5.
14 июня 2026 г., 18:00
По мере приближения пятницы я начинаю мучиться мыслями о походе в оперу с Майклом (который совершенно точно не является свиданием, боже мой) и то неистово проклинаю их с Аланой за то, что втянули меня в это, то, еще сильнее, самого себя — за то, что вообще позволил им на себя надавить. Кажется, я иду на это как лунатик, вслепую бреду во сне навстречу какой-то новой катастрофе, потому что я слишком пассивен (а еще истощен и сломлен), чтобы взять собственную жизнь под контроль. Возможно, в нем есть некая черта (совсем, совсем крошечная), напоминающая мне тебя — очевиднее всего эта европейская изысканность, — но нет сомнений: главная причина, по которой я вообще рассматриваю возможность пойти, заключается в том, что мне скучно, я неприкаян и одинок.
У меня нет его номера, но я мог бы попросить его у Аланы и все отменить. Мог бы сказать об этом легко и непринужденно, как это делают нормальные люди («давай как-нибудь в другой раз, Майкл!»), будто это просто пустяк. Мог бы сказать, что заболел, но он врач и спросит, что со мной приключилось… и может предложить заехать. Я мог бы сказать ему, что должен работать (нет, конечно, я не могу так сказать: у меня нет работы, и он, скорее всего, об этом знает). Я мог бы наплести, что совершенно неожиданно нашел работу… О боже, нет — просто нет. Даже накручивая себя и барахтаясь в попытке что-то придумать, в глубине души я знаю, что не сделаю ничего из этого. В итоге я превосхожу самого себя: не только добираюсь до оперы, но и прихожу вовремя. Майкл прохаживается в фойе концертного зала, и, завидев меня, расплывается в широченной улыбке.
— Очень любезно с твоей стороны прийти сегодня вечером, Уилл, — говорит он, пожимая мне руку. — Знаю, поначалу ты не пребывал в восторге от затеи. Боюсь, я несколько принудил тебя тогда.
— Да все нормально, — отвечаю я. — Я в последнее время ударился в отшельничество, нужно начинать чаще выходить в свет. — Я вот думаю, стоит ли приправить это (откровенно говоря, потрясающе унылое) признание какой-нибудь шутейкой, но единственные ассоциации с отшельничеством, приходящие на ум, совсем не смешные; к тому же мне, честно говоря, лень утруждаться. Вместо этого я просто пожимаю плечами: — Здорово, что ты приложил столько усилий.
От этих слов он чуток подсдувается (неудивительно, учитывая, что я выставил его каким-то соцработником), но правда, чего он ожидал? Он слишком галантен и самоуверен, в этом его проблема — он, наверное, привык, что люди штабелями падают, лишь бы он куда-нибудь их пригласил. Ему не повредит потрудиться для разнообразия. Тем не менее он быстро приходит в себя и делает комплимент моему костюму, говоря, что официальный наряд мне очень идет. Я знаю, что должен ответить тем же, но это может опасно приблизить нас к уровню полных флирта подначек — и пусть в социальных сигналах я не силен, я все-таки не великий, блять, слепой — так что в итоге просто улыбаюсь и благодарю его.
— Давай войдем, — говорит он с наигранной официальностью. Когда мы проходим через главные двери, он слегка касается ладонью моей поясницы, но довольно быстро убирает руку и больше вообще не пытается ко мне притрагиваться, чего я не совсем ожидал. Нерешительно, но я все же позволяю себе начать расслабляться (немного).
Перед началом представления мы выпиваем по бокалу, и Майкл принимается расспрашивать меня о преподавании, о том, где я вырос, как познакомился с Аланой и что думаю о национальной безопасности. Милые, безопасные темы — слегка занудные. Ни слова об энцефалите или убийствах подражателей, и уж точно ни слова о тебе. Очевидно, он навел обо мне справки, потому что знает о нескольких моих статьях, включая довольно малоизвестные, и даже спрашивает меня о рыбалке. Не могу решить, льстит мне это или кажется бесцеремонным и чрезмерно ретивым; возможно, и то и другое понемногу. Его колени касаются моих под столом, и я не отодвигаюсь сразу. Майкл, сука, буквально сияет. В обычной ситуации я бы это возненавидел. Я должен это ненавидеть. Но есть что-то в том, чтобы быть центром такого лучезарного внимания, что-то такое опьяняющее. Я понимаю, что последние месяцы был гораздо более одиноким, чем позволял себе признать.
У него отличные места в первых рядах (кто бы сомневался), и я чувствую облегчение, когда мы садимся и свет наконец гаснет, потому что, хотя он оказался чуть более сносным, чем я думал, я определенно достиг — и превысил — свой лимит смол-тока. На сцене в калейдоскопе платьев-мантуй, расшитых кюлотов и развевающихся плащей кривляются и дефилируют артисты, слегка раскачиваясь и размахивая искусными резными распятиями. На миг я вспоминаю церковь в Италии. Боже, как же это будет скучно. Тебе бы понравилось. Ты бы просто ебнулся от восторга.
Майкл говорит по-итальянски (ну естественно), но «взял на себя смелость, Уилл» раздобыть для меня английский перевод либретто, чтобы я при желании мог следить за сюжетом. Я по доброте душевной изучаю его в тусклом свете, имитируя разумную степень интереса. Vissi d’arte: я жила искусством. Фраза как будто про тебя. Меня вот никогда сильно не интересовала классическая музыка. Помню, как ты однажды показал мне свой терменвокс; как я наклонился и подобрал вступительный рифф к «Smoke on the Water», а ты посмотрел на меня так, будто в тебе угасло всякое желание жить.
Ты был полной противоположностью, потому что обожал музыку и постоянно бывал в опере. Обычно я не узнавал мелодии, которые ты ставил на пластинках или исполнял сам (ведь ты, само собой, был талантливым музыкантом). Впрочем, нет, один раз узнал. Это был игривый, легкий мотивчик, и он запомнился мне, потому что был так далек от переливающихся гармоний и громоподобных арий, которые ты обычно предпочитал; ты насвистывал его себе под нос, пока варил нам кофе.
— Она ведь из детской сказки? — спросил я тогда. Название не вспоминалось, но мне показалось, я как-то слышал ее по телевизору.
Если присмотреться — и если бы такое было возможно — мне кажется, ты выглядел, пожалуй, слегка смущенным.
— Она действительно для детей, — сказал ты, — но я помню ее с детства. Сестренка очень любила ее. «Petya i Volk». — Конечно, твой русский акцент был безупречен.
Я все равно невольно фыркнул:
— Ты звучишь как злодей из бондианы.
В ответ ты одарил меня многострадальным взглядом.
— И как только у тебя язык поворачивается такое мне говорить, — ответил ты. Но ты улыбался и на самом деле не возражал. Тебе всегда нравилось, что я тебя не боюсь.
Ты пододвинул ко мне чашку кофе, не сводя с меня глаз. Наблюдал; ты ведь всегда наблюдал за мной, да?
— Разумеется, все это можно понимать как аллегорию, — продолжил ты. — Пьеса воплощает геополитический статус России, каким его видел Прокофьев. Волк олицетворяет призрак нацистской Германии, а Петя — саму Россию. Благородный, всеми любимый аспект классического канона, рожденный на деле из жестокости, угнетения и террора. По крайней мере, так утверждают некоторые. — Ты одарил меня слегка хищной улыбкой. И все еще пристально смотрел на меня, процитировав: — «Такие отважные мальчики, как он, волков не боятся».
На сцене сопрано, отдаваясь бурным эмоциям, вонзает кинжал в шефа полиции. Questo è il bacio di Tosca: это поцелуй Тоски. Вскоре третий акт близится к своему ужасному финалу. Тоска бежит от солдат и бросается с парапета в море, воссоединяясь со своим возлюбленным в смерти. Я вздрагиваю в кресле. Майкл наклоняется и шепотом спрашивает, все ли со мной в порядке?
— Спасибо, — отвечаю я безучастно, — я в норме.
✶ ✶ ✶
После мы идем в театральный бар, и он, разумеется, полон людей того типа, которых я обычно избегаю под страхом смерти. Высшее общество — обстановка, в которой ты был бы в своей стихии, властвуя над залом; а мне хочется просто схватить поднос и притвориться официантом. Майкл подталкивает меня вперед, и я чувствую многочисленные изучающие взгляды, направленные в нашу сторону. Я стараюсь не ежиться от такого внимания. Разумеется, все они знают, кто он такой, так что теперь они хотят знать, кто я — по праву близости к нему. Внезапно я начинаю тосковать по тишине, одиночеству и ночной прохладе на разгоряченном лице. Вечер выдался слишком напряженным, и я не могу перестать представлять тебя здесь. Когда-то, не так уж много лет назад, ты был бы здесь. Любой из этих высоких темноволосых мужчин мог бы оказаться тобой. — Мне правда пора, — говорю я, звуча немного диковато. Майкл выглядит разочарованным (снова), но не настаивает. — Конечно, — отвечает он, — я провожу тебя. — Правда, не стоит… — начинаю я, но прежде чем мы успеваем начать спорить, нас прерывает высокий долговязый мужчина, излучающий ту же ауру власти и привилегированности, что и Майкл, хлопая его бледной, одутловатой ладонью по плечу. Он задержит мой уход, я это чувствую, но в каком-то смысле я даже благодарен за это вмешательство. Оно заземлило и успокоило меня; до этого я был почти на грани панической атаки. Сфокусировавшись на нем, я словно заново закрепляюсь в пространстве зала — словно мне в лицо плеснули ледяной водой; становлюсь спокойнее, больше похожим на самого себя (кем бы, блять, я теперь ни был). Я сразу вижу, что он старше Майкла, гораздо старше меня (даже старше тебя, ха) и чем-то напоминает мне лошадку-качалку: костистый, зубастый и с волнистыми седыми волосами. — Майкл Фрэнч! — говорит он. — Куда это вы запропастились, доктор? Вы пропустили последние два представления. — В этот момент он впервые замечает меня, несмотря на то что я отчаянно пытаюсь отступить в сторону, и одобрительно скользит по мне взглядом. Притом настолько беспардонно, что от неловкости я аж дергаюсь. Очень надеюсь, что не краснею. — Кажется, вы были заняты другими делишками, Майкл, — говорит он с ебучей, нахуй, похотливой ухмылкой, — и должен сказать, я вполне понимаю почему. — Мы не… — громко начинаю я, как раз в тот момент, когда Майкл произносит: — Напротив, Джонатан, боюсь, Уилл — мое крайне недавнее знакомство. «Так что выкинь-ка нахуй сальные мысли из башки», — (не) добавляю я. Нелепо, что двух мужчин, посещающих одно и то же (скучное, претенциозное) мероприятие, автоматически записывают в любовники. С тем же успехом этот старый мудозвон мог бы решить, что я здесь для прикрытия — помогаю Майклу подцеплять молоденьких, сочных оперных подружек. Я пытаюсь вспомнить, принимал ли нас кто-нибудь когда-нибудь за настоящую пару, пока мы проводили столько времени вместе, и возражал бы я, если бы приняли. Да, возражал бы — в первое время уж точно. Блять, да я бы психовал. Джонатан лишь смотрит на нас обоих с недоверчивым выражением лица, которое говорит: «ну да, ну да, мальчики, рассказывайте сказки». — Уилл работает в ФБР, — говорит Майкл, все еще героически пытаясь спасти этот разговор, когда тому явно следовало бы позволить тихо скончаться. — О, забавно-то как, — восторженно изливается Джонатан в ответ (забавно? Чего тут забавного?). — Знаю я, как это бывает: «я бы вам рассказал, но тогда мне придется вас убить». — Он сияет на нас лыбой, словно только что изрек самую совершенную эпиграмму со времен Оскара Уайльда. — Вообще-то нет, — произношу я скучающим тоном, — это из репертуара Ми-5, а не ФБР. Повисает неловкая пауза. — Короче, — добавляю я, — как я уже сказал, мне реально пора. — Джонатан, я подойду через минуту, — говорит Майкл. — Прости, что так вышло, Уилл, — вполголоса шепчет он мне. — Да нормально, — говорю я, хотя ничего не нормально. — Не бери в голову. — Он, боюсь, совершенно неисправим. — Он тупой старый козлина, — отвечаю я, и мы оба смеемся. Мы доходим до фойе, и у меня внезапно возникает предчувствие, что он может попытаться меня поцеловать, так что от греха подальше я отступаю на пару шагов. Он, если и замечает, виду не подает. — Спасибо, Уилл, — говорит он, — я провел на редкость приятный вечер. Если ты не против, я бы очень хотел как-нибудь его повторить. От его искренности становится как-то не по себе, но я все равно ловлю себя на том, что соглашаюсь, жму ему руку и благодарю за билет. Это меньшее, что я могу сделать, честно говоря, раз уж он так старался.✶ ✶ ✶
Я прихожу домой, кидаю пиджак на стул, а затем автоматически проверяю «TattleCrime», пока в кофемашине заваривается порция. Фредди сегодня обновляла сайт дважды. Там висит обычная спекулятивная статья о тебе, начинающаяся твоим магшотом (само собой, тебе удалось даже на магшоте выглядеть обалденно), но это лишь переработка старых теорий и гипербол, так что я не утруждаю себя чтением. Есть и новая статья обо мне, с фотографией, украдкой сделанной на месте преступления с Атертоном. Не скажу, что это славное фото. Глаза у меня выглядят маниакально, а в плечах застыла отчаянная, виноватая сутулость. Если честно, я выгляжу немного чокнутым; возможно, фото сделано как раз тогда, когда я раздумывал, не врезать ли тому полицейскому. Очевидно, кадр выбирали с пристрастием (если только я и впрямь не выгляжу так постоянно, а мне просто еще никто об этом не сказал). Впрочем, неудивительно, ведь общая суть статьи сводится к тому, что Джек, походу, почти такой же сумасшедший, как и я, раз подпустил меня к месту преступления. Джек тоже есть на фото, хотя его почти обрезали — край его пальто маячит в углу кадра. «ПодозрительныеЛица» написал (почти наверняка саркастически), что я «милашка». — Спасибо, — говорю я вслух. Разумеется, не обошлось без неизбежных каламбуров про пряники «Грэм». В порыве раздражения я залогиниваюсь под своим фейковым профилем и печатаю: «ЕБУШКИ-ВОРОБУШКИ, Уилла Грэма снова арестовали. Федералы торчали у его дома полчаса. Только что уехали на машине без номеров». Я откидываюсь на спинку стула и жду, когда все начнут постепенно сходить с ума, пока наконец не заходит Администратор (бинго!), требуя ответа, кто я такой и откуда мне это известно (как-то печально, что все, включая ее, воспринимают как нечто само собой разумеющееся фанатичный интерес к слежке за домом Уилла Грэма и даже не ставят это под сомнение). Я отвечаю: «свяжитесь с мисс Пернелл как можно скорее». Мне нравится этот штрих: Джек Кроуфорд был бы слишком очевиден — Джека знают все — а упоминание Кейд подразумевает ровно ту степень инсайдерской информации, чтобы Фредди всерьез призадумалась, и я усмехаюсь про себя при мысли о том, сколько впустую потраченных часов это (надеюсь) у нее отнимет. Я подумываю добавить что-нибудь восклицательное («очередная карикатура на правосудие — беспрдельщина!»), но решаю не испытывать судьбу. Я прокручиваю страницу обратно к началу и дочитываю комментарии к статье. Мнения обо мне делятся на два основных типа: либо крайне нелестные, либо пугающе восторженные. Может, мне стоит начать беспокоиться (стоит ли мне беспокоиться?). А затем, прямо под ними, я вижу что-то совершенно иное. Под всеми этими вариациями на тему «он — непризнанный гений!» и «он — ебаный психопат!» пользователь под ником «Манилоа» написал: «мангуст, которого я хочу видеть под домом, когда мимо проползают змеи». Я отталкиваюсь от стола и отпрыгиваю от ноутбука, как ужаленный. Сука. Блять, блять, сука. Я прекрасно помню тот разговор. Конечно, помню: это был первый раз, когда я нормально говорил с тобой. Ты заявился ко мне в отель, размахивая контейнерами с едой, чтобы заставить меня неосознанно съесть человечину (сразу задал тон, полагаю). И как ты рассмешил меня той злободневной, тонко подмеченной аналогией про Джека и чайную чашку. А я разрывался между: «ну, спасибо, наверное. Это лучше, чем быть чашкой» и «погоди, что… ты только что назвал меня мангустом?». Змеи и мангусты — не такое уж редкое сочетание. Или все-таки редкое? Люди вообще так говорят? Понятия не имею. Мог ли кто-то еще знать, что ты мне это сказал? Этой информации нет в открытом доступе, я уверен. Как бы она туда попала? Пытаюсь вспомнить, рассказывал ли я об этом кому-нибудь сам. Может быть, в лечебнице. Возможно, Чилтону — но это кажется маловероятным. Зачем мне было выбалтывать ему такие мелочи? Я тогда боролся за свою жизнь (благодаря тебе). И даже если я проговорился, он сейчас вряд ли в том положении, чтобы этим пользоваться. Да он бы, наверное, и не стал выдавать эту информацию таким образом? Я возвращаюсь к ноутбуку, открываю Гугл и провожу десять поистине сюрреалистичных минут, вбивая всевозможные комбинации наших с тобой имен вместе со словами «змея» и «мангуст», чтобы проверить, нет ли этой фразы в сети и мог ли кто-то еще об этом знать. Ничего, кроме текущей страницы на «TattleCrime», не находится, и я чувствую дезориентирующий коктейль из глубокого облегчения и тревожного разочарования. Это все еще не значит, что это ты. Это может оказаться совпадением (хотя вряд ли, правда же?). Это может быть кто-то, кто издевается надо мной (что более вероятно). Это ты можешь надо мной издеваться. Боже, неужели это ты? Это ты? Мне хочется, чтобы это был ты (отчаянно хочется), но сама мысль о возможности этого просто сводит меня с ума. Манилоа… что это вообще за хрень такая? Я открываю новую вкладку и вбиваю слово в поиск. Руки у меня дрожат. В первый раз я опечатываюсь в слове, и на экране всплывает список туристических направлений в Маниле. Но вот оно: Манилоа, самоанский бог… каннибализма. Что, серьезно? Я пробегаю глазами по сайту: Манилоа расставлял ловушки на людей и поедал их; когда же те отомстили и убили его, на них пало проклятие — неутолимая жажда человеческой плоти. Я невольно усмехаюсь: это звучит слишком нелепо, я просто не могу воспринимать это всерьез. Это подстава — сто процентов подстава — для тебя подобное ну слишком избито. Но с другой стороны… а что, если нет. Я тру глаза, массирую большими пальцами виски, пытаюсь думать. А вдруг это просто твоя версия локальной шутки? Ты знал, что я проверю. Сколько людей на «TattleCrime» вообще знают, что значит «Манилоа»? Звучит как выдумка: это даже на нормальное слово не похоже. Никто, кроме меня, не обратит на этот комментарий внимания — сайт и так забит всякой рандомной еботней, это далеко не самая странная вещь здесь, даже близко. Для всех остальных это пустой звук. Я сижу какое-то время, обкусывая заусенцы на большом пальце и пытаясь решить, что делать. Мне ведь стоит ответить тем же, верно? Что-нибудь о чайных чашках (в какую пизду скатилась моя жизнь, если я раздумываю, не использовать ли мне фейковый профиль для троллинга на «TattleCrime» и не назвать ли себя чайной чашкой? Господи). Но не станет ли тогда очевидно, что мы говорим шифром? Станет, конечно: это привлечет внимание. Нужно что-то не слишком тайное, но достаточно конкретное, чтобы ты понял: это я, и твое сообщение доставлено. Сначала, правда, нужно создать новый профиль, потому что мой старый фейк для троллинга назывался «У_Уилла_Грэма_Громадные_Яйца», и если «Манилоа» — это правда ты, то ты мне до конца жизни этого не забудешь, когда узнаешь. Я сижу так блядскую вечность, пока мотыльки безумно бьются о голую лампочку над головой, и наконец печатаю: «бессмысленно заумно, тебе не кажется? И что происходит, когда змея и мангуст меняются местами?». Я нажимаю «отправить», прежде чем передумать. Мой новый ник — «Примавера». Этого ведь должно хватить? Сердце колотится где-то в ушах. — Отважные мальчики, — шепчу я сам себе тихо, вопреки всякой логике, — волков не боятся.
