7.
16 июня 2026 г., 18:00
Той ночью ты мне снишься.
Я наблюдаю за тобой, пока ты рисуешь: твой карандаш порхает над бумагой быстрыми, решительными штрихами, и каждая линия исполнена невероятной точностью и смыслом. Я ловлю себя на мысли о том, как заворожен твоими руками: они прекрасны — руки хирурга, музыканта или скульптора. Отчего-то кажется неправильным говорить, что у мужчины могут быть прекрасные руки, но твои прекрасны.
— Что ты рисуешь? — спрашиваю я.
— Тебя.
— Можно взглянуть?
Ты молча передаешь мне рисунок. Фигура на наброске выглядит дикой, неистовой. Нарисованный я весь забрызган и перепачкан кровью, пристально глядящий прямо с бумаги; и я мгновенно понимаю: эта версия меня была создана лишь чтобы взирать с листа и видеть тебя, видеть твою истинную суть — то, кем ты на самом деле являешься под человеческим костюмом. Ты сидел над эскизом часами, тщательно выводя каждую деталь и зная, что эти нарисованные карандашом глаза будут смотреть на тебя с жаждой крови и обожанием. Если ты нашептывал что-то в мою куколку, то этот образ, несомненно, — та самая зловещая бабочка, что в конце концов прорвалась наружу, чудовищная, немыслимая и созданная по твоему образу и подобию. Она яростно и гротескно прекрасна.
— Поразительно, — говорю я.
— Да? — в твоем голосе звучит заинтригованность. — Я полагал, рисунок тебя встревожит.
Я знаю, что тревога была бы нормальной реакцией — правильной, — но еще знаю, что больше мне нет дела, нормальный я или правильный. Я смотрю на тебя в ответ, ничего не говоря и оставляя мысли при себе. Неожиданно — бесшумно — ты поднимаешься из кресла и направляешься ко мне. Это пугает — как быстро ты умеешь двигаться, когда захочешь. Я тоже встаю. Замираю. Затем отступаю на несколько шагов назад, пока не оказываюсь прижатым к стене, но ты продолжаешь наступать. Ты лишь немногим выше меня, но твое присутствие настолько ощутимо, что кажется, будто ты заполняешь собой всю комнату. Сейчас мы достаточно близко, чтобы коснуться друг друга. Я знаю, что мог бы сбежать, если бы правда захотел — ударить тебя ногой в пах, кулаком в живот, — но даже когда эта мысль проносится в голове, я понимаю, что не сделаю ничего подобного, что даже не попытаюсь.
— Повернись, — говоришь ты. Твой голос мягкий и ласковый, а когда я подчиняюсь, ты издаешь тихий вздох, такой низкий, что его можно принять за шипение. — Хорошо. Теперь вытяни руки перед собой и упрись в стену.
— Ты сделаешь мне больно? — спрашиваю я. Но я все равно спокоен, будто мне и впрямь все равно, как все обернется. Почему я так спокоен? Я не понимаю, хотя подозреваю, что тебе это известно.
Ты прижимаешься губами к моему затылку, и я чувствую твою улыбку.
— Зависит от тебя, — говоришь ты. — Ты бы хотел, чтобы я сделал тебе больно? — Ты поднимаешь руки к моим ладоням, прижатым к стене, и обхватываешь пальцами мои запястья. Твоя ладонь такая большая, что ты можешь сжать их оба одновременно, — твоя прекрасная ладонь хирурга/художника/палача. Ты задумчиво ведешь другой рукой вниз по моему животу, и дыхание у меня сбивается на судорожный вдох.
— Такой чувствительный, — говоришь ты. Ты медленно ведешь длинным пальцем ниже пояса моих джинсов и круговыми движениями поглаживаешь мою левую тазовую кость. Я снова судорожно вдыхаю и позволяю себе уронить голову тебе на плечо. — Ты такой отзывчивый — очень красиво, — ты мурлычешь мне на ухо, мягко и пугающе. — А ведь мы едва начали.
— О, боже, — вырывается у меня.
— Нет, — отвечаешь ты насмешливо. — Лишь я.
Все мое тело вопит от напряжения и нужды, в исступлении от столкновения противоречивых инстинктов: бей/беги/замри/подчинись. Ты одной рукой прижмешь меня к месту и трахнешь у стены — я знаю, что это ужасная затея и что-то, чего мне не следует делать (от слова совсем), и что это должно меня волновать (очень сильно), но мне плевать.
— Пожалуйста, — прошу я надломлено. — Пожалуйста…
— Пожалуйста что, Уилл? О чем ты умоляешь?
Я качаю головой. Я не могу заставить себя ответить, не могу облечь в слова то, что я хочу этого от тебя (что нуждаюсь в этом), что меня разрывают на части ненависть, любовь и вожделение. Это абсурдно, но я верю: если назову это, наступит тот единственный определяющий момент, который изменит все; как только я произнесу это вслух, вся моя власть и контроль перейдут к тебе. Безоговорочное поражение.
— Скажи мне, — настаиваешь ты, — я хочу услышать, как ты произнесешь это.
✶ ✶ ✶
Я просыпаюсь внезапно — и пробуждение ошеломляет, доставляет почти физическую боль, словно из сна меня вырвали когтистые лапы. Что за хрень со мной творится? У меня почти болезненный стояк, и я уже собираюсь отправиться в душ, чтобы разобраться с этой проблемой, прежде чем на меня обрушиваются события прошлой ночи, и я стону вслух от этой особенно скверной смеси похмелья, ужаса и полного унижения. Я шарю по прикроватной тумбочке в поисках телефона. Ни звонков, ни сообщений. Это хороший знак или ужасный? Или/либо. Вот блядство. На несколько секунд меня охватывает чувство подавленности от того, насколько все это чудовищно. Обдумывать такое без кофе — выше моих сил, так что я накидываю одеяло на плечи, чтобы спастись от пробирающего холода, и ковыляю в сторону кухни. По пути выглядываю в окно спальни и сразу замечаю припаркованную напротив черную машину. На переднем сиденье сидят двое парней, попивая из пластиковых стаканов и лениво поглядывая на дорогу, — почти наверняка приставленные Джеком охранники. Отдам ему должное, времени он зазря не терял. Получив порцию кофеина, я чувствую себя чуть более готовым к незавидной задаче — распутыванию своих многочисленных проблем. Проблема первая: похмелье. Я откапываю пару таблеток «Берокки» и запиваю их кофе. Проблема номер два: невероятно реалистичные эротические сны о тебе. Хотя, оглядываясь назад, возможно, это не столько проблема, сколько естественное (неизбежное) развитие событий, так что я решаю не позволять этому слишком сильно меня беспокоить (или, по правде говоря, решаю не беспокоиться вообще). Признаться, такое случается пусть и нечасто, но это даже не первый раз — и, по крайней мере, этот сон доказывает, что мое подсознание гораздо честнее в отношении некоторых вещей, чем я сам в бодрствовании. Не то чтобы я не осознавал гудящего между нами напряжения. Конечно осознавал — по крайней мере, под конец. В свою очередь, я почти уверен, что сам ты ощутил это напряжение задолго до меня (как и все остальное, ты, самодовольный мудак), хотя никогда об этом не упоминал. Почему ты молчал? Боялся моей реакции? Вряд ли — не могу представить, чтобы тебя волновали подобные вещи. Куда вероятнее, ты вел долгую игру. Или, может, тебе было просто не так уж и важно. Полагаю, это тоже вариант. Ты всегда казался выше тех вещей, что доводят обычных людей до исступления. Я помню, как кто-то доверчиво изливал тебе свои любовные горести на одном из твоих званых ужинов и как ты просто наблюдал за этим человеком, пока его рассказ тянулся и путался, — поочередно скучая, забавляясь и проявляя любопытство: так мог бы смотреть ученый, изучая подопытную крысу. Так, отвлекся, бля — что там, решение проблем. На чем я там остановился? Проблема номер три: бесконечно тревожным на данном этапе является мое бухое признание Алане. Из-за него, я знаю точно, возникнут очень серьезные последствия — у меня уже сил нет от одной мысли обо всех тех наставительных и полных тревоги разговорах, которые она заставит меня вести. А вдруг она Джеку проболтается? От этой мысли я хмурюсь, нервно покусывая ноготь на большом пальце. Да нет, ничего она не скажет. Или скажет? Нет, не скажет, мне кажется. Тебя ведь здесь нет. Ей незачем о таком рассказывать. Это унизит меня, доведет до трясучки Джека (в сознании у меня немедленно всплывает призрак бешено разъяренного Джека, и я поспешно велю ему отвалить) и не принесет ровным счетом ничего конструктивного. Не принесет же, да? Ну конечно нет. Бля. Проблема номер четыре: для текущих целей — самая проблематичная из всех. Чокнутый убийца с оголтелой одержимостью мной/обидой на меня (на данном этапе я уже как-то перестал понимать), который улизнул из-под стражи и прямо сейчас может скрываться в каких угодно ебенях. Масштаб конкретно этой проблемы настолько грандиозен, что у меня даже нет слов, чтобы обсудить это с самим собой. Это просто какой-то сраный бред: у кого, нахрен, вообще бывают такие проблемы? (Ну… у меня, очевидно). Сейчас я чувствую себя так, словно нахожусь во власти обстоятельств, и это полное сосалово, потому что я лучше всех знаю: у обстоятельств — как и у тебя — нет абсолютно никакого милосердия. Это поразительно ужасное осознание (не говоря уже о смачном голе в собственные ворота в плане попытки мыслить конструктивно), так что в данный момент я принимаю волевое решение послать в пизду эту импровизированную попытку решить проблемы и полностью ее оставляю — вместо этого заваливаюсь в душ и дрочу — лихорадочно, почти виновато — прильнув спиной к прохладному кафелю. Много времени не уходит, и я кончаю так сильно, что чуть не теряю сознание. После душа, вытирая волосы полотенцем, я снова возвращаюсь мыслями к тому сну. Мое подсознание — помимо того что честное — еще и охренеть насколько лучше меня самого понимает происходящее, потому что в глубине души я знаю вне всяких разумных сомнений: будь та сцена реальной, умолять тебя я бы начал в ту же секунду.✶ ✶ ✶
Спустя два дня новостей все еще нет, и призрак Мэттью Брауна продолжает маячить над всем сущим без какого-либо намека на развязку. Я невыносимо дергаюсь, пребываю в постоянном беспокойстве и не могу перестать оглядываться через плечо. Это напоминает мне игру, которой я баловался в детстве, — она называлась «который час, мистер Волк?». Один игрок стоял спиной, а другие дети стайкой подкрадывались к нему. Ребенок впереди время от времени оборачивался, и если он замечал чье-то движение, то этот игрок «выбывал». Но в конце концов, с ужасающей неизбежностью и торжествующим визгом, кто-то с силой хлопал по плечу первого игрока, пока тот стоял спиной, — и он даже не подозревал о приближении — он никогда не успевал заметить вовремя. Я всегда ненавидел эту ебаную игру. С самого звонка Джека я играю в «Мистера Волка» с Мэттью Брауном. Я вспоминаю твои слова снова и снова: «такие отважные мальчики, как он, волков не боятся». Но в глубине души я понимаю: это не помогает, потому что я боюсь. Мне страшно.✶ ✶ ✶
Майкл снова звонит мне следующим вечером, и я замечаю, что мои вздохи раздражения становятся (чуть-чуть) тише с каждым разом. Может, Алана была права: на самом деле довольно приятно иметь друга. — Упаси боже нас стать друзьями, — как-то сказал ты мне. — Ты не настолько меня интересуешь, — ответил я. Ты лишь посмотрел на меня задумчиво, выжидая своего часа, и в твоих глазах промелькнул острый огонек: — Буду. — Как ты? — спрашивает он, когда я поднимаю трубку. — Я беспокоился. Алана рассказала мне про этого некоего Брауна — скверная история. Я не могу сдержать смеха от столь феноменального преуменьшения. — Ну да, хреновенько, — говорю я. Мне интересно, рассказала ли ему Алана что-нибудь еще, но я быстро отмахиваюсь от этой мысли как от параноидальной. — Хочешь, составлю компанию? — Спасибо, но нет. Я пока предпочитаю отсиживаться дома, — я пожимаю плечами, хотя он этого не видит. — Сам понимаешь — лучше перебздеть, чем недобздеть. (Я аж морщусь, слыша собственные слова: звучу как какой-то старый мудак в майке-алкоголичке, размахивающий дробовиком). Тем не менее я уже достаточно знаком с его тактикой, чтобы предвидеть вежливое возражение, и, конечно же, он предлагает приехать. Он никогда не принимает «нет» за ответ. В какой-то момент (возможно, уже скоро) эта учтивая настойчивость перерастет в деспотичность и начнет раздражать, но сейчас в его желании увидеться со мной есть что-то смутно утешительное. Благодаря этому я чувствую себя не таким уж безнадежным случаем. Он приезжает через час с бутылкой вина и аппетитно пахнущей едой на вынос, упакованной в ряд аккуратных маленьких коробочек. Он явно ошарашен состоянием квартиры, и я ловлю себя на симпатии к тому факту, что он достаточно искренен и не пытается вымучивать лживые банальности о том, в какой же тут все жопе. Он ходит туда-сюда, пока я пытаюсь наскрести достаточно чистых тарелок и приборов, чтобы мы могли поесть, и я воспринимаю все кругом его глазами и ушами: вой сирен за окном, крики с улицы, голые лампочки и протекающие трубы — общая атмосфера убожества и безнадеги, покрывающая все вокруг слоем пыли. Он возвращается и придвигает стул к засаленному столу, покрытому формикой. — Не этого я ожидал, — произносит он легко. — Нет, наверное, — отвечаю я, хотя невольно мне становится интересно, чего именно он ожидал. — Ну и как же тебя прибило к этому берегу? — спрашивает он. — Все же меня не покидает ощущение, что ты здесь по собственному выбору, а не по необходимости. Я удивлен этим замечанием, потому что оно выдает ту степень проницательности, которую я бы в нем, честно, не заподозрил. — Да как-то хотелось залечь на дно, — говорю я наконец, что почти — хотя, возможно, и не совсем — так же плохо, как когда я ранее хотел «перебздеть». Может, мне стоит просто признать неизбежное и задуматься об основании культа Судного дня. Я мог бы назвать его «Грэмы Конца Света»… Нет, не мог бы, звучит хреново. — Уилл? — говорит он. — Ты меня не слушаешь. — Ох ты ж боженька, он звучит раздраженно (я знал, что моя закоренелая рассеянность в конце концов его достанет). — Прости, — отвечаю я. — Я просто… — размышлял, как назвать свой культ Судного Дня. — М-м, просто… задумался. — Я спрашивал, не чувствуешь ли ты нужды в каком-то уединенном месте, где можно было бы поотшельничать некоторое время? — Типа да, — отвечаю я. Это должно было послужить отговоркой, чтобы не отвечать ему, но, даже произнося это, понимаю, что в сущности хотел бы такое место. — Это хорошо, — говорит он (хорошо? Ничего хорошего). — Потому что если бы вопрос упирался в деньги… Ох бля, нет. Он ведь не думает всерьез, что может прискакать, как рыцарь на белом коне из сказок, размахивая чековой книжкой. Не думает же? Неужели он считает, что может меня купить? — Да не в деньгах дело, — твердо говорю я. Сама мысль о том , что он мог на это просто намекнуть, пускай даже так тактично, вызывает у меня неловкость. — Прости, Уилл, — говорит он, — наверное, я прозвучал ужасно покровительственно. Я лишь имел в виду, что я… ну, скажем так, не стеснен в средствах и всегда искренне рад помочь другу, если он нуждается в помощи. Его ответ снова заставляет меня заняться самоедством, и я гадаю: а вдруг я просто без нужды встаю в позу и веду себя по-хамски с добрым человеком, который всего-то пытается сделать мою говнистую жизнь хоть чуточку менее убогой (и который к тому же не стеснен для этого в средствах). И все-таки я не могу заставить себя извиниться, но улыбаюсь ему и говорю, что все нормально (а оно и нормально… ну, как бы). После ужина — настолько изысканного и аппетитного, что называть его едой на вынос кажется почти оскорблением, — мы разливаем остатки вина, и я предлагаю поставить музыку, прежде чем вспоминаю, что у меня больше нет проигрывателя. Вместо этого мы сидим на стульях (боже, нужно когда-нибудь обзавестись диваном. Почему у меня нет дивана?), но если он и страдает в моей спартанской конуре, то больше этого не показывает. Я рассказываю ему о кое-каких делах, над которыми работал в течение последних лет, тщательно отбирая и изменяя факты по ходу повествования (на самом деле все они четко разделены надвое: до тебя и после тебя, притом те, что были после тебя, я не упоминаю вовсе). Он кажется заинтересованным и задает умные вопросы, и я размышляю о том, как это на самом деле приятно — иметь разумного слушателя после всех тех ночей, проведенных в разглагольствованиях перед пустотой. Несколько раз он позволяет взгляду задержаться на моих губах, и я знаю, что он хочет меня поцеловать. Я поспешно отвожу взгляд, делая вид, что не заметил. В этом плане я начинаю испытывать смутные уколы вины перед ним. Я пытаюсь отогнать их — иногда даже успешно — но они неизменно возвращаются, надоедливые и бесячие, как застрявшая в зубах еда. Я знаю, что поступить правильно — по-доброму, честно — значило бы объясниться с ним начистоту и ясно дать понять, что я не смогу дать ему того, чего он хочет. Но всякий раз, задумываясь об этом, я отступаю. «Потому что если ты скажешь ему, что не будешь с ним трахаться, — шипит мне совесть, — то он заскучает и уйдет, а ты снова останешься один». В плохие дни я не могу решить, что хуже: тот факт, что я готов использовать вполне приличного человека, который заслуживает лучшего, или же тот факт, что я стал настолько жалко, отчаянно одиноким, что готов опуститься до такой прилипчивости и нужды в ком-то, кого в прежней жизни обходил бы за версту. На мгновение я даже допускал мысль дать ему шанс. Я помню, как читал совет королевы Виктории для ее дочери: «ложись и думай об Англии». Я мог бы лечь и думать о Балтиморе (или ФБР, или Монументе Вашингтона, или, что более вероятно, лечь и думать о тебе). Может, все вышло бы не так уж плохо; у меня целую вечность не было секса — мне могло бы даже понравиться. Но даже выстраивая эти аргументы, я знаю: ни за что на свете я на это не пойду. Потому что единственный мужчина, которого я могу представить у себя в постели, — это ты, и на данном этапе я больше даже не пытаюсь отрицать это перед самим собой.✶ ✶ ✶
Проходит неделя после его побега, и отсутствие хоть каких-то вестей о Мэттью Брауне до такой степени капает мне на нервы, что я в конце концов сдаюсь и прусь к Джеку сам. Я понимаю, если рассуждать здраво, что он сам-то ничего не слышал — он бы уже сказал мне, если бы что-то прояснилось, — но просто сидеть и ждать становится невыносимо, и мне нужно заняться чем-то конкретным. Джек, кажется, не удивлен моему визиту, хотя меня никто не приглашал. Он отправляет одного из своих мальчиков на побегушках принести нам кофе, а затем жестом предлагает мне сесть. — Ну как ты там? — спрашивает он. Я пожимаю плечами. — Вполне сносно, учитывая обстоятельства. — Не то чтобы это было прям правдой, но я не думаю, что он реально хочет выслушивать, как я. Интересно, что бы он ответил, расскажи я ему о тебе, например, о том, как я целыми днями разговариваю с тобой в голове (не то чтобы это был хоть сколько-нибудь разумный вопрос, ведь я в точности знаю, что бы он ответил). Мысленно я представляю, как ты входишь в комнату, длинноногий и томный, и прижимаешь палец к губам, словно призывая меня оставить тебя только для себя одного. «Благоразумие — лучшая часть доблести», — сказал бы ты мне. А может, не сказал бы. Бог знает, что бы ты сказал на самом деле… может, ты не сказал бы вообще ничего? Но это все равно так легко вообразить, хотя я никогда не видел, чтобы ты делал подобный жест в реальности. — Уилл? — А? — Ты слушаешь? Поскольку я вряд ли могу сказать ему, что ничего я не слушал, я прочищаю горло пару раз, судорожно пытаясь найти какую-нибудь подходящую тему. — Спасибо, что организовал ребят у моей квартиры, — наконец отвечаю я. — Успокаивает знать, что они там. — Не за что. Будем надеяться, что предосторожность окажется излишней. — Ага. — Я немного выжидаю, а затем осторожно добавляю: — Ты случайно не слышал ничего от Аланы? — я пытаюсь звучать беззаботно и непринужденно, но мажу на милю мимо цели. Даже себе самому я кажусь нервным параноиком: кусаю нижнюю губу и отказываюсь смотреть ему в глаза. Джек сперва выглядит удивленным, затем — слегка подозрительным. Разумеется: я ведь практически на блюдечке вручил ему повод для подозрений. — С чего бы Алане мне что-то говорить? — говорит он. — Что-то случилось? — Долгая история, — отвечаю я (матерь божья, это ж еще более стремно). И следом ляпаю: — Да все в норме, это я так, просто. — (Ситуация становится настолько загадочной, что я не стал бы винить Джека, позвони он ей прямо сейчас: «Алана, — скажет он, — тут у меня Уилл ведет себя как скрытный, изворотливый говнюк. Расскажи-ка мне, какого хера творится»). Я иногда просто пиздец идиотина. Конечно, Алана не стала бы закладывать меня Джеку. Чтобы спасти меня в последний момент вмешиваются Святые Покровители Пиздежа, и я догадываюсь добавить: — Я был с ней, когда ты звонил на днях вечером. Она распереживалась. Подумал, может, она связывалась с тобой — а то мне самому стало хреново, я и не особо ее поддержал. — Я развожу руками в жесте «сам понимаешь», чтобы он списал мою скрытность на неловкость из-за того, что я сорвался и бросил бедняжку Алану на произвол судьбы. Я осознаю, что у этой версии есть неожиданный бонус: она (по большей части) правдива. Джек кивает; теперь он больше удовлетворен, получив объяснение, которое в силах понять. — Если честно, я мало что мог бы ей сказать из того, что она хотела бы услышать, — говорит он. — Новостей нет, новых зацепок тоже. Сученыш может шкериться где угодно. Что-то в его тоне вызывает у меня ужасное чувство, что теперь я точно знаю, какой оборот примет этот разговор, и, естественно, Джек принимается говорить о тебе — неудивительно, полагаю, учитывая, что ты и есть наш местный сученыш (который может шкериться где угодно). — Поверить трудно, что они оба разгуливают на свободе, — произносит Джек, и мне становится интересно, не беспокоится ли он о том, как это скажется на его карьере: два маньяка в бегах в его смену. — Ага, — слабо соглашаюсь я. Что ж, ну да, в это реально трудно поверить. Тут уж я вряд ли могу его поддержать. Осторожно я добавляю: — А ты разве не считал его мертвым? — Я не могу ничего предполагать, — говорит Джек несколько напыщенно. — Мы не знаем, мертв ли он, и не знаем, что жив. — Наверное. Так что, иными словами, Джек, ты не знаешь ровным счетом нихуяшеньки. — Как-то надавил я на тебя тогда в больнице, да? — добавляет Джек после паузы. Это риторический вопрос. Он знает, что надавил, и ему не нужно мое подтверждение. Но я все равно киваю. — Но ты же понимаешь почему? — Ага, понимаю, — отвечаю я. И это правда. Я надеюсь, что, если быстро уступлю, он просто оставит эту тему, но, разумеется, он продолжает. — До того, как все это началось. Я приехал к тебе тогда, и ты в лицо сказал мне, что подумываешь сбежать с ним. Ты мог сорвать, мог просто промолчать, но ты не стал. Боже, это невыносимо. Я тянусь, чтобы снять очки, и осознаю, что уже их снял. — Я знаю, — только и говорю я. — А теперь? — Что теперь? — Ты бы сбежал? Я уставляюсь на него, глупо моргая. Я подумываю спросить «куда сбежал?», чтобы потянуть время, но нет смысла злить его больше необходимого. — Нет, конечно, — убедительно отвечаю я. А что еще мне сказать?
