4.
14 июня 2026 г., 18:00
Бар, который выбрала Алана, оказался одновременно и просторным (высокие потолки с качающимися светильниками-маятниками, обшитые деревом стены, уходящие в бесконечную перспективу), и дорогим (накрахмаленные белые манжеты, из-под которых сверкают часы, похожие на тонкие золотые пластинки; женщины с хрупким видом и безупречно намакияженными лицами), и стоит мне переступить порог, как у меня закрадывается подозрение, что я совершил ужасную ошибку. Аланы нигде не видно. Я знаю, что выгляжу вопиюще неуместно в своих старых джинсах, потрепанном пальто и с этой стрижкой, которую сам себе накромсал; кажется неизбежным, что кто-то из бесчисленного множества лощеных сотрудников скоро это осознает и попросит меня уйти (и хорошо бы).
А, вот и Алана. Заметила ли она меня, или я еще могу сбежать? Нет, она меня увидела — наши взгляды встречаются поверх голов в толпе, и она направляется ко мне, заключая в объятия, и от нее пахнет духами. Выглядит она просто чудесно — счастье ей к лицу. За ней следует высокий мужчина, который разглядывает меня из-за ее плеча с неприкрытым любопытством. Я пристально смотрю в ответ, изучая его.
— Уилл, — говорит она, высвобождаясь и поворачиваясь к нему, чтобы представить его. — Это мой очень близкий друг, доктор Майкл Фрэнч. Мы вместе проходили ординатуру в Хопкинсе.
Так вот он, тот человек, который хочет со мной познакомиться. Зачем? Он не похож на кого-то, кого мог бы заинтересовать мой род деятельности. Хотя, конечно, по внешности не скажешь: внутри он может быть кем угодно. Я на мгновение развлекаю себя мыслью, что он и есть тот самый «ЗомбиКаннибал99» с «TattleCrime».
— Разумеется, я знаю, кто вы такой, мистер Грэм, — говорит он (как по сценарию). Он энергично трясет мою руку. — Алана рассказывала мне о вас массу впечатляющих вещей. Похоже, вы настоящий драконоборец.
Майкл Фрэнч подтянутый и выглядит респектабельно: безупречно выглаженный костюм и элегантные завитки иссиня-черных с проседью волос. Я бы сказал, ему лет сорок пять. Он к тому же англичанин — все эти четкие гласные, радушные улыбки и кивки головой — так что я стараюсь быть великодушным и делаю скидку на разницу культур; видимо, поэтому он считает, что может называть кого-то «драконоборцем» без того чувства неловкости, которое обязан испытывать любой уважающий себя человек, произнося такую нелепость.
— Пожалуйста, зовите меня Уиллом, — говорю я. Похоже, его манера улыбаться и кивать заразительна, потому что я и сам начинаю делать то же самое.
К счастью, вмешивается Алана (без сомнения, стремясь помешать нам с Майклом Фрэнчем докиваться и доулыбаться до исступления) и спрашивает меня, как прошло дело. Вопрос не самый удачный, но я не могу ее винить: единственная альтернатива — это «ну, чем ты занимаешься в последнее время?», а Майкл Фрэнч вряд ли захочет услышать честный ответ на этот вопрос, несмотря на все его улыбки и галантное, умудренное жизнью обаяние. К тому же он друг Аланы (и не просто друг, а близкий, ни много ни мало), так что, возможно, подробности с места преступления его не слишком шокируют. И все же я осторожничаю — отчасти потому, что не хочу об этом говорить, а отчасти потому, что еще не понял, что он за человек (чего он хочет на самом деле?).
— Нормально, спасибо, — говорю я. — Все прошло нормально. Думаю, теперь дело раскроют довольно быстро.
Вот и все. Я понимаю, что не особо помогаю поддерживать беседу и стоит добавить что-то еще, но не знаю что. И Алана, и Майкл смотрят на меня подбадривающе, улыбаясь и кивая изо всех сил (господи боженька).
Я выбираю самый малодушный вариант и указываю на бар.
— Кто-нибудь хочет выпить? — спрашиваю я.
Алана покачивает бокал с вином, показывая, что ей достаточно, но Майкл Фрэнч произносит:
— Нет-нет, позвольте мне. Я настаиваю. Что вы пьете, Уилл?
— О, спасибо, — неловко отвечаю я. — Пиво было бы кстати.
— Будет сделано, — отзывается он и шагает к стойке с решимостью Человека на Важном Задании. Мы с Аланой ускользаем в боковую кабинку; я снимаю очки и устало провожу ладонью по лицу.
Алана задумчиво рассматривает меня. «Ну, началось», — думаю я. Она делает глубокий вдох:
— Ну серьезно, Уилл. Место преступления? После всего, что случилось, ты в самом деле считаешь это разумным решением? Ты прошел через сущий ад и при первой же возможности снова погружаешься в смерть и ужас, — она хмурится и нервно делает глоток вина. — Иногда мне кажется, что я должна убить Джека Кроуфорда.
Я просто моргаю, не отвечая. Главная мысль, которую я виновато осознаю: ей придется встать в очередь, главным образом потому, что ты успел бы убить его задолго до нее. Я благоразумно решаю оставить это озарение при себе и вместо этого нетерпеливо взмахиваю рукой.
— Все было не так, — говорю я. Не то чтобы я не ценил ее заботу, но намек на то, что я настолько слаб, что готов прогнуться по первому приказу Джека, ужасно раздражает.
— А как тогда?
Я снова надеваю очки и смотрю на нее поверх оправ.
— А что мне еще делать? — говорю я. — Я в этом хорош.
— Я знаю. А еще я знаю, что это почти уничтожило тебя.
— Да, ну… это было в прошлом.
— Уилл, есть масса других вещей, которыми ты мог бы заняться. Ты ушел от этого на целых три года.
— Ну, а теперь вернулся, — раздраженно бросаю я. — Теперь все по-другому. Все. Мы с Молли не общались месяцами, я схожу с ума от одиночества в четырех стенах… — мне хочется добавить «и Ганнибала больше нет», но это было бы полным безумием, так что я не добавляю. — Мне нужно занять себя чем-то полезным, — продолжаю я вяло. — Джек позвонил, и это показалось подходящим вариантом. — Мне нравится, как это звучит, поэтому я повторяюсь (хотя к этому моменту уже не особо уверен, кого из нас пытаюсь убедить сильнее). — Работа на Бюро кажется подходящим вариантом. Вот и все. Хотя бы на ближайшее время, а там уже посмотрим, как пойдет.
Алана выглядит так, будто могла бы наговорить еще много чего, но в этот момент возвращается Майкл с напитками — пивом для меня и светящимся янтарем коктейлем в тонком бокале для себя — и я так счастлив прекратить этот неловкий разговор по душам, что искренне радуюсь его появлению и расплываюсь в широченной улыбке. Он улыбается в ответ и пододвигает пиво ко мне поближе.
— Cin cin, — говорит он.
— Santé, — подхватывает Алана. Голос ее звучит расстроенно.
— Ваше здоровье, — отвечаю я и осушаю половину стакана одним махом.
Майкл смотрит на нас обоих.
— Надеюсь, я ничего не прервал? — спрашивает он.
— Нет, все в порядке. — Я улыбаюсь Алане чуть в извиняющейся манере, чтобы она поняла: я не пытаюсь от нее отмахнуться. — Мы просто обсуждали кое-какие дела.
Она улыбается мне в ответ и на мгновение накрывает мою ладонь своей.
— Правда хорошо тебя видеть, Уилл, — говорит она, и я чувствую, что она искренна. Майкл тоже расплывается в улыбке, и какое-то время мы просто сидим и сияем друг другу лыбами, как ебливая семейка Брейди. Ну хоть никто больше не кивает, и на том спасибо. Мысленно я в очередной раз поздравляю себя с привычкой избегать общения любой ценой — это ведь пиздец выматывает.
Алана спрашивает Майкла, как дела в его клинике, и я так усердно пытаюсь изобразить интерес, что становится почти болезненно. Само собой, я переигрываю: он внезапно замолкает, пристально смотрит на меня и говорит:
— С вами все хорошо, Уилл? Вы выглядите немного уставшим.
Это правда, я и выгляжу уставшим, и чувствую себя соответственно, но меня все равно раздражает то, как он это подмечает. Мне всегда казалось, что когда люди говорят «ты выглядишь уставшим», они с тем же успехом могли бы сказать «ты выглядишь на все семь оттенков говна». Я развлекаю себя мыслью о том, что бы произошло, будь здесь ты. Скорее всего, ничего особенного: ты был бы обаятелен, уверен в себе, и мы бы все ловили каждое твое слово. А позже я бы заглушил шум всех остальных и поговорил с тобой наедине, чтобы погреться в лучах твоего предельно сфокусированного внимания, направленного исключительно на меня. Хотя, если честно, я не могу представить, чтобы ты когда-либо добровольно согласился на такой вечер.
Майкл тем временем принимается травить непонятную байку о коллегах — что-то запутанное про нетрезвую медсестру и ночную смену в приемном покое — и я то уплываю в свои мысли, то возвращаюсь к разговору, не забывая смеяться в нужные моменты. Я все жду, когда он начнет расспрашивать меня о работе (или, что бесконечно хуже, о тебе), но он не начинает. Он, очевидно, вежливее и/или сдержаннее, чем я думал, — либо же моя явная странность его отпугнула. Вместо этого я спрашиваю Алану, как дела у Марго, и она рассказывает о планах по разведению скаковых лошадей и открытию тренировочного центра. Алану слушать приятно — она умеет увлечь — и я становлюсь чуть оживленнее, говорю ей, как рад, что у них обеих все хорошо. Она покупает следующую порцию выпивки, а я — ту, что за ней. Стоя у барной стойки, я украдкой поглядываю на часы: я торчу здесь уже почти два часа, а это вполне приличный срок, так что скоро можно будет извиниться и съебаться в туман, предоставив их самим себе.
Когда я возвращаюсь в нашу кабинку, Алана и Майкл о чем-то шепчутся, склонив головы друг к другу. Я ставлю перед ними бокалы и скольжу обратно на свое место. Майкл поднимает на меня взгляд и улыбается.
— Вы любите оперу, Уилл? — спрашивает он.
— Да нет, как-то не особо, — прямо говорю я.
Алана бросает на меня взгляд. Я ловлю его и смотрю в ответ. А что я должен сказать? Я просто честен: срать мне на оперу. Майкл по очереди смотрит на нас обоих с легкой вопросительной улыбкой на лице.
— Уж простите, — добавляю я немного вяло, уступая Алане и ее явному неодобрению.
— Не стоит извиняться! — говорит он радостно, словно я просто проявляю очаровательную эксцентричность, а не веду себя грубо, нелюбезно и социально неловко. — Просто у меня есть билеты на «Тоску» на пятницу, а мой постоянный оперный дружок подвел меня в последний момент. (О боже, у кого, нахер, бывают «оперные дружки»? Даже ты бы провел здесь черту). Он тяжело вздыхает, всячески подчеркивая серьезность положения. — Алана собиралась составить мне компанию, но, похоже, она тоже занята. — Алана тоже вздыхает с тщательно отрепетированным сожалением, и меня поражает ужасное осознание: они спланировали это заранее. Интересно, кто был инициатором: то ли Алана взывала к милосердию от лица своего трагически изолированного друга, то ли Майкл оказался достаточно заинтригован прочитанным в прессе, чтобы искать знакомства. В любом случае, это откровенная подстава. Да быть не может, чтобы кто-то вроде него не нашел более подходящего получателя для оперного билета.
— Это очень любезно с вашей стороны, — произношу я, тщательно подбирая каждое слово, — но боюсь, на меня этот билет будет потрачен впустую. Жалко лишать такой возможности кого-то, кто сможет это по-настоящему оценить. — Мне совсем не жалко (вот прям ни капли) — мне глубочайше насрать на обделенных неизвестных оперных дружков — но я полон решимости вести себя прилично при Алане.
— О, но я не согласен, Уилл! — восклицает он. — Боюсь, я совершенно не могу принять такой ответ. Думаю, вы станете чрезвычайно достойным зрителем.
Он это серьезно? На секунду я поражаюсь уровню самоуверенности, позволяющему человеку быть настолько прямолинейным и при этом совершенно не беспокоиться об этом. Я мог бы посоветовать ему засунуть эти билеты себе в жопу, а он бы просто весело хохотнул, а я остался бы стоять в смущении, а потом уполз бы переживать свой позор в одиночестве. Меня бесит, как он все вывернул, намекая, будто я просто скромничаю и отказываю себе в удовольствии (против чего он может горячо возражать), вместо того чтобы признать мой изначальный довод (что означало бы конец игры): мне просто не нравится злоебливая опера.
— Честное слово, — говорю я, — это совсем не мое.
— А какие оперы вы видели? — плавно спрашивает он.
О боже, это не кончится, да? Мне нужно либо сдаться и признать поражение, либо набраться мужества и сказать «нет» так решительно, чтобы он наконец забросил свой дурацкий план. А он все говорит, разливаясь соловьем об оркестровке, о какой-то особенной сопрано и о том, что я просто обязан попробовать, потому что, он уверен, я останусь в полном восторге, а даже если нет, то это всего лишь пара потерянных часов, и он был бы так ужасно признателен, если бы я избавил его от этого уебанского билета. У меня начинает болеть голова. Алана то и дело поглядывает на меня, ободряюще улыбаясь.
Я не отвечаю сразу, и это, нахуй, фатально, потому что дает ему шанс вклиниться и превратить мое отсутствие отказа в окончательное согласие.
— Встретимся у Холла в семь часов, — говорит он, одаривая меня бодрым кивком. Ну, он хотя бы не предложил за мной заехать. Хотя, может, мне стоило на этом настоять — у него бы либо украли колеса, пока он жал на звонок, либо он бросил бы один взгляд на мой гадюшник и драпанул бы оттуда без оглядки, подобру-поздорову. В любом случае, я смог бы вернуться к своим привычным планам на вечер пятницы: напиться и троллить людей на «TattleCrime».
По иронии судьбы, именно это осознание заставляет меня начать менять мнение. Мой уровень социализации — в терминальной стадии; я видел вскрытия, в которых жизни было чуть больше. Разве не это было частью моего решения о «Дивном новом мире» Уилла Грэма? Я говорил, что хочу больше занятий, даже сказал об этом Алане; и она наверняка припомнит мне это, если я продолжу упорствовать в своем «нет». Что самое худшее может случиться, в конце концов? (Как ни странно, даже мои отношения с тобой, похоже, не излечили меня от привычки задавать такие провокационные вопросы). Может, мне даже понравится? (Хотя, признаться, вряд ли). Но не то чтобы я не мог пережить вечер, притворяясь оперным дружком. В конце концов, я способен пережить почти все. Я пережил даже тебя.
— Ладно, хорошо, — говорю я наконец, пока не передумал. А затем, выскребая последние остатки хороших манер: — Спасибо.
Я вспоминаю твое замечание о том, что «при любой возможности всегда следует пытаться поедать грубиянов», и изо всех сил пытаюсь скрыть самую пакостную ухмылку. Если у него хватит наглости выглядеть торжествующим, думаю я, тогда я точно пошлю его нахуй. Но он не выглядит. Он просто улыбается, поднимает бокал за меня и говорит:
— Спасибо, Уилл, я буду счастлив получить удовольствие от вашей компании. — А затем поворачивается к Алане и начинает расспрашивать ее о бюджете Балтиморской лечебницы, как будто последних десяти минут и вовсе не было. Я откидываю голову на прохладную обивку кабинки и на мгновение задаюсь вопросом, в какую же херню ввязался.
Я знаю, что это нелепо, но я почти чувствую себя так, будто изменяю тебе. Будто тебе не было бы все равно.
✶ ✶ ✶
Звонок раздается посреди ночи; мобильник визгливо и настойчиво вибрирует на потертом складном столике у кровати. Я резко сажусь, дезориентированный, и пытаюсь нащупать его. Раздается отчетливый звон разбитого стекла — бутылка пива летит на пол. — Да сука, — бурчу я себе под нос. Я смотрю на телефон (успешно спасенный): номер скрыт. — …ло? — произношу я. Кашляю пару раз, чтобы прочистить горло от сонной хрипоты. — Алло? Ответа нет. Ни дыхания, ничего. — Алло? — повторяю я уже с раздражением. По-прежнему ничего. Тишина полная. В комнате тоже тихо: никаких звуков из окна, никакого шума в здании. Возможно, я единственный человек во всем мире, который сейчас не спит — я и тот, кто на другом конце провода. Ты? Я едва не произношу твое имя, но вовремя останавливаюсь. Вряд ли это ты. Молчаливые телефонные звонки не совсем в твоем стиле, ты бы скорее оставил пару искусно разложенных частей тела у меня на пороге. А если я назову твое имя, то выдам тебя, не говоря уже о себе, тому, кто на другом конце. — Кто это? — говорю я. Я пытаюсь говорить требовательно и твердо, но слишком сбит с толку и все еще не до конца проснулся, чтобы звучать уверенно, и понимаю, что в голосе слышится одна лишь тревога. По-прежнему никакого ответа. Я бросаю взгляд на будильник, сияющий призрачно-голубым в темноте: 02:33. Что я делаю, почему я просто не повешу трубку? 02:34. Я жду, что предпримет звонивший. Внезапная вспышка азарта заставляет меня почувствовать, что я не должен сорваться первым и прекратить звонок. Я подумываю отпустить какое-нибудь язвительное замечание («ну и здоровский собеседник же вы, а?»), но почему-то шутливый тон кажется неуместным. 02:35. Эта жуткая тишина давит. Безмолвное присутствие на другом конце линии заставляет меня нервничать, и вдруг наваждение рассеивается — я просто хочу, чтобы все это прекратилось. Я резко вешаю трубку и выключаю телефон. Затем натягиваю одеяло на голову и жду сна, который приходит еще не скоро. Мимо здания наконец проезжает машина, и свет фар ныряет и плывет по стене в комнате, словно фантомный косяк рыб. К утру мне кажется, что все это могло мне попросту присниться, если бы не список вызовов — неизменное напоминание о послании из глубины ночи.
