Молитвы грешников

Несколько дней Винчестер тщательно обдумывал сложившуюся ситуацию и всё, что ему удалось узнать о семье Новаков. Картина прояснилась после разговора со Стеллой и долгих часов, проведённых с ручкой и бумагой, когда он схематично выстраивал детали: убийство, махинации с заработками, связь Кроули и Алиана. Всё это складывалось в единственно возможное логическое объяснение. Как и говорила Стелла, все они были связаны — работали вместе, делили доходы, и, судя по всему, в том сундуке могла лежать лишь доля самого Стефана, которую он добровольно передал сыну. Однако смущало письмо, заранее оставленное Кастиэлю. Оно наводило на мысль, что покойный Стефан уже тогда чего-то опасался: раз он написал послание заранее, спрятал ключ от клада и, что самое важное, никому не доверял. Создавалось впечатление, будто он знал, что с ним может случиться беда — такая же, как произошла с бывшим шерифом. Это означало лишь одно: подобные предвестники уже были. Но даже в этом случае все факты сплетались в запутанный клубок. Кто же мог подстраивать роковые аварии? Первым в мыслях всплывал Кроули, но и здесь пастор сомневался, вспоминая, что тот сам пострадал в деле с шерифом Райаном, который, по словам Стеллы, разбился насмерть, а Фергюсу пришлось долго восстанавливаться. И тут, словно молния, мозг подсказывал имя пастора Алиана — и в такие моменты Дин прекращал всякий анализ, боясь ещё больше разочаровать себя. Всё это осталось там, в той эпохе, которую уже не переписать, и его целью не было ворошить прошлое людей, которых больше нет в живых. Он лишь вздыхал, поднимая голову к небу, — в тихом успокоении и безмолвной молитве. Но самым главным оставался Кастиэль, чьё местонахождение по-прежнему невозможно было узнать. Да, Дин хотел помочь, да, он боялся, — но при этом не терял чувства реальности и сохранял здравый рассудок. Он продолжал жить, продолжал служить, продолжал ждать, хотя внутри всё горело от неизвестности и отчаяния. Его новым успокоением стала молитва за Каса — просто мольба всеми силами уберечь его от Артура и, если есть хоть малейший шанс, помочь найти его, чтобы в случае опасности прийти первым на помощь. Обида никуда не девалась — она жила внутри него, отяжеляя душу, и где-то подсознательно пастор даже был уверен, что в чувствах Кастиэля было больше выгоды, чем искренности. А вернуть его, снова ощутить знакомый запах, объятия — казалось чем-то запредельным, нереальным; лишь во сне он мог позволить себе это, да и то так редко, что по утрам даже не мог вспомнить. Дин в прямом смысле влачил своё тело — в нём не осталось даже элементарного желания жить. Ему хотелось прекратить эту бессмысленность, и подобные мысли уже не пугали. Они лишь возвращали его в те далёкие времена, когда он был мальчишкой, — но даже тогда он не испытывал столь глубокой пустоты. Служения продолжались, несмотря на разговор с пастором Эндрю. Дин не мог мыслить ясно, не мог оценить своё состояние; ему казалось, что он живёт на автопилоте. И если бы он получил письмо из архиепархии с уведомлением об отстранении, он даже не почувствовал бы разочарования. Была бы лишь пустота: он просто снял бы сутану, не ощущая сожаления, аккуратно сложил бы её и вернулся к мирскому существованию. Ему было всё равно. Лишь в одном он не допускал слабости: он был обязан пропустить это через себя, не отягощая душу непростительным грехом — тем искушением, которое особенно часто навещало его в беспросветные ночи. Нет, он был обречён жить. И ровно через две недели после разговора со Стеллой, вечером, выгуливая Сердечко и привычно проходя возле дома Кастиэля, он немного замедлил шаг, разочарованно оглядывая жилище. Затем его взгляд упал на соседний дом, где, как выяснилось, прятался Артур, проживая вместе с Джеком, которого после случившегося больше не видели. Жалюзи были занавешены, и складывалось ощущение, будто дом пустует. Всё вымерло. Временное приключение ради наживы закончилось — по крайней мере, в этих двух домах. Он разочарованно усмехнулся и продолжил путь. И вдруг решение, которое он откладывал и которого боялся несколько дней, само собой всплыло в мыслях. Адам. Если себе и Кастиэлю он уже не мог помочь, то всей душой желал ещё раз попробовать помочь брату — но уже иначе, чуть рискованнее. Дин остановился у калитки дома Аткинсов. Сердечко потянул поводок в сторону куста, деловито обнюхивая что-то невидимое в темноте, но пастор не двигался — просто стоял, глядя на освещённые окна кухни. За тюлем мелькали два силуэта: семья ужинала, судя по звукам посуды, доносившимся даже сюда. Он не позвонил в дверь. Вместо этого медленно обошёл дом с другой стороны — туда, где, как он знал, выходило окно комнаты Мишель. Сердечко послушно шагал рядом, изредка поглядывая на хозяина снизу вверх. Окно светилось тёплым, желтоватым светом. Дин поднял руку и тихо, почти нерешительно постучал костяшками пальцев по стеклу — раз, другой. Негромко. Так, чтобы услышала только она, если, конечно, девушка находилась в комнате. За стеклом качнулась тень. Дин замер, затаив дыхание. Шторка отодвинулась, и в тёплом прямоугольнике света появилась она — Мишель. Светлые волосы, почти платиновые в этом жёлтом сиянии лампы, мягко падали на плечи небрежной волной, словно она только что отложила книгу или расчёску. Карие глаза — большие, с тёплым ореховым оттенком — сначала расширились от неожиданности, а затем в них мелькнуло узнавание, смешанное с лёгким испугом. Она приоткрыла рот, но не издала ни звука. Просто стояла и смотрела на него сквозь тонкое стекло, словно пытаясь понять, сон это или явь. Дин чуть отступил на шаг, чтобы не пугать её сильнее. — Мишель… здравствуй, — тихо произнёс он. — Прости, что так поздно. Я не хотел тебя напугать. Просто… хотел бы поговорить, если ты не против. Девушка несколько секунд смотрела на него задумчиво, затем кивнула и прошептала: — Подождите, пастор Дин. Сейчас выйду. Дин чуть улыбнулся и отошёл в тень деревьев. Не прошло и пяти минут, как со стороны крыльца послышались тихие шаги. Он негромко окликнул её. Девушка огляделась, заметила его и быстро подбежала. — Мишель, — тише произнёс пастор. — Ты, наверное, догадываешься, зачем я пришёл? — Есть немного. Давайте быстро — если меня хватятся, мне несдобровать, — прошептала она, не переставая оглядываться. — Ладно, не буду долго задерживать. Скажи мне: ты любишь Адама? Мишель от неожиданности чуть вздёрнула плечами, пальцы крепче ухватились за халат, в который она была закутана. — Это не важно. Мой отец… — Мишель, — перебил пастор. — Здесь нет твоего отца. Здесь только мы с тобой. Просто скажи «да» или «нет». — Ну… да. Но это ничего не меняет, — опустив голову, пролепетала девушка. — Меняет. — Да ну? Будете учить меня, как ослушаться родителей? Идти против всякой морали? — девушка ехидно улыбнулась, и пастор понял, что в её мыслях тоже живёт неприятие всего, о чём твердили сельчане. — Нет. Я просто хочу, чтобы ты слушала своё сердце. И хочу, чтобы ты знала: Адам любит тебя. Сильно любит. Я знаю своего брата. И неужели ваши чувства стоят того, что говорят обо мне? Мишель, я другой человек. Мой брат — другой. Наша семья… — Пастор, в деревне правильно говорят, что вы изменились, — задумчиво обронила она. — Или, может, как раз сейчас показали своё истинное лицо. Я не хочу связывать свою судьбу с человеком, у которого… — Она замолчала и снова отвела взгляд. — Продолжай. Не бойся. — У которого такой брат. Скажите, пастор… ведь всё это правда? Про вас и Кастиэля? Это же не выдумки? Дин молчал. Дольше, чем следовало. В другое время он бы уклонился — привычно, легко, одной фразой. Но сейчас внутри не осталось сил играть роль. Осталась только усталость. — Это я, Мишель, — произнёс он наконец тихо. — Не Адам. И, судя по твоим словам, ты не любишь его. — Люблю! Но это жизнь, а не дешёвая мелодрама, где на всё можно закрыть глаза… — Мишель, ты отказалась от него из-за того, что говорят о его брате? А что, если бы он сам оступился? Что, если бы лично он сделал что-то плохое? Ты так легко готова отступить от того, кого, как ты сказала, любишь? Он помолчал, глядя куда-то мимо неё — туда, где между деревьями темнела пустая улица. — Ты когда-нибудь просыпалась ночью с мыслями о нём? Не о том, что нужно сделать, не о завтрашнем дне — просто о нём. О том, как он смеётся. Как произносит твоё имя. Как будто даже во сне душа не отпускает и скучает. А потом открываешь глаза — и тишина, его снова нет. И ты понимаешь, что, возможно, больше никогда не услышишь этого голоса. Что он никогда не улыбнётся тебе той улыбкой, которая была только для тебя. С осознанием, что вас больше нет… — голос его чуть дрогнул, но он справился. — Вот тогда и узнаёшь, что значит по-настоящему потерять того, кого любишь. Это не потеря человека — это сродни потере самого себя. Мишель не шевелилась. Смотрела на него — и впервые за весь разговор молчала иначе. Не из осторожности. Из понимания. — А вы чувствовали это? — прошептала она. Дин посмотрел на неё и не отвёл взгляда. — Да. Чувствовал. — Он понизил голос. — И скажу тебе одно, Мишель, то, о чём никто не говорит вслух: любовь не спрашивает разрешения. Она не считается с чужим мнением, с молвой, с тем, что шепчут за спиной. Она просто есть — или её нет. И если она есть, выбор только один. Либо ты идёшь к этому человеку — со всем страхом, со всей неправильностью шага — и принимаешь его таким, какой он есть. Либо каждое утро просыпаешься и чувствуешь себя мёртвым, неспособным просто функционировать. И это ощущение не лечится временем — оно лишь сильнее забирает тебя, и ты начинаешь просто ждать… Уже не его, а окончания собственной жизни. Он резко замолчал и сглотнул, опуская голову. — Иди домой, — продолжил тише. — Подумай и реши, что тебе важнее. Девушка не сдвинулась с места. — Послушать вас, пастор, так надо всё прощать и на всё закрывать глаза! Дин не смотрел на неё — его взгляд был устремлён вдаль, в пустоту, туда, где его же страдания вышли наружу. — Любовь прощает всё, Мишель. Иного пути нет. Он кивнул в знак прощания и направился в сторону дороги, но был остановлен вопросом: — Он ушёл, да? Он бросил вас, Дин? Из её уст прозвучал тот самый вопрос, который разрушил в нём последнее. Он остановился, развернулся к девушке, не зная, что ответить. По губам скользнула горькая усмешка. — Подумай над нашим разговором, — лишь бросил он и, не желая продолжать, быстрым шагом направился к своему дому, игнорируя подступившие слёзы, до боли в пальцах сжимая в руке поводок.

***

В тот день Кастиэль выбрался из леса — сам не помня как. Снег валил стеной, ветер сбивал с ног, каждый шаг давался так, будто он продирался сквозь толщу ледяной воды. Он запрещал себе даже плакать — нельзя было подвергать Дина опасности, оставаясь рядом с ним в хижине. Справиться нужно было самому. Не ввязывать пастора глубже. Переждать где-то, пока Артура не выпишут из больницы, — а уже потом встретиться с ним лицом к лицу. Отдать всё, что тот якобы требует, — попытаться выкупить самое ценное, что ещё оставалось: свободу. И жизнь человека, которого он бросил без объяснений — без клочка бумаги, без зацепки, без намёка, без обещания вернуться. План держал его на ногах: если с Артуром удастся договориться — он вернётся к Дину. Если нет — перестанет прятаться и отдаст дальнейшую судьбу в руки правоохранительных органов, даже если это будет означать конец всему, что он успел полюбить. Последующие недели тянулись в душном мареве, где дни не отличались от ночей, а мысли распадались, не успев сложиться во что-то связное. Убежище нашлось в небольшом посёлке — далеко от тех мест, откуда он бежал. Он устроился помощником к старому фермеру. Тот ничего не заподозрил: хозяйство находилось в пятидесяти милях от ближайшей деревни, в глухой, богом забытой местности, где новости не задерживались дольше одного дня. Старик был уже не в том возрасте, чтобы управляться в одиночку, и с готовностью предложил ветеринару поселиться на ферме и присматривать за овцами — платил немного, зато лишних вопросов не задавал. Кастиэль старался, делал всё по совести. Работа успокаивала, заполняла пустоту — оставляла меньше времени думать о Дине, о том, что он сделал, и о том, что будет дальше. Он часто выбирался к старому таксофону на площади ближайшего посёлка и звонил в клинику — справлялся об Артуре Кетче. Последний звонок подтвердил: Артур всё ещё лежит в больнице. Тогда Кастиэль выдохнул с облегчением — но тревога никуда не ушла, лишь притаилась, готовая вырваться в любую секунду. Эта ночь началась обычно: сырая комната, пахнущая землёй и плесенью, редкое сонное дыхание овец за стеной. Но что-то пошло не так. Он разлепил веки — и сразу понял, что больше не уснёт. За окном стояла ночь — тягучая, беспросветная. На экране телефона мигали уведомления — тускло, прерывисто, как маяк, подающий сигнал бедствия. Спросонья он поднёс мобильный к лицу, уверенный, что в худшем случае его ждёт реклама. Но когда взгляд выхватил почтовый ящик — тот самый, который он упрямо проверял каждый день, надеясь и одновременно боясь, — Кастиэль замер. В горле пересохло, сердце пропустило удар, а потом забилось в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Дрожащими пальцами он открыл письмо от Артура Кетча. «Здравствуй, дорогой. Последняя попытка связаться с тобой — везде у тебя я заблокирован. Не хочешь отвечать? Тогда имей в виду: я знаю, где живёт твой святоша. В детстве меня не ругали за то, что я играл со спичками. Даю тебе три дня. Явишься туда, где мы виделись в последний раз, — или услышишь, как легко воспламеняется та халупа, где спит твой ненаглядный». Сон как рукой сняло. Кастиэль рывком поднялся с кровати, опустил босые ноги на ледяной цементный пол. Пот выступил на спине и на лбу. Пальцы сжали телефон мёртвой хваткой — так, что заныли суставы. Он отбросил телефон на смятое одеяло и зажёг лампу. Жёлтый тусклый свет выхватил из темноты стены с облупившейся краской, старый стул с отломанной спинкой и его собственное отражение в запотевшем зеркале — бледное, с провалившимися глазами. Запрокинув голову, он жадно пил воду прямо из графина. Артур пришёл в себя. Значит, его выписали. Значит, время встречи наступило. Кастиэль стоял босиком на холодном цементе, сжимая стакан, и смотрел в темноту за окном. «Три дня. И они только начались». Ждать утра он не стал. Опустился на корточки и достал из-под кровати рюкзак с золотом — нетронутый. Лишь однажды он раскрывал его: чтобы положить туда остаток суммы, украденной у Артура, — той, что хранилась в банке. Ни копейки не тронул. Хотя деньги были нужны — на еду, на крышу над головой, просто чтобы выжить. Но он дал себе слово исправить то, что натворил. Пальцы проверили лямки, затянули узлы. Золото глухо звякнуло внутри. Фермеру он нацарапал несколько слов на прощание, положил записку на стол и придавил кружкой. До ближайшей трассы нужно было пройти несколько миль — через поле, через лес, сквозь ночную темень. Он накинул куртку, натянул чёрную шапку почти до глаз, закинул рюкзак на плечи и, не оглядываясь, направился к дороге. Поймать попутку до ближайшего города. А оттуда — до Стэнли. Ноги ступали по мёрзлой земле, под подошвами хрустела ледяная корка. Где-то вдалеке ухал филин. Кастиэль шёл, и первой мыслью, всколыхнувшейся в голове, был Дин — что он скажет, если они встретятся, и встретятся ли вообще. Кастиэль немного сбавил шаг, переводя дыхание, когда добрался до пустой трассы. Рассвет уже понемногу вступал в свои права: небо начинало розоветь на востоке, разгоняя ночную темень. Но отсюда не было видно тех самых гор, которыми он так привык любоваться, сидя на крыльце хижины в ожидании любимого и провожая глазами закат. За эти недели он не раз, глядя на бескрайние поля, думал о том месте и скучал по нему. А точнее — по единственному человеку, которого там оставил. И сейчас при мысли о пасторе сердце начало неприятно выстукивать ритм — чаще, тревожнее, больше от страха, чем от надежды. Он не удержался, сильнее сжал лямку рюкзака и зашагал вдоль трассы, вглядываясь вдаль. За поворотом показался грузовик — старый, с прицепом, медленно, но уверенно ползущий по мокрому асфальту. Кастиэль встал заранее, поднял руку, надеясь оказаться в тепле салона и наконец сдвинуться с мёртвой точки этой глухой, безлюдной дороги. Водитель оказался разговорчивым — немолодой мужчина с сединой в волосах и усталыми глазами. Без тени сомнения он взял попутчика и тут же принялся расспрашивать: откуда и куда держит путь. Кастиэль отвечал немногословно, не имея сейчас желания ввязываться в долгий разговор, — лишь кивал, иногда вставляя короткие «да» и «нет», глядя в окно на мелькающие за стеклом поля, перелески и редкие деревеньки. Через несколько долгих часов, когда солнце поднялось высоко и небо стало бледно-голубым, он от души поблагодарил мужчину, выгрузил тяжёлый рюкзак и оказался на вокзале в городе, откуда мог добраться до того самого места, где они с Дином пили кофе в маленькой уличной кофейне, закупались на ярмарке, где пастор смеялся, глядя на него, и где Кастиэль без сомнений осознал, что пропал окончательно. Узнав расписание поездов, он удовлетворённо улыбнулся — до отправления оставалось всего два часа. Времени было достаточно, чтобы привести себя в порядок, собраться с мыслями и хоть немного успокоить сердце, которое никак не хотело замедляться. Он зашёл в уборную, облокотился на раковину, вымыл руки и ополоснул лицо — вода была ледяной, но это даже к лучшему: отрезвляла. Кастиэль всмотрелся в отражение и увидел опустевшие глаза с тёмными кругами, осунувшееся бледное лицо и щетину, которую не брил с тех пор, как покинул хижину. Не было ни мотивации, ни сил — да и вообще, первое время ему даже жить не хотелось. Он огляделся, вытащил из кошелька мятые купюры и вышел из уборной, скользя взглядом по залу ожидания. Взгляд зацепился за табличку «почасовая оплата» над узким коридорчиком в дальнем конце. Не глядя по сторонам, он шагнул туда, толкнул дверь с цифрой «3», зашёл и заперся. Внутри царила казённая тоска: продавленный диван, тумбочка, вешалка, дверь в душевую. Он скинул рюкзак на пол, стянул через голову свитер. Вода была едва тёплой. Тонкая струя шипела, натыкаясь на ржавые трубы. Кастиэль стоял под ней долго, закрыв глаза, чувствуя, как грязь и дорожная усталость стекают вместе с водой. Потом намылился — на полке нашёлся забытый кем-то шампунь; он вылил остатки на ладонь и промыл волосы. Запах дёгтя и трав заполнил тесную кабинку. Закончив, он вышел и обернул бёдра тонким, выцветшим полотенцем. Побрился — тем самым одноразовым станком, что одиноко лежал в рюкзаке, завёрнутый вместе с бельём и зубной щёткой. Вёл по щекам осторожно, смывая щетину под струёй из крана и наблюдая, как в раковину падают тёмные жёсткие волоски. Потом почистил зубы — долго, тщательно. Оделся в то же, в чём уехал с фермы, но в чистое: джинсы, футболка, свежий свитер. Волосы расчесал пятернёй, пригладил, убрал со лба. И когда посмотрел в зеркало — будто впервые за долгое время узнал себя. Того самого Кастиэля, который впервые в жизни ощутил трепет в сердце — рядом со священником. Трепет, который не проходил, не утихал, а лишь рос с каждым днём, с каждой минутой, проведённой врозь. Сейчас он был уверен: хоть мельком, но сможет увидеть его. Взглянуть в любимые глаза, которые, наверное, будут смотреть с обидой, с болью, с множеством вопросов. Кастиэль не раз представлял их встречу — в хижине, в церкви, на улице. И каждый раз зелёные глаза глядели на него с тоской и горечью, а губы сдержанно сжимались, не смея улыбнуться, — как тогда, в первые дни, когда пастор был ещё сдержан, холоден, недосягаем. Он глубоко вздохнул, подхватил рюкзак и вышел. В зале гудели голоса, объявляли посадку, и он направился к платформе, чувствуя, как с каждым метром, приближающим его к поезду, шаги становятся тяжелее. Страх быть замеченным — полицией, случайным знакомым, кем-то, кто мог бы узнать его и задать лишние вопросы, — поднимался к горлу ледяным комом. Но он отгонял его, заставлял себя дышать ровнее, шагать увереннее. Знал: другого пути нет. Денег не хватало, чтобы покрыть такую даль на такси — хватило бы разве что на один билет, и то в общий вагон, без удобств. А это значило — ещё раз пройти через тот самый риск. Закрыв глаза, он не позволил страху завладеть собой. Он купил билет в автомате, наощупь тыкая в кнопки — пластик подрагивал под дрожащими пальцами, — и когда заветный чек выскользнул из щели, Кастиэль выдохнул с таким облегчением, будто сдал экзамен, от которого зависела вся жизнь. Платформа встретила его пронизывающим ветром — тот гулял между бетонными плитами, забирался под куртку, пробегал ледяными пальцами по спине. Он поднялся в вагон, нашёл своё место у окна, закинул рюкзак на верхнюю полку и сел, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Поезд тронулся медленно, с протяжным гудком. За окном поплыли платформа, фонари, чужие лица. Кастиэль не смотрел по сторонам — он закрыл глаза. И тогда пришло воспоминание, которое не раз мучило его бессонными ночами. Они стояли у воды. Река отражала ночное небо — дрожащее, размытое, будто нарисованное нетвёрдой рукой. Кастиэль что-то говорил, но уже не помнил что — потому что в какой-то момент просто перестал слышать собственный голос. Он смотрел на Дина. На то, как свет луны ложится на его скулу, на уголок губ, который чуть подрагивал, сдерживая улыбку. А потом пастор повернулся к нему — и протянул пряник. Праздничный. Кастиэль взял его. И не знал, куда смотреть — на пряник или на Дина. В итоге смотрел на него. На то, как пастор отвернулся обратно к воде, делая вид, что ничего особенного не произошло. Их взгляды встретились на долю секунды — случайно, — и оба тут же отвели глаза. Но в этом коротком пересечении было что-то такое, от чего у Каса перехватило дыхание. Будто взгляды сказали то, что ни один из них не решался произнести вслух. Тогда он поймал себя на том, что смотрит на губы Дина. Просто смотрит — и не может остановиться. Мягкие линии, лёгкое движение, когда тот что-то говорит. Кастиэль испугался собственных мыслей. Резко одёрнул себя, отвёл взгляд, боясь нарушить неприкосновенность священника. Кастиэль открыл глаза. За окном мелькал тёмный лес. Он провёл рукой по лицу и сглотнул — в горле стояло что-то горячее. Впереди была темнота. И больше ничего.

***

Время показывало за полночь, когда поезд объявил нужную остановку. Кас, уже собранный, стоял в тамбуре, и как только состав замер, а двери раскрылись, он первым ступил на перрон, вдыхая свежий ночной воздух. Поправив рюкзак, он зашагал вперёд, оглядывая стоящие такси. Мысль о том, как добраться дальше, мелькнула в голове. Пересчитав деньги, он подошёл к мужчине, мирно дремавшему в машине. Постучав в стекло, разбудил таксиста — тот дёрнулся, оторвался от руля, испуганно осматриваясь вокруг, а затем резко опустил стекло. — Простите, сэр, мне нужно в Стэнли. — Привет, — потерев глаза, он указал на сиденье. — Залезай. Кастиэль не стал уточнять стоимость, решив, что можно договориться на месте. Машина тронулась, лёгкая музыка окутала прокуренный салон. Водитель оказался молчаливым — и это не могло не радовать. До въезда в деревню нужно было ехать всего несколько часов. Кас успевал, и по дороге мысли его были заняты лишь одним: стоит ли показаться Дину до встречи с Артуром — и вообще, стоит ли бередить ту самую рану, которая болела невыносимо. И страх — страх того, что пастор отвергнет его, не простит того, что он уехал без предупреждения, тем более после всего, что между ними случилось. Интересно, о чём Дин думал всё это время? Может, он вообще больше не питал никаких чувств. И самое страшное — услышать это от него. Кас был уверен, что не сможет вынести, не сможет пережить и этот удар. — Тебе куда именно? — лениво произнёс мужчина, свернув в деревню. — Остановитесь тут. — Тут? На поле? — Да. Кастиэль отстегнул ремень безопасности, когда автомобиль остановился, достал кошелёк и, выгребя последние деньги, протянул их таксисту. — Этого хватит, надеюсь. — Маловато. — У меня больше нет, — настороженно бросил Кас, заметив, как таксист кивает. — Ладно. — Спасибо. Он вышел из машины, кутаясь в куртку, и достал телефон. Нужно было написать Артуру — сообщить, что готов встретиться. Один на один. Он открыл переписку, медленно набрал несколько слов и замер, глядя на экран. Палец завис над кнопкой отправки — секунда, другая. Потом нажал. Убрал телефон в карман и пошёл вперёд. Ступив в жилой квартал, Кастиэль почувствовал, как сердце забилось сильнее — глухо, тяжело, отдаваясь в висках, в горле, в кончиках пальцев, сжимающих лямку рюкзака. Вдалеке уже проступал силуэт церкви на фоне ночного неба — тёмный, молчаливый, знакомый до последней трещины в старой кладке. Он остановился, перевёл дыхание, чувствуя, как холодный весенний воздух обжигает лёгкие. — Дин… — беззвучно сорвалось с губ: одно лишь движение, имя, которое он носил в себе как нечто бесконечно дорогое. Глаза застилали слёзы — горячие, солёные, они подступали внезапно, не спрашивая разрешения. И только сейчас, стоя в нескольких кварталах от его дома, Кастиэль по-настоящему прочувствовал, насколько сильно скучал. Насколько больно было выносить эту разлуку — каждую ночь, каждое утро, каждую минуту, когда он просыпался в чужой комнате и на мгновение забывал, где находится, а потом вспоминал, что Дина нет рядом. И насколько невыносимо хотелось прикоснуться, вдохнуть его аромат — тот самый, пропитанный ладаном и церковным воском, смешанный с запахом трав и чёрного шоколада, который тот так сильно любил. Его губы — мягкие до одури, тёплые, те, что Кас целовал до онемения, ласкал, собирая чужие сломанные стоны. Кастиэль прикрыл глаза на секунду, чувствуя, как комок подступает к горлу. Но заставил себя открыть их, сделать шаг, потом ещё один — увереннее, быстрее, почти бегом. Мысли предательски подбрасывали страх — страх не увидеться с ним. Ведь было неизвестно, как пройдёт встреча с Артуром. Может, его там уже будет ждать шериф. Может, он больше не сможет увидеться с ним. Может, это — последний раз, когда он идёт по этой улице, последний раз, когда видит этот дом вдалеке. Достав телефон, он ещё раз перечитал сообщение, отправленное минуту назад, — короткое, сухое, без лишних эмоций. До встречи оставалось ещё четыре часа. Четыре часа, которые могли стать его последними часами свободы. И он знал, что не вытерпит. Уже был уверен: как только окажется возле церкви, свернёт к дому пастора. Не для того, чтобы объяснять. Не для того, чтобы просить прощения. Просто чтобы увидеть его ещё раз. Чтобы почувствовать, что он есть. Что он жив. Что всё между ними было не зря.