3.
14 июня 2026 г., 18:00
На следующее утро я просыпаюсь с раскалывающейся головой и крайне неприятным ощущением, будто мне в рот кто-то заполз и там же сдох посреди ночи. Боже, как это жалко — я слишком стар для такого поведения. Я ковыляю на кухню в поисках аспирина и тут же замечаю свою записку, обвиняюще прислоненную к кофемашине; она выглядит (если это вообще возможно) еще более визгливой и перегруженной восклицательными знаками, чем вчера ночью. Внезапно я чувствую иррациональный прилив раздражения к пьяному вчерашнему себе за то, что был таким лицемерным кретином, хотя и понимаю, что мысль-то была верная. Я словно пловец, смутно и нерешительно рвущийся вверх, чтобы пробить поверхность воды (и в буквальном, и в метафорическом смысле — ведь именно это мы, полагаю, и сделали той ночью?). Мне нужно сделать осознанный выбор и начать жить снова. Я знаю. Знаю. И не могу больше притворяться, что не догадываюсь.
Проблема в том, что у меня нет никакого четкого понимания цели, но мне нужно хотя бы чем-то заполнить свои становящиеся все более бесцельными дни, прежде чем я окончательно сойду с ума в собственной голове. Полагаю, я мог бы сказать, что обязан этим тебе (мог бы сказать… наверное). В конце концов, ты позаботился о том, чтобы я пережил наше общее падение; очевидно, ты предназначал меня для чего-то. Боже, но с чего мне вообще начать?
Этим утром квартира кажется мне еще безрадостнее обычного — бледный, водянистый солнечный свет просачивается сквозь тонкие занавески, подсвечивая все трещины и пятна сырости, — поэтому я решаю на время выбраться наружу. Я иду, опустив голову, лишь изредка поднимая глаза, чтобы коротко и быстро оглядывать улицы. Минут через двадцать я начинаю осознавать, какая накрывает паранойя — а вдруг меня кто-то узнает — и поднимаю воротник пальто, чтобы спрятать лицо. Так становится легче, пока я не ловлю собственное отражение в витрине магазина и не решаю, что если люди не смотрели на меня раньше, то теперь точно будут, потому что выгляжу я подозрительно до опизденения. В качестве компромисса я отворачиваю воротник обратно, но шарю в кармане в поисках шапки и натягиваю ее пониже на лоб. Я срезаю путь через парк; там на скамейке сидит мужчина и читает газету, на обложке которой красуется твой магшот, а заголовок гласит что-то вроде: «ФБР ВСЕ ЕЩЕ В ТУПИКЕ». Он замечает, что я на него уставился, и окидывает меня обвиняющим взглядом, так что я отворачиваюсь и продолжаю путь.
В конце концов я оказываюсь в крошечной кофейне, которая слишком уж старается выпячивать свою модно-независимую позицию «долой систему», но в остальном здесь уютно и тихо. Я единственный посетитель и в итоге перебрасываюсь парой праздных ниочемных фраз с официанткой. На груди у нее красуется написанный от руки бейдж со смайликом, гласящий: «привки! Я Сара»; она то и дело хихикает над каждым моим словом и касается моей руки, когда хочет что-то подчеркнуть. Я понимаю, что она пытается со мной заигрывать, и она в самом деле очень миловидная — вся такая благоухающая и розовощекая. Когда-то я, возможно, и попытался бы приударить за ней просто забавы ради, хотя сейчас одна только эта мысль вызывает у меня изнеможение. Вместо этого я помогаю ей разгадать кроссворд. У нее та же газета с тобой на первой полосе, но на этот раз я к этому готов и осторожно перевожу взгляд на сахарницу на стойке.
— Редкая инфекция внутри места, куда попадает купидонова стрела, — говорит она. — Десять букв, начинается с «э» и заканчивается на «т».
— Эндокардит, — говорю я, прежде чем добавить, немного бессмысленно, — «эндо» значит внутри.
— Классно, — отвечает она. Не могу понять, действительно ли она впечатлена или просто вежливо пытается не замечать того факта, что я звучу (даже для самого себя) как невыносимый всезнайка. Затем я помогаю ей со словами «аутопсия» и «малярия».
— Вы прямо мастер по медицинским терминам, да? — теперь она снова сияет, даже ярче, чем тот эмотикон у нее на бейдже. — Вы типа доктор?
— Вовсе нет, — туманно говорю я, — я их знаю только потому, что они имеют отношение к смерти. — Ой блять, блядство, я это прям вслух ляпнул, да? В такие моменты я задаюсь вопросом, как вообще смог прожить последние несколько десятилетий, обладая уровнем социальной дурости настолько высоким, что он потенциально смертелен. Я развожу руки ладонями вверх. — Бля, вы простите, — говорю я, — прозвучало невероятно странно. Я просто работаю в правоохранительных органах. Занимаюсь судебной экспертизой. Ну знаете, типа… — я немного запинаюсь, пытаясь придумать успокаивающую аналогию с судебно-медицинской экспертизой, которая не напугает ее до усрачки, и с треском проваливаюсь. Для судебной экспертизы вообще есть хоть какие-то успокаивающие отсылки?
— А-а, — медленно отвечает она, — вы имеете в виду, как в том сериале «CSI»?
— Да! — говорю я, пожалуй, слишком поспешно. — Да, в точности так.
Ну вообще-то нет — не в точности.
Она улыбается и хихикает, равновесие восстановлено; и хотя я рад видеть ее снова счастливой, я все равно внутренне вздыхаю и жалею, что не посоветовал ей довериться первому инстинкту и шарахнуться от меня куда подальше, потому что я, по сути, и сам не в себе, и других с ума свожу. Я не принадлежу к ее миру, населенному людьми надежными, здравомыслящими и хорошими. Я не один из них — всего лишь притворяюсь. Вскоре я ретируюсь; она делает недвусмысленные намеки на то, чтобы я заглянул еще разок на бесплатный кофе и новый раунд кроссвордов, и я обещаю ей подумать над предложением, хотя, произнося это, уже знаю: ни за что не приду.
✶ ✶ ✶
Это странное ощущение, будто мир умчался вперед без меня (что, в сущности, так и есть), а я пытаюсь остановить его и запрыгнуть обратно. После долгих раздумий моим первым шагом становится молчаливый договор с самим собой: когда кто-нибудь позвонит в следующий раз, я сниму трубку. В масштабах вселенной цель жалкая, но нужно же с чего-то начинать. Проходит день или два в тишине, а потом телефон оживает — это Джек. Внутри у меня все немного гаснет: я надеялся, что это будет Алана. Я не питаю особых надежд на то, что Джек скажет что-то такое, что мне захочется услышать, но нарушить зарок при первой же попытке тоже не к добру, так что я нажимаю «принять». — Привет, Джек. — Уилл! — произносит он, будто и впрямь рад слышать мой голос (он просто не может быть рад. Или может?). — Давненько не слышались. Я уж начал думать, что ты снова сбежал. — Нет, — отвечаю я, — я здесь. — Что звучит довольно глупо, потому что где мне еще быть? — Место преступления, — бросает он без дальнейших предисловий. — Нападение на дом, один труп — хозяин. Я хочу, чтобы ты взглянул. Учитывая его манеру поведения со мной в больнице, я ожидал совсем не этого и чувствую себя по-настоящему ошарашенным. — Правда? — выдавливаю я наконец. — Да, правда, — говорит Джек. Он звучит слегка нетерпеливо. Я слышу какой-то разговор на заднем плане, кто-то говорит по телефону. — Больше некому, и я полагаю, работа тебе не помешает. Готов? Я чувствую внезапный прилив тепла к нему. Старина Джек. Почему он так мне доверяет? Не то чтобы я за последнее время сделал хоть что-то, чтобы это заслужить. — Я готов, — говорю я (я не готов). — Надеюсь, что так, — отвечает Джек. — Я тут рискую ради тебя, Уилл. Просить твоего возвращения было не… ну, скажем так, не все восприняли это решение с восторгом. В этот раз я не смогу тебя тащить. — Джек, я в порядке, я справлюсь, — говорю я, и мне нравится, как убедительно это звучит. — Никому не нужно меня тащить. Ты однажды тащил меня, правда ведь, ковылял по снегу прочь с фермы Маскрэт. Мы были измотаны и изранены, с головы до ног в синяках и в состоянии запредельного истощения, и я то терял сознание, то приходил в себя. Отчасти из-за всех тех лекарств, которыми меня накачали, но больше, думаю, от шока. Мой разум отключался — он мудро понял, что осознавать происходящее с телом больше не выгодно. Бог знает, что случилось с тобой — с тобой ведь тоже там не особо церемонились, да? Но ты был там: шел вперед с твердой, неукротимой целью, а я безвольно висел у тебя на руках. Через раз я приоткрывал глаза и как-то увидел, как ты смотришь на меня сверху вниз. Ты заметил мой взгляд и улыбнулся, закатив глаза. — Для такого стройного создания, Уилл, ты гораздо тяжелее, чем кажешься, — сказал ты с напускным раздражением. Но ты все равно нес меня, ты ни разу не опустил меня на землю. Полагаю, в этом была одна из причин твоего успеха: ты никогда не сдавался, ни в чем. Ты, наверное, и не знал, каково вообще сдаваться, с легкостью преодолевая пределы чужой выносливости. — Уилл? — Да-да, прости, я здесь. — Уверен, что все в норме? — Я в порядке, — отвечаю я, будто, если повторить это достаточное количество раз, слова станут реальностью. Джек спрашивает, подвезти ли меня, и я отвечаю, что доберусь сам, так что он называет адрес и вешает трубку. Я кладу телефон, аккуратно возвращаю его на стол и некоторое время стою неподвижно, сделав несколько глубоких вдохов. Меня охватывает странный прилив энергии. Я не знаю, что произойдет. Ладно, первым делом — главное. Я выуживаю рубашку из одной картонной коробки (они все еще по большей части не распакованы, я просто роюсь в них по мере надобности) и предпринимаю вялую попытку ее погладить. Жаль, что лицо себе не могу погладить — оно едва ли не более мятое, чем рубашка. Я знаю, что выгляжу как говно. Я сильно похудел, и глаза теперь кажутся слишком большими на лице, а скулы торчат, как выступы (хотя они все равно не такие выразительные и самобытные, как твои). По крайней мере, я наконец постригся. К парикмахеру идти я не решился, поэтому на той неделе обкорнал себя сам — перед заляпанным зеркалом в ванной, орудуя маникюрными ножницами. Стало определенно аккуратнее, но я не могу отделаться от чувства, что на самом деле так я выгляжу еще хуже. Раньше кудри смягчали мое лицо, а короткая стрижка делает меня изможденным как никогда — сплошные углы и резкие грани. Я нахожу очки на прикроватной тумбочке и бросаю прощальный взгляд на убогонькую маленькую гостиную, прежде чем подхватить ключи и выйти навстречу той преисподней, что сгустилась на другом конце города. Пора за работу.✶ ✶ ✶
По дороге я задаюсь вопросом, что я, блять, вообще делаю.✶ ✶ ✶
Проблесковые маячки я вижу еще до того, как поворачиваю на нужную улицу, и подъезжаю к обычной мешанине из полицейского оцепления, парамедиков и встревоженных соседей, сбивающихся в стайки в попытке почувствовать себя в безопасности. Присутствие ФБР бросается в глаза не сразу, но потом я замечаю Джека, который рыщет по периферии, раздавая приказы многочисленным подчиненным. Завидев меня, он поднимает руку в знак приветствия. — А, Уилл! — говорит он. — Спасибо, что приехал. Рад, что ты смог добраться. — Без проблем, — отвечаю я. Я звучу слишком уж искренне — это даже неловко. Следом я чуть не ляпаю что-то о том, как «рад быть здесь», но вовремя осознаю, насколько неуместно это может прозвучать: ни один нормальный человек не радуется пребыванию на месте преступления (особенно досадно это вышло бы после тех моих комментариев в кофейне про «я знаю все о смерти — даже на латыни»). Джек энергично хлопает меня по плечу. Если у него и остались какие-то сомнения на мой счет, он не станет афишировать их здесь. Любому наблюдателю со стороны показалось бы, что он искренне доволен моим появлением. Я знаю, что этот фасад единства нужен ему не меньше, чем мне — в конце концов, ему нужно отстаивать свои решения, — но я все равно благодарен. — Не совсем твой профиль, — говорит Джек, указывая на дом. — Пожалуй, для тебя это даже слишком простенько. Но я подумал, что стоит начать с чего-то небольшого. Я поднимаю брови. — Решил меня обкатать? — Да, типа того, — невозмутимо отвечает Джек. Он пожимает плечами. — Вызов приняла местная полиция. Район хоть и с низким уровнем преступности, но с телом что-то не так. — В плане? — Лицо накрыли какой-то племенной маской. Есть версия, что убийство преднамеренное и инсценировано под ограбление. — Окей, — говорю я, — показывай, куда идти. Джек идет вперед, а я следую за ним, стараясь не плестись слишком уж неуклюже. К моему огромному облегчению, я не вижу никого знакомого, хотя один из копов, мимо которых мы проходим у ворот, пялится на меня, и я подозреваю, что он меня откуда-то узнал. Он выглядит невероятно молодым, почти подростком: у него гладковыбритое сияющее лицо с розовыми щеками, и он буквально лучится искренним идеализмом. Есть в нем нечто трогательно-жалкое; кажется, у него должны быть пластиковый пистолет и игрушечный значок. Я пытаюсь вспомнить, когда я сам в последний раз был таким невинным и полным энтузиазма, и с треском проваливаюсь. (Был ли я таким вообще? Скорее всего, нет). — Эй! — окликает он. Ох бля, он идет за нами, подпрыгивая на дорожке, словно огромный щенок в униформе. — Эй! Уилл Грэм! Вы ведь Уилл Грэм, да? Я мельком обдумываю возможность отрицать это («нет, это не я, но знаю о нашем сходстве — мне это постоянно говорят. Ебать как бесит»), прежде чем осознаю, что не смогу настаивать на том, что я кто-то другой, пока Джек стоит прямо здесь. В итоге проходит немало времени, прежде чем я отвечаю, так что со стороны кажется, будто я мучительно пытаюсь вспомнить собственное имя. — Да-а, — выдавливаю я наконец (неохотно). Интонация в конце фразы взлетает вверх, так что это звучит как вопрос. Господи. Джек смотрит на меня с выражением «что ты за херню опять вытворяешь?». — Очуметь! — говорит полицейский-эмбриончик. — Да ну нафиг, так круто увидеть вас вживую. Я о вас все-все перечитал. — Да ну? — говорю я. — Я тот самый, который не убивал всех тех людей. — В этот момент мне безумно хочется бросить на Джека намеренно язвительный взгляд, но я решаю не испытывать судьбу. — Вот крутяк! — говорит этот ребенок, ничуть не смутившись, а я киваю ему и улыбаюсь (улыбка задумывается дружелюбной — клянусь, я так и хотел — но на полпути что-то идет не так, и, скорее всего, со стороны выглядит как нервный тик). В голове у меня всплывает сюрреалистичный монтаж того, как позже он будет расписывать этот разговор коллегам: «да-да, я встретил Уилла Грэма, это точно был он. Дерганый мелкий чудик, забыл, походу, как его зовут…». На какую-то ужасную минуту мне кажется, что я сейчас расхохочусь. — Разве вам не нужно брать показания, офицер? — многозначительно произносит Джек. Какая-то злобная, говнистая часть меня хочет поддакнуть («да-да, офицерчик, разве вам не нужно брать показания?»), но я сдерживаюсь, потому что он всего лишь ребенок и ни в чем из этого не виноват. Теперь он направляет прожектор своего мальчишеского восторга на Джека, а я пользуюсь случаем, чтобы ускользнуть и направиться к дому. И на полпути слышу задохнувшееся от благоговения: — …непременно, мистер Кроуфорд, сию минуту, сэр. Сам дом выглядит просторным и состоятельным снаружи и совершенно не вяжется с трагической, насильственной смертью. — Жертва — Эндрю Атертон, — сообщает мне Джек, когда догоняет. — Белый мужчина, сорок два года, разведен. Высокооплачиваемая работа инвестиционного банкира. Судимостей нет, криминальных связей не выявлено. Основные хобби — путешествия и дегустация вин. — Почему это называют «путешествиями», а не «мое хобби — кататься по отпускам»? Джек игнорирует меня: — По словам соседей, вполне порядочный мужичок. — Люди всегда так говорят, когда кто-то умирает. Это ничего не значит. — Но это и не значит, что он им не был, — говорит Джек. — Кстати, преступник проник вот оттуда, — добавляет он, указывая на небольшое створчатое окно примерно в пяти футах от земли. Оно не сразу бросается в глаза, частично скрытое свисающими ветвями платана, и Джеку приходится указать второй раз, прежде чем я его замечаю. Обычно я более наблюдателен, это немного смущает. Джек бросает на меня взгляд. — У тебя все хорошо? — говорит он. — Порядок. Я в порядке. — (Мне стоит записать это на диктофон или нацарапать на картонной табличке). — Куда ведет это окно? — В подсобку. — Ага, — я на мгновение сосредотачиваюсь, отслеживая ведущие к окну шаги. Мои следы не петляют, я иду к цели. Разбиваю окно, чтобы проникнуть внутрь. Случайный грабитель вряд ли бы его заметил, но я знаком с территорией и точно знаю, куда направляюсь. Это отличный выбор, здесь нас никто не увидит; риск быть замеченным, пока я взламываю раму, минимален. — Что внутри? — спрашиваю я. — Эндрю Атертон, — отвечает Джек. — Или то, что от него осталось. — Он ведет меня в гостиную, и я осматриваю покойного, ныне оплакиваемого мистера Атертона: он распростерт на полу, вокруг головы у него расплылся нимб крови, а лицо скрыто за искусной, резной деревянной маской, отороченной волокнами рафии. — Неожиданно, — произношу я. — Весьма, — Джек поворачивается к криминалистам: — Так, всем на пару минут очистить место преступления. Уилл? Дай знать, когда что-нибудь обнаружишь. Я рассеянно киваю Джеку, но уже закрываю глаза, вхожу в нужное состояние (которое на самом деле совсем не нужное и никогда таким не было — оно глубоко порочное). Я паникую, во рту разливается горечь. Мое сердце бешено колотится; я не этого хотел. Это не мой замысел. Я снова открываю глаза, несколько раз моргаю. Затем выхожу наружу и нахожу Джека. С удивлением осознаю, что прошло почти пятнадцать минут. — Это ограбление, пошедшее не по плану, — говорю я ему. — Что, серьезно? — спрашивает Джек. — И твои причины?.. — Он точно знал, что нужно идти к тому скрытому окну, — отвечаю я. — Значит, он уже был знаком с домом. Но не благодаря слежке: этот район слишком застроен, и кто-то, кто ошивается здесь без причины, привлек бы внимание. Проверь отчеты о подозрительных личностях и прочем, но в остальном, я бы сказал, тебе нужен кто-то, кто раньше имел доступ к жилью. Разнорабочий, торговец… кто-то такой. Чтобы пролезть в окно, нужна определенная ловкость, так что он довольно молод и атлетичен. А налет на дом среди бела дня требует планирования и уверенности, так что мы можем быть почти уверены, что он делал это раньше — он наверняка уже светился в базе за кражи со взломом. — Ладно, я сделаю запрос по взломам, — говорит Джек. — Что еще? — Первоначальное намерение было ненасильственным — просто ограбление. В гостиной все перевернуто вверх дном, значит, пропали ценности; возможно, их удастся отследить. Убийство владельца дома было вторичным и непреднамеренным, в том смысле, что не было мотивом для проникновения в дом. Преступник думал, что дом пуст. Мистер Атертон должен был быть на работе, это была середина дня. — Мы проверили. Его работодатели сказали, что он отпросился по болезни, — говорит Джек. — Хорошо, значит, вот в чем дело. Он был в спальне, может, спал или врубил телик — во всяком случае, он не услышал звона разбитого стекла, но услышал возню в гостиной. Он спускается вниз, сталкивается с преступником, и вот тогда все превращается в убийство, потому что преступнику нужно защититься и устранить свидетеля. Снова же, это наводит на мысль, что мистер Атертон его знал; он понимал, что его могут опознать, так что обрати внимание на возможную связь с рабочими. Плюс, если он ожидал, что дом пуст, он бы не стал маскироваться. Проверь, совпадают ли пули с пистолетом, принадлежащим жертве. Если нет, значит, он принес его с собой, так что ищи это в записях о предыдущих преступлениях; кого-нибудь, арестованного за кражу с оружием такого типа. — Почему ты так уверен, что целью не был сам Атертон? — говорит Джек. — Тело, — нетерпеливо бросаю я. — Нет никаких признаков сексуального или ритуального подтекста, никаких попыток пытать или унижать жертву. Мотив не был личным. Преступник не стремился получить эмоциональное удовлетворение от убийства. Огнестрельное ранение в голову говорит о том, что его просто хотели прикончить побыстрее, а еще это слишком грубо для профессионального заказного убийства — посмотри на раны от самозащиты у него на руках. Мебель перевернута — была борьба. Убийца паникует и стреляет в него, но сразу не попадает. Видишь пулевые отверстия в стене? Он попал не с первого раза, первые несколько выстрелов ушли в молоко. — Так если это ограбление, почему остальная часть дома не тронута? — говорит Джек. — Почему только эта комната? — Потому что его спугнули, и теперь у него на руках труп. Ему нужно поскорее убраться, поэтому он ограничивает поиск комнатой, в которой находится. — А маска? — Маска не имеет значения — она и так принадлежала жертве. Видишь пустой крючок на стене вон там? — я указываю на него, и Джек выдыхает в знак согласия. — Ты сам сказал, что он любил путешествовать, он наверняка сам купил эту маску. Проверь по его друзьям, но я почти уверен, что маска — это случайность. Преступник просто положил ее мистеру Атертону на лицо, чтобы отстраниться от содеянного и чтобы тело не так бросалось в глаза, пока сам он остается в комнате и ищет ценности. Ограбление выглядит контролируемым и методичным, но убийство — нет; он пришел грабить, а не убивать. Он не привык к насилию — по крайней мере, к такому уровню летального насилия — поэтому ему нужно деперсонализировать жертву, и он просто хватает первое, что подворачивается под руку. Я не удивлюсь, если он даже закрыл мистеру Атертону глаза перед тем, как надеть маску. — Значит… — говорит Джек, — …это действительно было просто ограбление, пошедшее не по плану. Я криво улыбаюсь: — Ты не шутил, сказав, что это «простенько» и не мой профиль, да, Джек?✶ ✶ ✶
Снаружи темнеет, и в воздухе чувствуется что-то резкое, металлическое. Я прислоняюсь к стене и делаю несколько глубоких вдохов: в висках начинает пульсировать знакомая головная боль, а обезбол я оставил в квартире. Но это ничего, все в порядке. Я в порядке. Правда. Я приехал сюда, сделал свое дело, и все прошло гладко. В ушах раздается пронзительный звон, и я уже начинаю думать, что это мигрень, прежде чем чувствую вибрацию в кармане и понимаю, что это звонит телефон. Гляньте на меня: два звонка за один день. Я чувствую себя самой Мисс Конгениальностью. На экране высвечивается «Алана Блум», и я невольно улыбаюсь. — Привет, Алана. — Уилл! — говорит она. — Так рада слышать твой голос. — Я на месте преступления, — выпаливаю я. Наступает пауза, а затем Алана отвечает: — Вот как? — и звучит не то чтобы счастливой по этому поводу. — Так, эм, как у тебя дела? — У меня все хорошо, Уилл, — отвечает она подчеркнуто нейтральным тоном. — Честно говоря, меня больше беспокоит, как дела у тебя. — Нам стоит как-нибудь встретиться, поболтать, — говорю я ей вместо ответа. — Было бы замечательно, — говорит она, немедленно цепляясь за предложение. — Как насчет сегодняшнего вечера? — Э-э, да, конечно. Сегодня вечером, — отвечаю я, прежде чем успеваю себя остановить. — Почему бы и нет. — Отлично, замечательно, — она звучит удивленно из-за того, что я так легко согласился (хотя не так удивленно, как я сам — о чем я только, блять, думал?). — Восемь часов тебя устроит? — Устроит, — уныло говорю я. — Буду у тебя к восьми. — Превосходно. Надеюсь, ты не против, но я буду не одна — со мной придет кое-кто, кто очень хочет с тобой познакомиться. Я открываю рот, чтобы возразить, но она уже тараторит название бара и велит не опаздывать. А затем вешает трубку. Я откидываю голову назад, прижимаясь к стене, и громко вздыхаю. Мимо проходит еще один местный коп и бросает на меня странный взгляд, который я игнорирую. Что со мной не так? Почему все кажется таким сложным? Разве это должно быть так трудно? Я всего лишь иду выпить со старой подругой (и кем-то, кто «очень хочет со мной познакомиться»). Я мысленно встряхиваюсь и отрываюсь от стены. Мне нужно идти. Прогулка пойдет мне на пользу; я покорно бреду обратно к машине. Затем я замечаю, что полицейский все еще пялится на меня, и мне приходится подавлять желание просто подойти и вхуячить ему прям в рожу. Я ненавижу это (я ненавижу… правда ненавижу)… но не могу отрицать чувство сокрушительного разочарования, которое охватывает меня каждый раз, когда звонит телефон, и это никогда, никогда не оказываешься ты.
