8.
16 июня 2026 г., 18:00
Спустя несколько дней пресса стала самодовольно-нравоучительной и визгливой (плохо), политики начали задавать вопросы (тоже плохо), а Кейд Пернелл прихватило сердце (охуенно потрясающе) — так что Джек созывает кризисное совещание по поводу Мэттью Брауна. После пары часов благовоспитанной дискуссии, воистину бесполезного «упражнения по тимбилдингу», череды мелких препирательств, усердных почеркушек на флипчартах и замудренной «схематической репрезентации» (растянутой на пять слайдов в PowerPoint шрифтом sans serif) возникший консенсус сводится к тому, что никто в душе не ебет: 1) что происходит и 2) что с этим делать.
— Ну, — говорю я, — продуктивненько посидели.
Я перевернул свой пустой стаканчик-дикси на бок и теперь пытаюсь забрасывать в него скатанные шарики из салфеток, словно в миниатюрные футбольные ворота. Я пытаюсь вспомнить похожие совещания по твоему делу. Собирали ли они такое сразу после нашего падения с обрыва? Собирали, думаю — наверное, пока я еще валялся в больнице. С тех пор я побывал на одном или двух, но на них никогда ничего не решается. Консенсус на таких встречах обычно сводится к фразе «пропал без вести, предположительно мертв», хотя я знаю, что Джек на самом деле в это не верит.
— Если повезет, скоро Браун станет чьей-то чужой проблемой, — подает голос Эндрюс, один из новых стажеров (мелкий, злостный и воняет амбициями так, словно они у него сочатся из пор). — Он вполне мог бежать за границу.
— Честно говоря, я бы удивился, — отвечаю я. Я стараюсь быть тактичным, потому что он молод и полон рвения, а мне не хочется осаживать его при всех в первый же месяц работы. И тем не менее, нужно это озвучить. — Предложение-то хорошее, — добавляю я, хотя оно не хорошее, — но я считаю, он слишком дезорганизован. Подобный побег требует серьезного планирования и ресурсов.
Иными словами: для этого нужен кто-то вроде тебя.
— Ну, даже если так, — настаивает он, — весьма вероятно, что Браун сейчас уже в нескольких штатах отсюда. Такие люди не возвращаются нюхать собственное говно, а? — он обводит взглядом присутствующих за столом, словно вызывая любого желающего поспорить. — Почему, по-вашему, этот псих Лектер удрал в Европу при первой же возможности?
М-м. Ну вот, теперь я жалею, что не сказал ему сразу, что его идея — херня.
— Так вот твое решение? — говорю я вместо этого. — Надеяться, что он начнет убивать людей где-нибудь еще, лишь бы это вынудило кого-то другого взять за него ответственность?
Он смотрит на меня с обиженной мордой, и я с излишней силой отправляю кусочек салфетки в стаканчик.
— Уилл прав, — говорит Джек, — нашу позицию по этому вопросу можно резюмировать двумя словами.
— Все проебали? — спрашиваю я.
Джек награждает меня испепеляющим взглядом и хлопает ладонью по столу, хотя, без сомнения, взгляд был бы еще яростнее, используй я те два слова, что намеревался изначально: «по-джековски» и «хреново».
— Срочный приоритет, — рявкает он.
— Ну, по крайней мере мы знаем, в чем тут заключается общий знаменатель, — произносит Сандерсон многозначительным тоном. — Надо просто помахать перед ним Грэмом — побудет живой приманкой.
— Сандерсон! — гремит Джек. — Это совершенно недопустимо.
— Ага, — праведно добавляет Зеллер, — ты просто завидуешь, потому что у Уилла цыпочки клюют лучше, чем у тебя.
— Психоцыпочки, — со смаком уточняет Прайс.
Все автоматически поворачиваются в мою сторону. Я ничуть не исправляю ситуацию тем, что начинаю ржать.
— Не вижу нихрена смешного, — говорит Сандерсон.
— Да нет, ты прав, — отвечаю я, — это не смешно, и твой план объективно конфетка — ну просто конфетка. Я бы предложил огромную коробку из плексигласа посреди Таймс-сквер. Как у этого…
— …Дэвида Блейна, — услужливо подсказывает Прайс. — С его фирменным невозмутимым лицом. — Он тянется и ловким щелчком пальцев отправляет бумажный шарик прямо в стаканчик.
— В точку, — говорю я. — Отличный бросок, кстати.
Мы с Прайсом не слишком скрытно стукаемся кулачками.
— Так, довольно, — раздраженно обрывает Джек. — Уилл, Сандерсон, успокойтесь оба и разберитесь между собой.
Мне хочется огрызнуться: «ну он же первый начал», но я понимаю, что нет способа произнести это и не прозвучать как надутый пятилетка, поэтому приходится довольствоваться тем, что я мелко-мелко исписываю словом «хуйня» свои распечатки презентации в PowerPoint.
— У меня все в порядке с цыпочками, — вполголоса бросает Сандерсон Эндрюсу, явно приняв комментарий Зеллера близко к сердцу. — Я тут на сайте знакомств зависаю, и дамочки просто в восторге.
— Да? — спрашивает Эндрюс. — И как, есть успехи?
— Переписываюсь с одной цацей из Вашингтона. Училка начальных классов, красотка еще та, — говорит Сандерсон. Он бросает на меня торжествующий взгляд. — Мы еще не виделись, но на следующей неделе я веду ее в рестик. А пока мы мило воркуем по телефону, если понимаешь, о чем я.
— Поразительно, — громко произношу я, — я знал, что любовь слепа, но не догадывался, что она еще и глуха.
К несчастью, я, кажется, забыл, что Джек (в отличие от любви) отнюдь не глухой.
— Уилл! — орет он. — Я сказал, завязывай! Если мне придется повторить тебе еще хоть один, нахрен, раз…
Но я больше не слушаю, так что мне так и не суждено узнать, что именно он сделает, если ему придется мне повторить (еще хоть один, нахрен, раз). Я думаю о тебе и Мэттью Брауне. Вы оба сейчас окутаны тайной настолько густой, что она похожа на туман, сквозь который едва различимы очертания. Я вращаю в уме разные фрагменты, словно трехмерную головоломку из костей и кожи, обостряя восприятие с обоих концов. В глубине души я твердо подозреваю, что Эндрюс не прав (а я — прав)… но вовсе не по тем причинам, что я озвучил.
И ты, и Мэттью Браун все еще где-то рядом. И не из-за нарциссизма, жадности или извращенного злорадства — и не из-за всех тех теорий, предложенных в статьях (и написанных людьми вроде меня). Вы рядом, потому что здесь я. Я — та орбита, которая притягивает вас. Как подобное притягивает подобное. Я уверен в этом. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее крепнет моя уверенность. Пугающе неуловимым остается лишь понимание того, что каждый из вас намерен с этим делать.
— Ты пришел просто посмотреть на меня. Пришел снова уловить знакомый запах, — сказал ты мне однажды. — Так почему бы тебе просто не понюхать самого себя?
✶ ✶ ✶
Днем у меня амбулаторный прием, так что я прусь в больницу на встречу с доктором О’Коннор. — Мистер Грэм! — говорит она, выходя забрать меня из приемного покоя. — Вы выглядите гораздо лучше, чем в нашу прошлую встречу. — Она звучит искренне обрадованной (она славная женщина), хотя на самом деле это не так уж успокаивает, как ей кажется, потому что в прошлый раз, когда она меня видела, я весьма убедительно изображал труп, так что простор для улучшений был не то чтобы впечатляющим. Мне приходится сидеть на смотровом столе в унизительно распахивающемся больничном халате, пока она пальпирует мне живот и грудную клетку. — Я довольна результатом, — говорит она, касаясь кончиками пальцев шрама на моей щеке, — заживает очень хорошо. Вам понадобится финальный осмотр в челюстно-лицевом отделении, но я бы сказала, что вам крупно повезло с этим шрамом. — Здорово, — рассеянно отвечаю я. Если честно, мне плевать. Шрам время от времени зудит и пульсирует, но чаще всего я просто забываю о его существовании. В минуты особого сумасбродства я даже убедил себя, что он мне в каком-то роде нравится: эдакий романтичный дуэльный шрам, заработанный в бою. Доктор О’Коннор изучает показания ушного термометра, затем вглядывается чуть пристальнее в мое лицо и хмурится. — У вас небольшая температура, — говорит она. Ощупывает мою шею и светит фонариком мне в глаза. — Сыпь есть? Рвота? Головные боли? — Голова иногда побаливает. — Ах да, для вас это вполне типично, так? По-моему, я видела упоминание об энцефалите в вашей медкарте? — Да, переболел пару лет назад. — Божечки. Наверное, было очень неприятно. — Вы даже не представляете, — говорю я, потому что ну реально. — Других симптомов нет? — Нет. — Хрипы, боли в груди? — Нет, ничего такого. — Хорошо, — она кладет термометр на стол, а затем с деловитым щелчком убирает фонарик-ручку в карман халата. — Думаю, беспокоиться не о чем: просто какой-то диковинный зимний вирус. Я вскидываю брови. — Диковинный вирус? — переспрашиваю я недоверчиво. О боже мой, это так типично. Большинство людей подхватывают самые обычные вирусы, в то время как я умудрился выпестовать в себе какого-то «диковинного». По выражению моего лица она прекрасно понимает, о чем я думаю, и пытается (безуспешно) подавить смешок. — Вы не волнуйтесь, — говорит она, бодро похлопывая меня по предплечью, — с вами все будет хорошо, обещаю. Вам просто нужно немного лучше заботиться о себе. — В ее голосе проскальзывают слегка поучительные, материнские нотки — того гляди назовет меня еще «молодым человеком». — Для начала вам бы поднабрать вес, — продолжает она, — вы слишком худой, молодой человек. — (О боже, началось, ну за что мне это). — Побольше белка, вот что вам нужно. Вы ведь не вегетарианец? У меня возникает ужасное предчувствие, что я сейчас начну ржать. — Нет, — говорю я. — Если серьезно, за последние годы я ел довольно-таки, гм, экзотическое мясо. «О боже мой, — думаю я, — заткнись, больной на башку еблан». — Мой муж пробовал крокодила, когда ездил в Австралию, — рассказывает она. — Говорят, по вкусу немного напоминает лосося. Я фантазирую, как сейчас брякну что-то типа «крокодилов жрут слабаки», но, разумеется, молчу. Пока я собираю одежду, она велит мне отправляться домой, как только мы закончим, и съесть что-нибудь питательное. — Вам нужно лучше заботиться о себе, молодой человек, — говорит она (на бис). — Я планирую, — говорю я. А планирую ли? Боже, нет конечно. — И одевайтесь теплее, — продолжает она, — приближается шторм. Я бросаю взгляд в окно. Она права: небо выглядит вздувшимся и покрытым кровоподтеками, и начинает завывать злой ветер. На улице собачий холод, а я забыл шарф в зале для совещаний (где Эндрюс и Сандерсон сейчас, не сомневаюсь, дерутся за удовольствие его сжечь). Мы с моим диковинным вирусом тащим свои жалкие задницы домой, где я сталкиваюсь с мистером Хейвершемом, живущим этажом ниже. В те скверные, бредовые недели после выписки из больницы я частенько будил его постоянным хождением из угла в угол посреди ночи. Было видно, как неловко ему об этом упоминать — словно он стеснял меня, вежливо прося перестать грохотать половицами в три часа ночи. В итоге я состряпал какую-то байку о том, что это часть медитации Випассана при ходьбе… возможно, я даже ляпнул, что подумываю принять постриг в буддийские монахи (я в тот момент нормально так нажрался). Теперь вспоминаю об этом и маленько краснею. — Уильям! — говорит он; он никогда не зовет меня просто Уиллом, и я уже давно бросил попытки его переучить. — Как раз тот мальчик, которого я хотел видеть. Как делишки-то у тебя? Выглядишь исхудавшим. — Неплохо, спасибо, — отвечаю я. И затем: — У меня диковинный вирус. — (О боже, зачем я это сказал? Ну вот зачем?). Он делает осторожный шаг назад. — Ой, нет, все нормально, это фигня, — поспешно добавляю я. И чего это я защищаю диковинный вирус? Будто у меня к нему проснулись отцовские чувства. Боженька помилуй. — Ну, — говорит он. — Хорошо… Я пытаюсь выручить его. — Вам нужна моя помощь с чем-нибудь? — спрашиваю я. — О, да! — говорит он, снова оживляясь. — У меня крякнул бойлер, в такую погоду как снег на голову. Не заглянешь посмотреть? Я был бы очень признателен. А то ты выглядишь как человек смышленый в таких делишках, — добавляет он с надеждой. Это означает, что теперь я официально стал тем типом людей, которые вызывают у случайных знакомых мысли вроде: «опа, да, взгляните на этого типа: вот кто точно знает о бойлерах все на свете». Я вздыхаю и обещаю ему заглянуть завтра с утра. — Ты славный мальчик, — говорит он. — Когда-то я и сам бы справился, но сам понимаешь. — Он взмахивает руками, пораженными артритом, — узловатыми и скрюченными, как веточки. Я рассеянно киваю (мне до сих пор хочется спросить у него: что в моей внешности заставляет вас смотреть на меня и думать: «шарит в бойлерах?»). — Страшное дело — старость, — говорит он. Я снова киваю. Наверное, и правда страшное. Но разве умереть молодым не хуже? Он начинает ковылять вверх по лестнице, а потом останавливается и оборачивается. — Идешь, сынок? — добавляет он. — Не стоит тут оставаться. Приближается шторм. Мне сегодня уже дважды говорят об этом так, будто мне не плевать. Они не понимают, что шторм уже обрушился. Он обрушился много лет назад и оставил меня выбеленным и выброшенным на берег, а ты стоишь в самом центре — тихий глаз бури. Я вдруг с абсолютной уверенностью понимаю, что просто не вынесу этого — сидеть в своей кошмарной квартиренке, пока за окном воет ветер, а стены сходятся вокруг меня. — Все в порядке, — говорю я. — Мне просто нужно… — Я делаю неопределенный взмах рукой, будто это может адекватно передать все то, что мне нужно сделать. — Я зайду через минуту. Он кивает и возобновляет неуверенное восхождение по лестнице; мне кажется, я буквально слышу, как скрипят его старые суставы. Он как-то показывал мне фотографию своей жены: свежая и хорошенькая, с уложенными в валики «Виктория» волосами в стиле сороковых и в блузке с вырезом «сердечком». Она умерла от тифа, когда ей было двадцать с небольшим, и он выхаживал ее. Он так и не женился снова: ее фото так и стояло в центре каминной полки, безмятежно взирая на нас; ее юное лицо застыло во времени. Он был ветераном Тихоокеанского театра военных действий, героем. Он спасал жизни. А теперь застрял в этой дрянной конуре совсем один, с этими своими скрюченными артритом руками и зависимостью от такого мудака, как я, который должен починить ему бойлер. Я откидываюсь назад и прижимаюсь головой к стене. Дождь уже хлещет вовсю, злобно барабанит по тротуару, а на горизонте слышится отчетливое рычание грома. Сквозь открытые окна сверху доносятся слабые, обыденные звуки чужих жизней: грохот кастрюль, плач ребенка, мужчина, выговаривающий кому-то: «убери нахрен ноги с дивана, сколько можно повторять?». Голосом он немного напоминает Джека. Из каморки уборщика доносится тихое дребезжание радио — молодая вокалистка визгливо тянет: «провожу дни в тумане, пытаясь забыть тебя, детка, я снова падаю, мне нужно быть под кайфом всю жизнь, чтобы забыть, как мне тебя не хватает». Господи, да что ж за херня на мою голову. Я знаю, что плачу, но, когда по лицу вовсю хлещет дождь, легко притвориться, что это не слезы. Ливень сильнейший — я вымок до нитки. Одежда кажется тяжелой, а волосы — которые, намокнув, перестают виться и оттого становятся длиннее — липнут ко лбу и путаются в ресницах. «Иди внутрь, — думаю я, — иди внутрь и возьми себя, блять, в руки». Запрокидываю голову еще сильнее, закрываю глаза и позволяю дождю стекать по лицу. Слегка приоткрываю губы, чтобы почувствовать его вкус. В дожде есть что-то такое первозданное, стихийное. «Еще минуту, — думаю я, — еще всего минуту, а потом уйду». Я открываю глаза и опускаю голову, и именно тогда замечаю фигуру в дальнем конце улицы. Он (она?) стоит под навесом круглосуточного магазинчика, даже не пытаясь скрываться. Просто стоит там напряженно, застыв в ожидании и спрятав руки в карманы длинного пальто. Я мгновенно чувствую всплеск адреналина, хотя в этом нет реальной необходимости. Не то чтобы этот человек делал что-то особенно подозрительное. Может, он просто прячется от ливня: кто-то, кого непогода застала по дороге с работы без зонта, и теперь он проверяет часы и раздраженно вздыхает. Наверное, он сейчас разглядывает меня в ответ, гадая, схера ли я тут развалился у стены, задрав башку к небу. Но ведь не убудет, если я проверю, да? Я отлипаю от стены и направляюсь к этой фигуре. Сначала он совсем не шевелится — застывший силуэт, высокий, худощавый и неподвижный. Но стоит мне сделать еще несколько шагов, как человек резко разворачивается на пятках и пускается прочь — да так, что аж подол пальто взметается от внезапности движения. — Эй! — кричу я. Он не вздрагивает, не оборачивается, просто продолжает уходить, будто я и звука не издал. — Эй, подождите! — я прибавляю шагу и срываюсь на бег как раз в тот момент, когда фигура ныряет за угол. Тяжесть промокшей насквозь одежды замедляет меня, но я мчусь в погоню к концу квартала. Вспышка молнии разрезает небо, и кажется, будто небо вот-вот с шипением расколется надвое. Сердце колотится в ушах — безумный пульс надежды/страха/азарта. Бля, куда он подевался? Улица пуста. Как такое вообще возможно? Он же был прямо здесь. Я делаю несколько нерешительных шагов вперед и останавливаюсь; хочется бежать, но бежать явно некуда. Добыча ускользнула. Что-то внутри меня внезапно обрывается, и я ору: — Кто ты такой? — во влажный пустой воздух. Боже, я звучу как законченный псих. А вдруг это просто случайный прохожий? Но с другой стороны… а вдруг нет? Дождь теперь такой сильный, что капли отскакивают от асфальта, как пули. Я обшариваю взглядом улицу, пытаясь прикинуть, где может прятаться таинственная фигура, и оказываюсь настолько поглощен разглядыванием, что не замечаю несущееся на меня такси, пока фары не ослепляют меня, а гудок не орет в уши, и я просто застываю на месте, сука, как пресловутый кролик перед удавом. Кто-то хватает меня и рывком утягивает с дороги — мы кубарем катимся на тротуар, и он наваливается на меня сверху. — Эй! — говорит он. У него круглое добродушное лицо, а голова лысая и блестящая, как яйцо. Я пялюсь на него, тупо хлопая глазами. — Эй, дружище! — повторяет он, на этот раз чуть громче. Потом похлопывает меня по щеке. — Ты там как? Визжат шины — такси резко останавливается — и водитель выскакивает наружу. — Ебаный ты отморозок! — орет он. — Я тебя чуть не задавил! У тебя с башкой проблемы? — Какие у меня проблемы? — туманно переспрашиваю я. — Сколько у вас времени? Таксист и лысый обмениваются обеспокоенными взглядами. У меня из носа хлещет кровь — щекотно. Я тянусь, чтобы стереть ее. — Слушай, парень, — говорит таксист уже добрее. — Хочешь, я кому-нибудь позвоню? — Хочу, — отвечаю я, — только я не знаю его номера. — Ох ты ж, — отвечает таксист. — Где ты живешь? — мягко спрашивает лысый. — Ты местный? — Да я тут, прямо за углом. — Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Я доберусь меньше чем за минуту — я сейчас же пойду домой. Честно, я в порядке, просто испугался. Простите, что напряг вас так. — В следующий раз по сторонам смотри, — ворчит таксист. Он помогает лысому поставить меня на ноги, но, разглядев меня вблизи, заминается. — Погоди-ка, что-то какой-то ты очень знакомый, — он подходит вплотную, щурясь прямо мне в лицо. — Я тебя раньше нигде не видел? — Нет, это вряд ли, — бросаю я, хотя почти уверен, что он узнал меня по репортажам в новостях. — Я абсолютно уверен, что мы не встречались. — Да ты вылитый тот тип из ФБР, как его там?.. — Нет, это определенно не я, — быстро перебиваю я. Интересно, не призвать ли на помощь свой «диковинный» вирус, чтобы отделаться от него (прям биологическое оружие), но он уже отворачивается и открывает дверцу машины. — Ну давай, береги себя, малой, — говорит он. — Надеюсь, если и свидимся снова, то твоя тощая задница не угодит под колеса моего такси. — Он высовывается в окно, обращаясь к лысому: — Тебя подбросить куда, друг? За счет заведения. Тот колеблется и переводит взгляд на меня. — Езжайте, — отвечаю я, возможно, чуть быстрее, чем того требовали правила приличия. — Со мной все хорошо, дойду в два счета. — Ну, окей… Если ты точно уверен, что сам доберешься? — Уверен, — говорю я. — Еще раз спасибо. Я провожаю взглядом их уезжающую машину. Улица по-прежнему пустынна, ни намека на чье-либо присутствие. Я остался совсем один. С трудом переставляя ноги, я медленно ковыляю обратно к квартире. Ничего не произошло — ну, ничего существенного. Ничего определенного — это реально мог оказаться просто случайный прохожий. Я не могу пойти и рассказать об этом Джеку, ожидая, что он воспримет мои слова всерьез. Улик нет: ни отпечатков, ни ДНК, ни места преступления, ни единого брошенного слова. Но ничто из этого не способно заглушить отчетливое, безошибочное ощущение: что-то меняется. Уже изменилось. — Приближается шторм, — шепчу я. И чувствую странный, волнующий трепет ужаса. Идет-грядет, кто не спрятался — я не виноват.
