь тоже когда-то его сильно любил, — продолжал Артур, словно не замечая состояния собеседника. — Да, я ему изменял. Но это же наша мужская физиология, разве нет? Меня тянет и к тем, и к другим — иногда мне не хватает мужского тела. Но я его любил. И моей роковой ошибкой стала та измена, о которой он прознал. Он чуть не прикончил меня в моём собственном кабинете. А потом — просто сбежал, зная, что я лежу в реанимации. Сбежал, прихватив мои же деньги. Его голос набирал силу, становился всё громче, и вот он уже почти срывался на крик в пустом храме. — И знаешь что, пастор! Я на всё закрыл глаза! Выследил его и смотрел, как он всё это время промывает тебе мозги! — Артур перешёл на крик, и его слова хлестали Дина по лицу, по груди, по самому больному месту. — Сначала я надеялся, что ты, как человек Божий, не клюнешь! Но я ошибся… — Зачем ты мне это говоришь? — наконец вырвалось у пастора. Голос его сел, стал чужим, не своим — будто говорил не он, а кто-то другой, измученный и раздавленный. Сейчас он не был способен переварить всё услышанное — здесь, под этими сводами, помнившими времена, когда всё было иначе. — Чтобы ты перестал его ждать и оправдывать! Чтобы понял, с кем связался! С преступником и мошенником! — Ты лжёшь… — Дин покачал головой, и голос его дрогнул. — Он… он умеет любить… он не такой… — Неужели? — Артур усмехнулся, скрестив руки на груди. — Тогда один вопрос, святой отец. Золото — он нашёл его с твоей помощью? Артур выждал немного, но так и не дождался ответа. Он усмехнулся ещё шире, когда пауза затянулась. — Молчишь. Я знаю, что ты помогал искать золото. И что он сделал сразу после? Ах да — сбежал! Бросил тебя в такой грязи, с почти отобранным саном! Дин резко отвернулся к алтарю, спрятав лицо, лишь бы не показывать слёз. Чуть отросшие ногти впились в собственные ладони, царапая кожу и оставляя красные, сочащиеся кровью полосы. Боль притупляла то, что творилось у него внутри, — но лишь на мгновение. Ровно настолько, чтобы выдержать следующий удар. — Мне жаль тебя, пастор, хоть до сегодняшнего дня я и ненавидел тебя, — тише, почти устало произнёс Артур. — Знай одно: я его найду. Найду — и тогда никто ему уже не поможет. Клянусь — я уничтожу его. Он перестанет существовать! Шаги быстро застучали прочь — резкие, нервные, отбивая дробь по каменному полу, — а затем дверь с грохотом и треском захлопнулась. Эхо раскатилось под сводами и замерло где-то под самым куполом. Дин вздрогнул. Медленно обернулся — весь мокрый от слёз, с горящими глазами, с дрожащими губами. Он посмотрел на закрытую дверь, на пустые скамьи, на иконы, глядевшие на него с немым укором — или с сочувствием, которое было ещё невыносимее. Он не знал, верить ли Артуру. Не знал, была ли в его словах хоть крупица правды. Но одно он знал точно: внутри него что-то умерло окончательно. То, что ещё теплилось вопреки всему, — надежда на возвращение Каса. Та самая искра, что заставляла его ждать. Она погасла. Дин опустился на ближайшую скамью. Всё тело била мелкая дрожь. Он взглянул на свои руки — на царапины, из которых сочилась кровь, — и, не обращая на них внимания, уткнулся лицом в ладони. Всё случившееся было выше его понимания и выше его человеческих сил.

***

Теперь возникла другая опасность — куда более серьёзная и осязаемая. Дин осознал это позже, когда голова начала проясняться и первые острые чувства немного поутихли. Сидя у камина, он докуривал уже третью сигарету; слова Артура всё ещё тлели в груди бледным ядом. Ему не хотелось верить в неискренность Кастиэля: он отгонял от себя подобные мысли, понимая, что Кетч — не тот человек, которому стоит доверять. Но навязчивое желание увидеть Каса стало лишь сильнее. И здесь было две стороны. Первая и главная — страх за его жизнь: зная, на что способен Кетч, Дин отчётливо понимал, что тот, выйдя на след Каса, исполнит свои угрозы. Вторая — потребность посмотреть любимому в глаза и задать простой человеческий вопрос: была ли между ними любовь — или Новак искусно прикрывал ею свой изначальный замысел? Оба страха носили один и тот же тягучий, изматывающий характер. И вдруг — будто молния — мысль ударила сама собой, одновременно бесполезная и единственно возможная: найти Кастиэля первым. Спасти его от Артура. Дин невесело усмехнулся собственным мыслям. Он понятия не имел, куда мог податься Новак, — но одно было предельно ясно: пересекать границу тот бы не рискнул, зная, что находится в розыске. И под своим именем в гостиницах останавливаться не стал бы. Впрочем, это ничего не давало. Дин затушил окурок, поднялся и резко набросил куртку прямо поверх рясы. Будить Сердечко он не стал — просто выбежал из дома и направился к жилищу Кастиэля, сам не зная зачем и на что там надеется. Ему просто нужно было хотя бы мысленно прикоснуться к нему, сделать хоть что-то, что могло бы немного унять внутреннюю панику. Ноги увязали в талом снегу, превратившемся в жидкую кашу. Ночь стояла лунная, и фонарик не понадобился — он без труда разглядел двери, которые снаружи оказались не заперты. Переступив порог, запах сырости и давно застоявшейся гари мгновенно отбросил его назад — в прошлое. Он прошёл дальше, в прихожую, включил фонарик и обвёл лучом комнату. Вон та самая лестница, ведущая на второй этаж. Подсознание тут же услужливо подсунуло воспоминания: Кастиэль, умоляющий о поцелуе, признающийся в своих чувствах, а потом с жаром прижимающийся к нему, молча прося продолжения. И всё это выглядело до жути искренним, до дрожи правдоподобным. Дин сглотнул, стиснув зубы до скрежета, и до боли сжал фонарь. Воспоминания были настолько чёткими, настолько осязаемыми, что по коже побежали мурашки. Он беззвучно выдохнул, замечая, как глаза снова наполняются слезами, — и запретил себе сейчас рассыпаться. Не сейчас, когда Кастиэлю грозит настоящая опасность. Он поднялся на второй этаж и толкнул первую попавшуюся дверь. Комната встретила его тишиной — той самой, какая бывает только в давно заброшенных домах: густой, осевшей, словно воздух здесь застыл и не желал впускать никого постороннего. Всё было укрыто покрывалами — белыми, выцветшими до серости, похожими на саваны. Диван, кресла, старый комод в углу — всё было спрятано, накрыто. Пастор переступил порог, и половица под ногой жалобно застонала — громко, пронзительно. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только где-то наверху ветер гулял в трубе, завывая тонко и тоскливо. Шкаф с книгами стоял у противоположной стены. Дин узнал его сразу — массивный, тёмный, с резными ножками. Он открыл дверцу: петли скрипнули, и в лицо пахнуло пылью, старой бумагой. Корешки книг пожелтели, переплёты потрескались. На средней полке, прижатая толстым фолиантом, стояла фотография в простой деревянной рамке. Дин взял её. Пальцы дрожали, когда он подносил рамку к свету. На фотографии застыли трое. Светловолосая женщина с тёплой, мягкой улыбкой — та самая, что смотрела с картины наверху. Мать Кастиэля. Высокий мужчина с глубокими глазами — одной рукой он обнимал жену за плечи, другой прижимал к груди маленького мальчика. Каса. Совсем ещё ребёнка — смеющегося, с каштановыми вихрами, в нелепой полосатой футболке. Семья. Обычная, счастливая, целая. Несколько секунд Дин вглядывался в снимок, затем бережно поставил его на место — туда же, откуда взял, прижав всё тем же толстым фолиантом. Дверцы шкафа распахнулись шире. Пастор искал сам не зная что — хоть какую-то зацепку, адрес, любой намёк на то, куда мог направиться Кастиэль. Но кроме старых фотографий с незнакомыми лицами — ничего. Папки шли одна за другой, и чем дольше длились поиски, тем быстрее двигались руки: счета и старые квитанции летели на пол, потому что времени почти не оставалось, а зацепок всё так же не было. Уже собравшись встать, Дин замер — взгляд упал на снимок, зажатый в пальцах. Кастиэль, совсем крошечный, сидит на велосипеде и широко, беззащитно улыбается — так, словно ещё не догадывается, какие испытания его ждут. Пастор не смог положить эту фотографию обратно. Без малейших угрызений совести она перекочевала во внутренний карман куртки. Он продолжал обходить комнату, но не находил ни единой зацепки — ни малейшего намёка на то, куда тот мог отправиться. Дин уже собрался уходить, когда взгляд зацепился за папку на верхней полке шкафа. Он вытащил её и, подсвечивая фонариком, другой рукой доставал листы один за другим, внимательно вчитываясь. Документы на право собственности — участки земли, дома. В голове мелькнула мысль: Новаки были одной из самых зажиточных семей в деревне, так что обилие владений не удивляло. Он перебирал бумаги дальше — и вдруг его внимание привлекла старая газета. Она лежала на самом дне папки — подогнутая по углам, пожелтевшая, с рваным, потрёпанным краем. Дин достал её осторожно. Развернул. Луч фонарика скользнул по заголовку — крупные жирные буквы, въевшиеся в газетную пыль десятилетиями. Дин прочитал один раз. Потом второй. Не поверил своим глазам. «В деревне Стэнли обнаружено тело женщины. Супруг задержан по подозрению в убийстве». Сглотнув, пастор ощутил, как пересохшее горло отозвалось болью на каждое движение кадыка. Фонарик в руке дрогнул, и луч заметался по строчкам, выхватывая обрывки: «ножевые ранения»… «прибывшие на место полицейские»… «шок местных жителей». Читая эти строки, Дин никак не мог взять в толк, как ему удавалось ничего об этом не слышать столько времени. Колени подломились сами собой — и через мгновение он уже сидел на полу, прямо в пыли, прислонившись спиной к шкафу. Перед глазами снова оказалась та же газета, и он принялся перечитывать её медленно, вникая в каждое слово: «Скандальная история, потрясшая деревню. Молодая женщина была убита в собственном доме. Двадцать ножевых ранений и следы насилия…» Он сложил газету дрожащими руками в карман — туда же, где лежала та самая фотография. Пальцы сами потянулись дальше, к папке, и извлекли ещё несколько снимков. На них четверо мужчин сидели за столом — вокруг земляные стены, обстановка бара. Дин принялся разглядывать лица, водя фонариком по снимку: пастор Алиан в мирской одежде, моложе, чем Дин его знал, мистер Кроули и сам хозяин этого дома — Стефан Новак. — Что за… — прошептал он и торопливо сунул все три фотографии в карман. Несколько секунд он просто приходил в себя, ощущая лёгкое головокружение и то, как отчаянно колотится сердце. Затем быстро поднялся с пола, больше не оглядываясь по сторонам. По коже бежал неприятный холодок, и сейчас ему хотелось только одного — как можно скорее покинуть этот дом.