6.
16 июня 2026 г., 18:00
Жду, и наблюдаю, и боюсь, и надеюсь.
Я не сплю до четырех утра, подкрепляя силы остывшей пиццей и обжигающе горячим кофе, и как одержимый обновляю «TattleCrime», прочитывая раздел комментариев. Ничего. «Это ты? Это ведь ты, да? Это должен быть ты, это должен быть ты» — стучит у меня в голове неистово и надрывно на повторе.
Чтобы скоротать время в ожидании, я прочесываю старые ветки в поисках других комментариев, которые мог оставить «Манилоа». Это занимает время, потому как на сайте нет профилей пользователей и невозможно отследить историю сообщений. Мне приходится проверять каждую страницу вручную, но я больше так ничего и не нахожу — единственным доказательством того, что «Манилоа» вообще существует вне моей головы, остаются эти двенадцать слов, которые словно огрели меня по голове и на которых я сейчас зациклен. Рядом с именем пользователя нет аватара, лишь пустой черный квадратик. В конце концов я изнуряю себя тревожным предвкушением и засыпаю прямо за столом, проснувшись в полдень от мучительной судороги в шее. Мой реплай все еще висит там, никем не замеченный. На него так никто и не ответил.
Я провожу ладонью по лицу, пытаясь прогнать прилив разочарования. Я тороплю события, да? Прошло всего двадцать четыре часа, плюс-минус. Это не значит, что ты не ответишь совсем — возможно, просто в данный момент у тебя не получается. Может, у тебя ограниченный доступ к интернету (хотя мысль о том, что ты скован теми же ограничениями, что и простые люди, убедительной как-то не кажется). Возможно, что-то стряслось, и ты хочешь ответить, но не можешь. Вообще-то кажется еще менее вероятным, что с тобой могло случится нечто такое, над чем у тебя не было бы полного контроля. Хотя это не совсем правда, да? В конце концов с тобой случился я.
Я понимаю, что к такому повороту готовым не был. Я рассматривал гнев, или прощение, или насмешку, или презрение, или что-то загадочное и непостижимое — и с попеременным успехом репетировал реакции на все эти сценарии — но я никогда всерьез не думал, что ты не ответишь вовсе. Или, возможно, в этом и заключается твой ответ — в молчании. Может, твой ответ — равнодушие ко мне. Нет, ты наверняка не стал бы так поступать. Какой в этом смысл? Даже говоря это себе, я понимаю, что равнодушие, скорее всего, ты бы как раз и проявил.
Я загоняю себя мыслями обо всем этом и в итоге дремлю урывками какое-то время, беспокойно свернувшись в кресле. Я надеюсь, ты мне приснишься, но ты не приходишь ко мне во сне.
Вечером звонит мобильник. Я мчусь через комнату, чтобы схватить его, а потом вижу имя Аланы на экране — приходится проглотить сильное разочарование.
— Я тут как раз думала о тебе, — говорит она, а затем лукаво добавляет: — Как прошло свидание с Майклом?
— Это не было свиданием, — практически кричу я.
Справедливости ради, она тут же идет на попятную.
— Прости, Уилл, ляпнула глупость. Я не хотела тебя дразнить — просто надеялась, что ты хорошо провел вечер… — она неловко замолкает, и мне тут же становится совестливо — зря я так на нее рявкнул. — Он хороший мужчина и считает тебя очень интересным. Я думала, тебе сейчас не помешал бы новый друг.
— Знаю, — говорю я. — Спасибо.
Она ведь ни в чем не виновата.
— От Молли слышно что-нибудь?
— Бумаги прислала на развод.
— Ох, Уилл, мне так жаль.
— Да, мне тоже.
— Хочешь как-нибудь встретиться и обсудить это? Я рядом, если тебе нужно выговориться. Или если нужна собутыльница — можем вместе утопить наши печали.
— Надеюсь, у тебя нет таких печалей, которые нужно топить, Алана?
— Какие-нибудь найду.
— Нет, не стоит. Мои без боя ко дну не пойдут — так что может понадобиться подмога.
— Можем пойти выпить того самогона, что подают в баре Бюро. Вот он способен потопить даже «Бисмарк», так что твои печали явно не выстоят.
Мы болтаем еще немного, затем я говорю ей, что буду на связи, и вешаю трубку. Я снова проверяю «TattleCrime»: там по-прежнему пусто, и я чувствую новый прилив безнадежности. Как мне вообще куда-то идти с Аланой, сидеть и сочинять целую повесть о своей эмоциональной жизни, да какую-нибудь такую, чтобы ей было нормально такое выслушать? Ты незримо присутствуешь между нами, непостижимый и неописуемый — истина, лежащая в молчании и в промежутках между словами. Есть так много вещей, которые я хочу ей рассказать и которые никогда не смогу произнести.
✶ ✶ ✶
Спустя четыре дня после сообщения на «TattleCrime» мне звонит Майкл. Я не давал ему своего номера, и меня подбешивает, что он просто взял и сам разыскал его (наверняка снова Алана постаралась). — Здравствуй, Уилл, — вежливо говорит он, — как поживаешь? — Нормально, спасибо, — отвечаю я. Я не спрашиваю, как дела у него, и наступает недолгая пауза, будто он ждет взаимности. Поняв, что этого не случится (молодчина, Майкл), он, ничуть не смутившись, продолжает: — Надеюсь, ты приятно провел вечер на той неделе? Боже, мы что, правда собираемся это обсуждать — я же сказал ему, что все было нормально, зачем ему слышать это снова? Раздражаясь, я отказываюсь подыгрывать. — Чем могу быть полезен? — говорю я. — О, не беспокойся, Уилл, — отвечает он. И смеется — ему плевать, что я веду себя как грубый мелкий говнарь. Господи, этого мужика вообще хоть что-то может пронять? Будь он здесь, он бы, наверное, похлопал меня по спине. — Я на самом деле не ожидаю, что ты будешь чем-то полезен, — продолжает он, — я лишь подумал, что было бы здорово «законтачиться», как вы, американцы, прелестно выражаетесь, и хотел узнать, не желаешь ли ты как-нибудь встретиться и выпить? Скажем, сегодня вечером после работы? Я понимаю, что меня снова заманивают в ловушку, но, само собой, теперь мне становится как-то стыдно за свою прежнюю резкость, и поэтому я позволяю ему уломать меня на встречу в том же баре, куда мы ходили с Аланой — на что он, вероятно, и рассчитывал с самого начала — и осознаю, что моя социальная неловкость не только выросла до жалко предсказуемых масштабов, но и в качестве дополнительного бонуса трансформировалась в чувство вины, которое выпихивает меня в люди. Я сижу напротив него, чувствуя себя угрюмым и обиженным на весь свет, что после первой кружки пива скатывается в слезливую жалость к себе, а после еще нескольких — в откровенный депресняк. — Ты кажешься очень подавленным, — произносит Майкл (ну, полагаю, можно и так сказать). — Я иногда вижу, как ты просто отсутствуешь, Уилл, будто часть тебя вечно блуждает где-то далеко от всех нас. — Он тихо цитирует: — «Прочь от земных забот». — Иногда я чувствую себя половиной человека, — выпаливаю я. Я так напился, что огни в баре начинают плыть и двоиться. «Вторую половину я ампутировал, — думаю я. — Вырвал ее и бросил в море». — Если позволишь, Уилл, — произносит он наконец, — ты кажешься мне человеком, которому разбили сердце. — Не совсем, — отвечаю я. Он выжидающе молчит. — Все сложно, — выдавливаю я в итоге. А если он когда-нибудь припрет меня к стенке, я всегда могу притвориться, будто говорил о Молли.✶ ✶ ✶
Проходит неделя после сообщения. Я наконец начинаю признавать, что все это бесполезно и ты не собираешься давать мне о себе знать. Что, возможно, никогда и не собирался. Что ты мог просто забавляться, и все это — часть какой-то более масштабной игры, в которую я не знаю, как играть. Но зачем тебе это? Зачем утруждаться? Ты ведь спас меня… ты мог просто бросить меня умирать, но не бросил. Для этого должна быть причина, для всего этого (ведь должна же… ну конечно же она должна быть?), но я не могу ее нащупать. — Никаких новостей о Лектере, — вздыхает Джек, бросая папки с отчетами на стол. — Как сквозь землю провалился, чтоб его. — Ага, — безучастно отзываюсь я, — он это умеет. Я смотрю в окно — мимо проносятся птицы, растрепанные ветром и дикие, пикирующие и падающие камнем, словно пилоты-камикадзе. Мое отражение в стекле очень бледное, и я знаю, что не могу больше так продолжать.✶ ✶ ✶
Проходят две недели с тех пор, как я отправил то сообщение. Мне снова звонит Джек: нужно проконсультировать его по поводу серии убийств с формирующимся почерком. Я подумываю отказаться, но в итоге соглашаюсь, потому что это хоть какая-то возможность переключиться и унять безумие, закипающее в черепной коробке. Преступник травит жертв ядом и уродует тела посмертно: сочетание методов нападения крайне необычное (следовательно, интересное), и я провожу долгие часы, просеивая файлы. На выходе я сталкиваюсь с Сандерсоном, новым заместителем начальника группы криминалистов. Он меня недолюбливает, если называть вещи своими именами. Официальная версия гласит: все потому, что мне разрешен беспрепятственный доступ в лабораторию, тогда как ему приходится звонить заранее и запрашивать разрешение (однажды я слышал, как он ныл об этом Джеку; «но с чего это у него есть допуск?», заладил он тогда. Я втайне надеялся, что Джек осадит его чем-нибудь в духе: «потому что он Уилл Грэм — и он сраный гений», но Джек, конечно, не стал). На самом же деле я знаю истинную, негласную причину неприязни Сандерсона: он мне не доверяет, считая меня неловким и странным (и, честно говоря, он не так уж далек от истины). Заметив меня сейчас, он кивает на стопку бумаг в моих руках. — У тебя есть разрешение на вынос? — спрашивает он. Я смотрю на файлы, затем перевожу взгляд на него. — Нет, — говорю я. И терпеливо жду, пока он поймет, что нихуя, собственно, не может с этим поделать. О, да, вот оно. — Ага… ну… ты там давай поосторожнее, — сердито бурчит он. — Это улики, приятель. — Вообще-то технически нет — это вторичные сводные данные, — говорю я. — Приятель. — И одариваю его (неловкой, странной) улыбкой, исчезая в кабинете Прайса, с самодовольно-торжествующим «бумс» захлопнув дверь. Поначалу кажется, что единственное общее у всех жертв — это молодость, мужской пол и внешняя привлекательность. Немного копнув, применив дедуктивную логику и сделав несколько деликатно сформулированных телефонных звонков, в конечном итоге выясняю, что они также все подрабатывали эскортами. — Фиксация на проституции и/или комплекс моралиста, возможно, религиозный фанатик, — рассуждает Зеллер. — Нужно отправить кого-то под видом эскортника. Выманим его и навалимся всей гурьбой на его жалкую задницу. — Мы не знаем наверняка, что это не женщина, — задумчиво произносит Джек. — Говорят же, «яд — женское оружие», нет? Хотя да, согласен: статистически это вероятнее мужчина. — Я все равно считаю, что нам нужен подставной эскортник, — упрямо настаивает Зеллер, не желая отказываться от плана. — Ты всегда можешь пойти, Уилл, — добавляет Прайс. — Ну знаешь, пожертвовать собой ради команды? Рискнул жопой — теперь штопай. Я давлюсь кофе. Прайс добродушно хлопает меня по спине. — Уилл мог бы такое провернуть, — с надеждой подхватывает Зеллер. — Во имя науки, — добавляет Прайс. — Да, он мог бы, но категорически точно не станет, — говорит Джек. Я не могу не рассмеяться: несмотря ни на что, приятно ведь снова почувствовать себя частью команды. Мне нужно вернуться к работе. Просто обязательно. Да? Стоит начать заниматься обычными делами. Мне настолько скучно, что я иду на поистине неслыханный шаг: распечатываю все свои соображения по поводу серии убийств для Джека (на ебливых фирменных бланках, ни много ни мало) и оставляю их у его секретарши в аккуратном маленьком конверте. Зайду к нему как-нибудь, скажу, что хочу консультировать на регулярной основе. «Любовь и работа — вот краеугольные камни нашей человечности», по словам Фрейда. В конце концов, в моей жизни все равно больше ничего нет.✶ ✶ ✶
Проходят три недели от точки отсчета. Я наконец наскребаю достаточно мотивации, чтобы встретиться с Аланой, и, едва ее завидев, задаюсь вопросом, почему не устроил встречу раньше. Мы находим уютный бар в центре, такой уже по-домашнему обжитый и гостеприимный — из тех мест, где на стенах висят и потихоньку отклеиваются постеры, а из джукбокса вовсю долбит Боб Марли. Этот бар ни капли не похож на тот чопорный и претенциозный кабак, в который мы ходили с Майклом; я чувствую, как начинаю понемногу расслабляться, как напряжение уходит из груди и плеч. Бармен пытается клеить Алану, и мы, запивая виски, обсуждаем его отвратные подкаты, хихикая, как школьники. Я вызываюсь купить следующую порцию напитков, а после Алана решает, что хочет выжать из жалких попыток бармена еще больше материала для приколов и сама отправляется к стойке за добавкой. — С богом, товарищ, — говорю я, и мы обмениваемся неуклюжим «дай пять»; Алана так сильно хохочет, что щеки у нее пылают. Когда она отходит, я достаю телефон и с удивлением обнаруживаю четыре пропущенных от Джека. Походу, что-то стряслось. Так активно названивать — это не в его стиле: обычно он просто оставляет властное сообщение и ждет, пока я сам его наберу. Когда Алана возвращается, я указываю на экран. — Мне лучше ответить, — говорю я. Джек снимает трубку мгновенно. — Уилл! — рявкает он. — Ты схера ли на звонки не отвечаешь? — В его голосе звучит предельная серьезность, и я чувствую внезапный прилив ледяного ужаса. — Что случилось? — резко спрашиваю я. — Джек? Что не так? Алана встревоженно и настороженно скользит взглядом по моему лицу. — Произошло ЧП, Уилл, — говорит Джек без лишних прелюдий. — Мэттью Браун два часа назад сбежал из-под стражи. Поначалу я настолько поглощен облегчением/разочарованием от того, что он звонит не ради сообщения о твоем (очередном) аресте, что не сразу осознаю последствия. — Мэттью Браун? — тупо переспрашиваю я. Со стороны Аланы доносится короткий испуганный вздох. — Его переводили в другую тюрьму, и он во время транспортировки подмял под себя конвой, — продолжает Джек. Он не добавляет «совсем как вы тогда», но я гадаю, вертится ли это у него в голове. — Вот пиздец, — выдаю я вместо этого. — Точнее и не скажешь. — Охранники живы? — Да, но еле-еле. Очевидно, он хотел выбраться оттуда как можно скорее. Его приоритетом было подавление, а не убийство, но это лишь вопрос времени — бог знает, что он выкинет теперь, когда оказался на свободе. Мы объявили план перехват, выставили блокпосты, все как обычно. — Я могу чем-то помочь? — Нет, пока нет. Я дам знать. — Наступает пауза. — Береги себя, Уилл, — говорит Джек. — Ты же понимаешь, что он может прийти за тобой. Я подумываю выставить пост охраны у твоей квартиры. — Ага, — говорю я. — Да, пожалуй, идея хорошая. Спасибо. — Не за что, — отвечает он. Я больше ничего не говорю, и после короткого молчания он вешает трубку. Я осторожно убираю телефон в карман куртки и поворачиваюсь к Алане. — Джек звонил, — говорю я зачем-то (очевидно, она и так знает, что это был Джек). — Мэттью Браун сбежал. — О господи, — она выглядит потрясенной. — Ага. — Не знаю, что еще добавить. Имя Мэттью Брауна — это ключ от двери, за которой прячутся всяческого рода кошмары и безнадега, двери, ведущей к крошечной подземной камере, бойне в зале суда и смертному приговору, подписанному мной для тебя. Мне кажется, комната начинает вращаться, и я хватаюсь за край стола в попытке не упасть, в попытке удержать шаткую власть над гравитацией (и реальностью). — Уилл?.. — пробует Алана. Ее голос кажется очень далеким. — Что ты почувствовала, — внезапно выпаливаю я, — когда узнала, кем на самом деле был Ганнибал? Она слегка вздрагивает. — Ничего себе, — говорит она, — не этого я ожидала от тебя услышать. — Да, но что ты почувствовала? — я не могу отступиться. Боже, что со мной не так, почему я спрашиваю ее об этом? — Наверное, плюс-минус то же, что и ты, — отвечает она после паузы, — за тем исключением, что ты хотя бы сам все понял. — И никто мне не поверил, — не могу удержаться я. — И никто тебе не поверил, — она делает напряженный глоток вина. Рука у нее трясется — самую малость — и она кладет ладонь на стол, чтобы унять дрожь. — Не знаю… Просто не знаю, что тебе сказать. Я была в ужасе. Шокирована. Злилась. Чувствовала себя униженной от того, что не разглядела этого раньше. — Я в основном злился, — говорю я. Злился, восхищался, был возбужден, испуган, взволнован… и это изменило все, но совсем не так, как для нее. Я осушаю стакан. — Как думаешь, он вернется? Она смотрит на меня задумчиво. Наконец произносит: — Не вернется, если у него осталась хоть капля здравого смысла. — А я думаю, когда-нибудь он может вернуться… правда. Мне кажется, он может, — я шепчу, отчасти разговаривая с самим собой, и ей приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. — Ты говоришь так, будто почти хочешь, чтобы он вернулся, — наконец произносит она. И хмурится. — Игра еще не окончена, — отвечаю я. Теперь я тоже хмурюсь (в основном на самого себя за то, что не завалил ебало нахуй). Я знаю, что завтра утром, протрезвев, буду горько жалеть об этом разговоре. Уже даже вижу себя — как сижу, сгорбившись, в квартире, корчусь от стыда и тревоги, мысленно обгладывая останки своих пьяных признаний, — но это словно прорванная плотина, и я не могу остановить поток эмоций, накопившихся за последние недели. — Тебе бы выпить воды, — только и говорит Алана. — Пойду принесу. Иначе завтра мы потеряем тебя в похмельном аду. — Нет, — выпаливаю я. Хватаю ее за рукав. — Не уходи, не оставляй меня. — Хорошо, — она звучит встревоженно: не совсем понимает, что со мной происходит. Она берет меня за руку и поглаживает большим пальцем мои костяшки. — Хорошо, Уилл. Что тебе нужно? Скажи, чем я могу тебе помочь. — Мэттью Браун вернулся, — говорю я, и это просто абсурдно. И внезапно все становится невыносимым, и меня все трясет и трясет, и почему же тебя нет рядом? — Чш-ш, чш-ш, — Алана притягивает меня ближе, гладит по плечам, успокаивая так же, как баюкала бы своего ребенка. — Все хорошо, Уилл. Ты просто очень вымотался и переутомился. Тебе нужно отдохнуть. А затем она внезапно отстраняется и смотрит на меня. И говорит ласково, ни с того ни с сего: — Ты любил его, да? Она не произносит имени, но в этом и нет нужды. Оно здесь, невысказанное (невыразимое). Мы оба знаем, что она говорит о тебе. Я чувствую, как в груди рождается надрывный всхлип, и в этот миг презираю себя до глубины души. Я медленно опускаю голову на ладони; плечи дрожат. — Все хорошо, Уилл, чш-ш, все хорошо, — говорит она (хотя все явно не хорошо, о боже). Но если она хотя бы вполовину так шокирована, как я подозреваю, у нее по крайней мере хватает самообладания этого не показывать. Меня это мало утешает, но пусть хоть так. Позже она помогает мне втиснуть одеревеневшие руки в рукава куртки, в последний раз обнимает и усаживает в такси. Она стоит у края дороги, смотрит, как машина отъезжает, и ее бордовое пальто горит ярким пятном под светом фонаря. Я откидываюсь на сиденье и наблюдаю, как за окном несутся дороги и машины. На небе полная луна; город кажется утопленным и бледным. Я знаю, скоро нагрянут легионы раскаяния и стыда, но сейчас, в этот миг, мне уютно в моем оцепенении. «Это еще не конец», — думаю я. Провожу пальцем по стеклу. «Ты все еще где-то там. Ты ждешь. Я знаю». Ты и я. Мы были до безумия противоположными частями одного целого: север и юг, лево и право (и ложь). Ты — неудержимая сила, я — неподвижный объект. Мы были как два полюса, правда же, притянутые природой и инстинктом. Как материя и антиматерия… ведь противоположности притягиваются. «Материя» означает, что нечто весомо, что оно имеет смысл. Значит, все это было не зря. «Материи на самом деле не существует, — сказал ты мне однажды, — эта концепция совершенно противоречива — абстрактная универсалия». Ну и пошел ты, пошел ты, потому что на этот раз ты оказался неправ. Потому что это что-то значит. Это важно. То, что было между нами, — важно. Оно имеет значение, имеет смысл. Имеет. Оно существует, и оно важно, и все это было не напрасно.
Примечания:
кто-то знает, откуда цитата "Прочь от земных забот"? я не нагуглила x)
