Молитвы грешников

Он почти вбежал в дом — на ходу скинул куртку, вывалил на стол всё, что набилось по карманам. Ботинки полетели в угол, глухо стукнувшись об пол, и Дин даже не посмотрел на пса, который крутился под ногами, виляя хвостом. Он сел за стол, щёлкнул ночником — тусклый желтоватый свет выхватил из темноты горку бумаг и собственное бледное отражение в тёмном окне. Пальцы всё ещё подрагивали. Он перечитывал газету медленно, почти по слогам — вёл взглядом по строчкам, задерживаясь на каждом слове, будто между ними могло скрываться то, что раньше ускользало. Листнул дальше — туда, где шли размытые, зернистые снимки, напечатанные на дешёвой бумаге, пожелтевшей по краям. «Множество ножевых ранений» — заголовки были набраны жирным шрифтом. «Подозреваемый, супруг Стефан Новак, был задержан незамедлительно. Единственного ребёнка в семье, Кастиэля Новака, на время приютили соседи». Пастор замер. Что-то похожее на удар тока прошло по телу — от пальцев, сжимающих края газеты, до самой макушки, где осела одна-единственная, оглушительная мысль: за столько лет он ни разу не слышал этой истории. Ни разу. Никто не касался этого, не ворошил прошлое. Будто сговорились. Или боялись чего-то, о чём он даже не догадывался. Дин снова склонился над снимками. Хаос, ещё минуту назад клокотавший где-то за рёбрами, начал медленно оседать, выстраиваться в цепочку — шаткую, пугающую, но неумолимую. Пастор Алиан, замешанный в кражах и в этом проклятом золоте. Стефан Новак, чьё лицо Дин узнал лишь благодаря той самой старой семейной фотографии. Кто-то третий, чья принадлежность не поддавалась никаким догадкам. И шериф. Выходило, что они действовали заодно — прикрывали друг друга, поддерживали ту особую, намеренную тишину, в которой тонут неудобные вопросы. Он присмотрелся. На груди незнакомого мужчины едва различался значок — приколотый криво, почти утонувший в зернистости старой печати, но металл всё равно бликовал сквозь десятилетия. — Может, шериф Райан? — произнёс Дин почти беззвучно. Тот самый, что служил до Кроули. Тот, который, по слухам, разбился в автомобильной аварии. Дин сглотнул, и в эту короткую паузу на него навалилось в полную силу — и абсурдность, и тяжесть всего, во что они с Кастиэлем угодили. Если Кроули был частью той старой, гнилой схемы, значит, всё это время он её и прикрывал. Значит, он до сих пор мог искать Кастиэля — не по долгу службы, не ради правосудия. Ради чего-то другого. Того, что Кас унёс с собой. Пастор вскочил со стула — резко, так что тот заскрипел ножками по полу, — и взгляд сразу метнулся к настенным часам. 22:48. Поздно. Но время не ждало, и каждая минута, потраченная на сомнения, могла стать решающей. В деревне Дин доверял лишь одному человеку — тому, у кого мог выцарапать хоть крупицу правды и кто, по его убеждению, был способен помочь. Тому, кто не отвернулся, не спрятался, не сделал вид, что ничего не знает. Он набросил куртку, втиснулся в ботинки и принялся зашнуровывать их на автомате — пальцы плохо слушались, чуть подрагивали, и шнурки никак не хотели завязываться. Сердечко, почуяв, что хозяин куда-то собирается, жалобно заскулил, забегал вокруг, тыкаясь мокрым носом в колени. Дин только потрепал его по макушке, бормоча что-то неразборчивое себе под нос, и шагнул в темноту — туда, где провода всё ещё голосили от ветра, а редкие фонари разбрасывали по мокрому снегу жёлтые, зыбкие круги.

***

Сердечко спокойно трусил за пастором, закончив свои дела под кустами, и его тихое, деловитое сопение было единственным звуком, нарушавшим тишину весенней ночи. До дома Стеллы оставалось всего пара кварталов, но пока Дин шёл, мысль повернуть назад дважды поднималась в голове — настойчивая, почти гипнотическая. Он не дал себе слабины. Ради Каса он был обязан действовать — даже если ноги подкашивались, даже если сердце колотилось где-то в горле, даже если каждый шаг давался с усилием, будто он брёл не по мокрому асфальту, а сквозь толщу ледяной воды. Перед тем как нажать на звонок, он замялся у калитки: потоптался на месте, поправил воротник куртки, глубоко и шумно выдохнул, выпуская облачко пара в холодный воздух. Затем, словно прикасаясь к чему-то опасному, всё-таки нажал. Резкий, дребезжащий звук разнёсся по тихому двору, и Дин невольно отступил на шаг, ожидая. В прихожей быстро вспыхнул свет, зашуршали двери. Стелла стояла на пороге в розовом халате, плотно закутавшись в него, как в одеяло, — сонно щурилась, пытаясь разглядеть ночного гостя. — Пастор? — Она вгляделась в его лицо, и голос дрогнул от неожиданности. — Надеюсь, всё хорошо? — Да, просто… — Заходи, сынок. Она посторонилась, пропуская священника и собачку, мимоходом почесала пса за ухом — тот радостно взвизгнул и забил хвостом по её ногам, — и повела обоих на кухню. Чайник включился сам собой: одно движение — и он уже гудел и шумел, наполняя тишину привычным, домашним звуком — таким мирным, таким неуместным на фоне хаоса, что творился в голове Дина. Пастор опустился на предложенный стул и огляделся. Кухня показалась ему тихой и удивительно уютной — с кружевными салфетками на столе, с геранью на подоконнике, с выцветшими фотографиями в деревянных рамках на стенах. Дин знал, что Стелла давно живёт одна — с тех пор как супруг нашёл себе другую и перебрался в город, бросив семью. И эта кухня, и этот дом, и густая тишина в нём — всё здесь дышало одиночеством, к которому она, кажется, давно привыкла, но которое всё равно прятала за заботой и уютом о других. — Пастор, буду честной — ты меня удивил своим визитом, — произнесла она, ставя перед гостем горячий чай. Пар поднимался над кружкой, смешиваясь с ароматом сушёных трав. Стелла устроилась напротив, сложила руки на столе и не сводила с него изучающего взгляда. — Ещё раз простите за столь поздний час. Но ситуация такова, что я не смог бы ждать до утра, — Дин обхватил кружку ладонями, грея замёрзшие пальцы, однако так и не притронулся к чаю. Женщина с интересом покосилась на него, но вазочку с домашним печеньем всё равно придвинула ближе. — Стелла, я знаю, как вы были близки с семьёй Новаков, — начал он, и голос его прозвучал тише, чем хотелось бы. Вместо ответа последовал лишь грустный наклон головы: глаза опустились, словно само это имя тянуло её куда-то вниз — в ту самую глубину, которую она старательно задвигала в самый дальний угол памяти. — Вы должны мне помочь. Я в такой ситуации, что просто не знаю, к кому ещё обратиться… — Дин запнулся, подбирая слова, затем медленно достал из кармана газету и фотографии. Положил их на стол, аккуратно развернул. Стелла мельком взглянула — и лицо её изменилось мгновенно, будто кто-то стёр с него все краски, оставив лишь бледность и боль. Слёзы сами собой блеснули в глазах, и она часто заморгала, пытаясь совладать с собой. — Откуда… — прошептала она, и голос сорвался на полуслове. — Откуда это у тебя, Дин? Ой, пастор… не надо тебе туда лезть. Добра это не принесёт. — Стелла, пожалуйста. Кастиэль в опасности, и я… — он взмахнул руками, — не могу стоять в стороне. Я не в силах думать ни о чём другом. Стелла очень медленно взяла газету — пальцы дрожали, — бегло перечитала заметку, затем взгляд скользнул к фотографии. Лицо сделалось тревожнее, временами — жёстче. — Вот он, — произнесла она, всматриваясь в снимок и медленно качая головой. — Стефан со своими дружками. Будь он неладен — да простит меня Бог. О покойных говорят либо хорошо, либо ничего. Но о нём мне хорошего сказать нечего. — Это правда? — тихо спросил Дин. — То, что написано в газете? — К сожалению, да. — Но почему? Какова была причина? — Стефан был самым настоящим тираном. — Стелла отвела взгляд в сторону, туда, где на стене мерно качался маятник старых часов, — будто время здесь тоже когда-то замерло и так и не сдвинулось с места. — Вначале между Марией и им была большая любовь. Мария происходила из небогатой семьи, и родители Стефана были против. Но он выстоял — добился-таки их согласия. Свадьба вышла пышной, на всю деревню! Даже в газетах писали: женился единственный сын богатого купца. Первые пару лет они жили хорошо. А потом началось. Он запил, стал бить её. Мария была тогда ещё беременна Кастиэлем. Не раз прибегала ко мне за помощью, пряталась здесь. Мы с ней были близкими подругами. Пауза повисла на мгновение, и в этом молчании слышалось что-то тяжёлое, давно ношенное. — А что за зверь в него вселился? — с неподдельным интересом спросил пастор, подавшись вперёд. Стелла опустила взгляд — будто не решаясь произносить вслух подробности чужой семьи, чужой боли. — Ревность, Дин. Ревность. Он подозревал, что Мария беременна от другого. — Разве это могло быть правдой? Стелла помедлила — совсем чуть-чуть, но Дин это заметил. — Пастор, я не хочу врать. Поэтому скажу одно: есть моменты, которые я не имею права рассказывать. Прости. — Да… я понимаю… — Дин кашлянул, резко переводя тему. — Его же должны были посадить. Насколько я знаю, Стефан оставался на свободе после смерти Марии. — Должны были! — Стелла повысила голос, и в нём прорезалась та самая застарелая боль, которую она годами носила в себе, не смея высказать. — Дин, Новаки здесь были не последними людьми. Власть была в их руках! Шериф Райан был куплен ими с потрохами — как и молодой Фергюс! Крутили такие махинации… ой, сынок, я даже не хочу туда лезть. Пастор Алиан… Она резко бросила фото на стол, выудила из кармана халата пачку тонких сигарет, прикурила дрожащими руками и сделала долгую, нервную затяжку. Дым тонкой струйкой потянулся к потолку, завился там и растаял. — Пастор Алиан прикрывался церковью и верой — и весьма успешно. Но был заодно с ними. Когда Стефан убил жену, его сразу же арестовали. Все улики как одна вели к нему. Он просидел под стражей около недели — а потом мы увидели, как он преспокойно расхаживает по деревне. Мы все были в шоке. — Стелла сделала ещё одну затяжку; пальцы её заметно дрожали. — Я первой побежала к шерифу — спросить, почему убийца гуляет на свободе. И что ты думаешь? Меня вытолкали за порог и ещё пригрозили — мол, будешь болтать, пеняй на себя. Пойми: у меня на руках был маленький ребёнок, я не могла рисковать ни им, ни собой. Стефан откупился. А в тюрьму отправили совершенно невиновного человека — их садовника, мистера Гвиана. — И Кастиэля вернули в семью к отцу? — уточнил Дин, и голос его прозвучал глухо, будто издалека. — Кастиэля я тогда забрала после того несчастья, — Стелла посмотрела в окно, на чёрную беззвёздную ночь за стеклом, и взгляд её остановился, опустел. — Мальчик был сам не свой. Потом я узнала: именно он и обнаружил мать. Помнил ли он об этом впоследствии — не знаю. С ним долго работали психологи, он лежал в госпитале. Потом, к сожалению, его вернули к отцу. Она замолчала. Продолжала курить — медленно, почти механически, изредка сжимая фильтр зубами и выпуская дым тонкими струйками к потолку, туда, где он таял и растворялся, исчезал — как всё, что происходило в этой деревне много лет назад. — На одном из служений пастор Алиан в обязательном порядке собрал нас всех, — продолжила она наконец, всё так же не глядя на Дина. — Помню, там были и нынешний шериф Кроули, и прежний. Алиан запретил упоминать о случившемся. Забыть и молчать — чтобы не привлекать в деревню злые силы, так он говорил. Люди ему очень доверяли. Он умел убеждать — как никто другой. Но я-то знала. Понимала, что он с ними заодно. Они не раз собирались в моём баре — вся эта шайка. — Какой ужас… — одними губами выдохнул Дин и, подавшись вперёд, спросил: — Стелла, а вы не знаете, чем именно они занимались? Женщина резко затушила сигарету в пепельнице. Глаза её забегали — оценивающе, испуганно, будто она уже жалела о том, что заговорила. Пауза затянулась. Дин накрыл её руку своей ладонью и чуть наклонился, стараясь не спугнуть то хрупкое доверие, что повисло между ними. — От меня это не уйдёт — обещаю. У меня самого есть грехи, Стелла. Но все они — во имя любви. Я не плохой человек и не подведу тебя. Стелла криво усмехнулась — одними уголками губ, и морщинки разбежались по лицу мелкой сеткой, прячась в складках у глаз. — Всё-таки я была права насчёт Кастиэля? — тихо спросила она. Дин ответил без промедления — прямо и просто: — Да. Сейчас я не знаю, где он. Но ему угрожает опасность, и я обязан помочь. — Они занимались контрабандой, — наконец выдохнула она. — И большинство встреч проходило в моём баре. — То есть… они знали, что ты всё слышишь? — Нет, конечно. Знаешь, есть такая закономерность: личный психолог и бармен знают о людях всё. Они были осторожны. Но любили выпить. А когда пьют — языки сами развязываются. — Получается, Кроули обо всём знал. И знает до сих пор. — В то время Фергюс был моложе. Не имел такого веса — был самым обычным прихвостнем. Дин ещё больше запутался. Если Кроули был в курсе всего — почему клад остался нетронутым? И что было с тем письмом, найденным в машине Стефана? Как оно попало к Кастиэлю? Он пробирался сквозь эти догадки, как по лабиринту, где каждый поворот упирался в глухую стену. — Стелла, а ты знаешь что-нибудь об аварии Стефана? Кто его обнаружил? Женщина задумалась; пальцы её рассеянно теребили подол халата, собирая невидимые пылинки. — Ну, кто тогда у нас был шерифом? — переспросила она себя вслух. — Это произошло сразу после гибели Райана. Очень странное совпадение — тот тоже погиб в аварии. В машине были он и Кроули. Фергюс отделался ушибами, побывал в реанимации. А шерифа спасти не смогли. Тогда к нам из города прислали замену — имя уже не вспомню. Он и обнаружил машину Новака. — Значит, Райан погиб в аварии, Стефан Новак — тоже. Из тех, кто на фотографии, остались пастор Алиан и Кроули? — Да, — кивнула Стелла. — Но Кроули тогда не был с ними так близок? — В то время — нет. Но потом они с Алианом сами по себе закрутили своё. Ходили везде вместе, как собачки на поводке. Только, знаешь, времена изменились. После переворота им стало куда тяжелее работать. Золотые их годы были при Новаке. — Странно всё это, — задумчиво прошептал пастор, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — Все их смерти. — Да, пастор. Странно. Но мы никогда не узнаем подробностей. Да и не советую туда лезть, — голос Стеллы стал тише, почти шёпотом, и в нём слышалось предостережение. — Многое я сегодня от вас услышал, — Дин откинулся на спинку стула, чувствуя, как ноют мышцы и тяжелеет голова. — Спасибо. — Да только как тебе поможет всё это прошлое — найти Кастиэля? — она нахмурилась, вглядываясь в его лицо. — Слышала, его полиция разыскивает? — Вчера узнал, что ищет не полиция, а Артур лично, — Дин посмотрел ей прямо в глаза. — И, буду честен, его намерения меня пугают куда больше. Только вот где искать — не представляю. Мне нужно найти Кастиэля первым. Остановить Артура, пока не случилось непоправимое. — Я никогда не верила слухам, Дин, пока сама не убеждалась. О Кастиэле говорят всякое — но я не верю, что он такой уж пропащий, — Стелла покачала головой. Дин замялся, опустил взгляд на стол, на свои руки, которые никак не могли согреться. — Он очень добрый человек, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и в этом шёпоте была такая глубина чувств, что Стелла невольно замерла. — Очень хороший. Просто однажды сильно оступился. А сейчас прошлое его догнало и тянет вниз. Стелла смахнула навернувшиеся слёзы быстрым, почти сердитым движением — словно стыдилась их, словно не имела права на слабость. — Я боюсь за тебя, наш пастор. Кроули — очень опасный человек. Про Артура не ведаю, но ты будь осторожен. Слышишь меня? — Она подняла на него глаза, и в них была лишь тревога. Дин молча кивнул — он и без того прекрасно понимал, во что они с Кастиэлем ввязались и какая цена может быть за это заплачена. — Может, хоть примерно знаешь, где его искать? — Откуда, Дин, откуда! — она всплеснула руками. — Если бы знала — разве молчала бы? — Ты мне очень помогла, Стелла. Правда, — он произнёс это негромко, но с такой искренностью, что женщина на секунду отвела взгляд, тронутая до глубины души. — Пастор, а ведь у тебя у самого огромные проблемы? — она прищурилась, вглядываясь в его осунувшееся лицо. — Слышала, тебе прислали помощника. Дин выдохнул и сделал первый глоток давно остывшего чая — горького на вкус, но он даже не поморщился. — Оно и к лучшему, Стелла. Я не достоин сейчас ни церкви, ни доверия наших людей. Не тогда, когда в душе такой разгром. — Не говори так, Дин. Ты — светлое пятно в этой церкви, уж я-то знаю, сынок, — голос её дрогнул, но она справилась. — А то, что касается Кастиэля, — это не делает тебя плохим человеком. Это просто любовь. Сердце — мышца гордая, ему не прикажешь. Не кори себя. Помоги Кастиэлю — но и о своей безопасности не забывай. Если понадобится моя помощь, приходи в любое время. Чем смогу — помогу. Знай: ты не один. Слова Стеллы — которая никогда особо не была близка ни к нему, ни к церкви — неожиданно растрогали его до глубины души. Дин поднялся из-за стола и тихо обнял её, чувствуя в этом объятии что-то давно забытое: простую человеческую заботу, то тепло, которого он так долго был лишён и о котором почти перестал помнить. — Спасибо, — тихо произнёс он, и слово это растворилось в тишине кухни — такое маленькое, такое недостаточное для всего, что он чувствовал. Домой Дин шёл медленно, и разговор со Стеллой не отпускал его — тянулся следом. Постепенно, шаг за шагом, он хоть немного смог сложить в голове чужое прошлое в единую картину: Кроули всё знал о золоте, но, вероятно, не знал его местоположения — и в попытках выведать тайну тесно общался со старым пастором Алианом. Раз сокровища остались нетронутыми, значит, тот так и не раскрыл тайну, унеся её с собой в могилу. Всё это сейчас не играло особой роли — лишь давило на нервы, отзывалось мерзкой тяжестью где-то под рёбрами, — но у Дина не было ни сил, ни желания копаться в деталях. Сознание подсовывало лишь одну мысль: те самые аварии могли быть не случайны. Кто-то методично убирал со своего пути всех, кто знал слишком много. Но кто? От одной этой догадки мороз продирал до костей, заставлял вздрагивать от каждого дуновения ветра, от каждой тени на дороге. Он не хотел думать, не хотел анализировать. Сейчас был он. И был Кастиэль, которому нужна была помощь. А Дин не знал, где его искать — не знал, с какого конца потянуть ту самую нить, которая привела бы его туда, где он был нужен. В поисках хоть какой-то зацепки, крошечной ниточки, способной вывести на след, он по иронии судьбы наткнулся на то, чего знать никогда бы не пожелал. На чужое грязное прошлое, окутанное не только ложью и воровством, но и страшным грехом — убийством.

***

Месса проходила в своей привычной, размеренной обстановке: пастор Эндрю, стоя у алтаря, принимал последних прихожан, желающих исповедаться. Его голос звучал ровно и спокойно — как у человека, давно сроднившегося с тишиной и чужим покаянием. На этот раз церковь вместила чуть больше народа, но, по наблюдениям Дина, семьи Аткинсов среди них всё равно не было. Это удручало. Как и отношения брата с Мишель, повисшие в воздухе после всех этих сплетен, обид и недомолвок. Девушка не желала ничего слышать об Адаме — как и её родители, которые прежде так тепло улыбались при встрече. Дин расхаживал по двору, разглядывая уже талые, мокрые кусты когда-то любимых роз. Они выглядели совсем не так, как раньше, — пожухлые, с обломанными ветками и гниющими листьями, прижавшимися к сырой земле. Мысль сама собой подбросила воспоминание: как они с Кастиэлем убирали территорию, как он рассказывал Касу про эти самые розы, обещая им цветение весной. А потом — их хохот прямо в церкви, громкий, беззаботный: оба мокрые после дождя. На губах Дина проскользнула грустная улыбка — горькая, почти болезненная, от осознания того, что он не в силах вернуть то время. Даже самого малого не исправить — того, что творилось сейчас. Руки сами собой потянулись к кустам, машинально убирая пожелтевшие и чуть подгнившие листья. Пальцы работали привычно, автоматически, не требуя участия разума, — старый рефлекс, въевшийся в кожу за годы заботы о церковном дворе. Дин вдруг заметил, что куст уже даёт новые стебельки — зеленоватые, робкие, которые при должном уходе скоро обрастут свежими листьями. Он осёкся. Осознал, что ему всё равно. Что в его сердце больше нет того трепета, с которым он когда-то ухаживал за розами, за церковью, за самим собой. Сейчас он стоял с потухшим взглядом — щетина окутывала щёки, делала его старше, неузнаваемее, — и последний раз бритва касалась его лица недели две назад, не меньше. Всё стало ненужным и неважным. Пастор бросил прямо в кусты те самые оторванные листья, отряхнул руки и, услышав за спиной шаги, обернулся. — Пастор Дин. Месса окончена, — произнёс знакомый голос пожилого священника. — Надеюсь, люди довольны, — отозвался он, и голос прозвучал ровно, пусто — как эхо в нежилом доме. Мужчина подошёл ближе, заложив руки за спину, и неспешно окинул взглядом церковный двор — облетевшие розы, сырую землю, серое небо над головой. Помолчал. Затем произнёс с некой задумчивостью: — Они не спешат в храм. Сильно же ты их обидел, сын мой. Дин ничего не ответил. Лишь склонил голову — ниже, чем следовало, — признавая свою вину, принимая её молча. Ветер шевельнул его волосы, закружил в воздухе мокрые листья, и Дин вдруг подумал, что, наверное, это и есть его крест. Не тот, что даётся при посвящении, — а тот, что каждый несёт сам, в одиночку, по грязной весенней дороге, где никто не ждёт и не позовёт. — Знаешь, Дин… Когда я был в твоём возрасте, у меня тоже в голове появлялись некоторые нехорошие мысли. Это неизбежно. Потому что мы сотканы из плоти. И иногда именно плоть начинает нами командовать. Но, знаешь, для этого нам и даны разум и душа — чтобы не поддаваться диктовке нашего временного тела. Мы обязаны сохранять чистоту, дабы попасть в вечную жизнь. Мои слова могут показаться тебе лишёнными смысла сейчас. Но подумай. Пора становиться тем самым пастором для своей деревни. — Пастор Эндрю, при чём здесь это и нежелание моих прихожан посещать храм? — Дин чуть повернул голову, и в его голосе прозвучала не злость, а что-то похожее на усталое недоумение. — Или вы думаете, что если я что-то поменяю в своих мыслях, они снова повалят в церковь? Я сомневаюсь. Священник изогнул бровь, медленно провёл рукой по морщинистому лицу — и в этом жесте было столько усталой, многолетней мудрости, что Дин на мгновение почувствовал себя мальчишкой, застигнутым на месте преступления. — Я слышу в твоей речи равнодушие. Это хуже, чем неверие в свои силы. Ты даже не хочешь меняться — и менять всё вокруг. Не ты отошёл от своей паствы, Дин. Это твоя душа отошла от церкви. Только я не могу понять — что тебя здесь держит? Ты волен отказаться от сана. Освободиться от него. Винчестер сглотнул, нахмурился и всем корпусом развернулся к священнику — резко, почти вызывающе. Но в его глазах не было ни злости, ни вызова. Только растерянность — голая, незащищённая. — Сейчас я не понимаю. Вас прислали помочь с паствой или уговорить меня уйти из церкви? — Дин, — чуть строже произнёс священник. — Ты знаешь ответ на свой вопрос. И ты знаешь, в каких случаях мы говорим такие слова нашим братьям. — Я настолько плохой пастор? — вымученно произнёс Дин; голос его дрогнул, сломался где-то на середине фразы. — Я стараюсь делать всё правильно, стараюсь быть приветливым с людьми, выполняю всё, что входит в мои обязанности. Храм чист и ухожен. Я… — Дин. Ты прав, — перебил Эндрю. — Храм ухожен. Ты хорошо справляешься со своим внешним долгом. Он сделал шаг ближе и положил ладонь ему на грудь — туда, где сердце билось часто-часто, словно загнанное в клетку. — Но главное — что здесь. А у тебя здесь больше нет храма. Он отступил на шаг, оглянулся на мокрые, поникшие кусты роз и, прежде чем уйти, тише добавил: — Подумай об этом. Дин остался стоять на месте. Ветер шевелил его отросшие волосы, бросал в лицо мелкие капли дождя, но он не чувствовал ничего — только тупую, давящую тяжесть в груди. Он не мог обидеться на слова священника — это была правда. Та самая неудобная правда, от которой он хотел бежать, о которой не хотел думать, надеялся, что никто не заметит. Он надеялся, что сможет скрыть всё это от чужих глаз и служить на автомате — ради семьи, ради брата, которому когда-то дал обещание. Но теперь, когда его разоблачили, когда указали пальцем на ту самую пустоту, которую он так тщательно прятал, Дин почувствовал, как земля уходит из-под ног. И понял: дальше так продолжаться не может. Что-то должно измениться. Или он сам. Или всё вокруг.