9.
20 июня 2026 г., 18:00
Мне все чаще кажется, что твой голос у меня в голове начинает звучать отчетливее и убедительнее моего собственного. Порой это пугает: это значит, что мне нигде от тебя не скрыться, что даже мой собственный разум ненадежен и предательски коварен (ведь так и должно быть — в конце концов, я всегда проигрываю тебе в мысленных спорах). Но в другие моменты мне это даже нравится, ведь так я могу носить тебя с собой и не чувствовать себя так одиноко. В такие моменты твоя сила и обаяние кажутся заразительными, и я могу облачаться в мысль о тебе, словно в доспехи. То, что ты живешь в моей голове, — это сказочная, гротескная тайна, придающая мне сил и поддерживающая меня; а то, как мои мысли обретают этот твой бархатистый акцент, пускаются в философию и презирают мораль, становится самой захватывающей энигмой, которую никто чужой не сможет разгадать или отнять у меня.
По сути, я понимаю: все это вместе взятое просто никак не может кончиться добром, но я пытаюсь приучить себя не слишком беспокоиться о будущем. Потому что какой смысл переживать? Я вспоминаю старую поговорку, которую любила повторять моя учительница математики в старших классах, когда мы начинали плакаться ей по поводу оценок за тесты и поступления в колледж: «жизнь коротка, а волноваться — пустая трата времени; вечером вы можете пойти домой и угодить автобусу под колеса». Признаться, впрочем, те финалы, которые я рисую себе сам, куда более красочные и ужасающие, чем кончина под колесами какого-нибудь шального автобуса. А еще они куда вероятнее. Оглядываясь назад, я понимаю, что совет на самом-то деле был херней. Я все пытаюсь вспомнить, что сталось с той учительницей, но не могу. Мне почему-то нравится думать, что она сама угодила под колеса автобусу (битком набитому завалившими математику учениками), но, подозреваю, это уже перебор по части иронии.
«Бойся своих желаний». Еще одна поговорка. Кто ж так говорил? Отец, наверное; в ней как раз достаточно меланхоличного пессимизма в его духе. «Бойся своих желаний, сынок, как бы они не сбылись». Я не боюсь своих желаний (хотя и нет никакой гарантии, что они вообще сбудутся), и на это мне тоже наплевать. В моих желаниях сквозит потрясающее отсутствие осторожности, и мне глубоко похуй.
Как же ты тогда сказал? «Я представляю, как все, что ты видишь и познаешь, затрагивает все остальное в твоем разуме. Твои ценности и порядочность по-прежнему при тебе, но шокированы твоими связями, в ужасе от твоих снов».
Если ты вернешься — если — я справлюсь со всем безумием, чудом и безудержной, бессмысленной резней, что ты принесешь с собой, блуждая в своем кильватере. Я справлюсь, я знаю. Мне просто нужно, чтобы ты сначала вернулся.
✶ ✶ ✶
Дело об убийствах эскортников закрывается и, вопреки предсказаниям Зеллера, оказывается делом рук никакого не религиозного фанатика и даже не поборника морали, а печального, обрюзгшего мужика средних лет, который убивал юношей-эскортников просто потому, что те оказывались уязвимыми и легкодоступными (а я говорил Джеку ровно то же самое, и теперь мне приходится прилагать усилия, чтобы не ходить кругами и не напоминать об этом всем и каждому, кто качает головой и талдычит: «вот те на, я такого не ожидал»). Он сидит в комнате для допросов, усеивая стол отпечатками потных ладоней, и тихо распускает сопли в ворох размокающих салфеток. — Я же не хотел, — без конца повторяет он. Он моргает, умоляюще и слезливо глядя на меня сквозь толстенные линзы очков. — Просто мне хотелось, чтобы они оставались со мной, а они уходили. Уходили, ну я и психовал, но я вообще ничего такого не хотел. — Видимо, этот собирается гнуть линию а-ля «это не я, Ваша Честь, они сами меня довели», — позже говорит Сандерсон Прайсу. Он поворачивается ко мне и делает короткий (вынужденный) кивок: — Хорошая работа там, Грэм. Ты его расколол. — Какой мерзкий выблядок, — говорит Зеллер с отвращением. Зеллер прав — он реально мерзкий — но под их презрением к этой его неуклюжей раскисшей слезливости и вопиющей неполноценности — в жизни, в отношениях, в убийствах, вообще во всем — я все равно вижу простую убогую трагедию до ужаса одинокого человека, чьи скорбь и ярость все кисли и кисли, пока не превратились в жестокость и бессмысленное, беспричинное насилие, где жизни его жертв были священны и желанны лишь до тех пор, пока внезапно не переставали таковыми быть, становясь в один миг одинаково никчемными расходниками. Физически, эмоционально и интеллектуально просто невозможно было бы найти кого-то более непохожего на тебя, чем этот мужчина. И все же, все же… я знаю: ты тоже был одинок. Ты тоже хотел кого-то, кто остался бы с тобой, кого-то, кто мог тебя понимать и ценить. Кого-то вроде меня. У тебя в глазах стояли слезы, когда ты вонзил в меня нож. Они не скатились по щекам, но они точно были. Ты думал, что я останусь с тобой, но в последний момент я тебя подвел. Ты почувствовал себя преданным мной, я это знаю, но было и нечто большее — боль. Тебя это ранило. Ты хотел, чтобы я остался с тобой, а я ушел. Я не могу решить, становится ли мне лучше или все-таки хуже от размышлений о твоей мнимой уязвимости, так что в конце концов выхожу из здания, отыскиваю ближайший бар и ужираюсь вусмерть, до полного и блаженного беспамятства, лишь бы больше об этом не думать. За это время мне звонят Алана с Майклом, и я получаю извращенное удовольствие, сбрасывая их вызовы один за другим.✶ ✶ ✶
Несколько дней спустя мне прилетает типично лаконичное сообщение от Джека: «Мне нужно с тобой немедленно поговорить. Сейчас не могу звонить — зайди ко мне в кабинет, как только получишь смс. Подтверди смской». Я послушно печатаю ответ и гадаю, что ж ему там понадобилось. Сообщения Джека всегда балансируют на грани командирского тона и пафоса, так что я за эти годы разучился отличать истинную катастрофу от тех случаев, когда он топает ногами, просто чтобы повыделываться. Тот факт, что он не позвонил, наводит меня на мысль о втором варианте, хотя, учитывая все произошедшее в последнее время, лучше перестраховаться и все равно поехать (да и, честно говоря, дел поважнее у меня все равно не наблюдается). Моя машина в мастерской, так что я еду на поезде, а потом пересаживаюсь на метро и доезжаю последние пару миль. В вагоне душно и пыльно, а на нервы мне как никогда капает визг металла и мерцание ламп. На следующей станции заходит мужчина и садится напротив меня, и я с острым уколом боли внезапно понимаю, что он чем-то похож на тебя. Не то чтобы очень — не настолько, чтобы спутать, — но сходство определенно чувствуется в точеных выступающих скулах и изгибе верхней губы, и я все равно ловлю себя на том, что пристально его разглядываю. Остановки через две он это замечает и бросает на меня взгляд, полный тревожного раздражения, но я не могу перестать смотреть. Я все жду, когда же он сделает мне замечание (возможно, даже врежет — а я заслужил), но он не делает; в конце концов он просто демонстративно и суетливо распахивает газету и поднимает ее, пряча лицо. Время от времени он украдкой выглядывает из-за края, чтобы проверить, до сих пор ли я пялюсь (ага, пялюсь). По высоким скулам у него начинает разливаться нервный румянец, и я знаю, что веду себя ну крайне ебливо, но не нахожу в себе сил отвести взгляд. На следующей станции он резко вскакивает и вылетает из вагона, а я размышляю, правда ли это его остановка или же я так его довел, что он просто вышел раньше времени. Он забыл зонт — оставил прислоненным к сиденью, и я на миг задумываюсь, а не сбегать ли за ним, чтоб вернуть, но в итоге решаю, что и так на сегодня достаточно потрепал нервы бедняге, и вид меня, несущегося за ним по платформе и размахивающего длинным остроконечным предметом, наверное, доконает его уже окончательно. Так странно думать, что теперь я стал частью его дня — что сегодня вечером он наверняка придет домой и расскажет об этом жене, приукрашивая мелкими деталями, как люди обычно любят: «милая, утром случилась престранная вещь. Я ехал себе в метро, а какой-то страшный тип все не переставал пялиться на меня, это было просто невообразимо. Я уж подумал, что он, чего доброго, хочет меня ножом пырнуть — видок у него был ну совсем чокнутый — так что я вышел раньше и опоздал на встречу…». Это заставляет меня задуматься обо всех тех различных твоих ипостасях, которые годами существовали в чужих рассказах: мое представление о тебе, Джека, Аланы, Чилтона. Великое собрание личин, ни одна из которых так и не охватила целую. Интересно, о чем бы они заговорили, если бы сели за один стол — все эти версии тебя — узнали бы они друг друга, встреться они на улице. Кабинет Джека пустует, когда я наконец добираюсь. Какое-то время я болтаюсь снаружи, бесцельно переминаясь с ноги на ногу и подавляя желание пнуть дверь (едва сдерживаюсь: единственное, что меня останавливает, — мысль о том, что Сандерсон/Эндрюс доберутся до записей с камер видеонаблюдения и будут потом до колик в жопе ржать надо мной). В конце концов я окончательно теряю интерес и направляюсь в лабораторию. Там Прайс — дотошно раскладывает почту по маленьким стопкам. — Привет, Уилл, — говорит он, увидев меня. — Какими судьбами? — Джек просил заехать, но его нет в кабинете. (Мудак. Он наверняка нарочно — я бы не удивился, если бы он сидел там все это время, прислушиваясь к моему шарканью и вздохам за дверью). Прайс просто кивает, не особо обращая внимания. — Я так понимаю, ты не в курсе, чего он хочет? — говорю я. Прайс пожимает плечами. — Понятия не имею, я все утро проторчал в суде. Сам только что приехал, — он неопределенно указывает на свое пальто, которое еще не успел снять, и я киваю в ответ — пожалуй, мне следовало и самому догнать. — Подожди здесь, если хочешь, — добавляет он. — Кофейку? — Спасибо, было бы здорово. — Ну, сам знаешь, где кухня, — он игриво поводит бровями, явно довольный удачной подколкой. — Сделай и мне заодно. Я улыбаюсь и закатываю глаза, но не возражаю. Мне на самом деле нравится, что он относится ко мне просто как к одному из своих. Когда я возвращаюсь, Джека все еще не видать, так что я ставлю кофе Прайсу на стол и получаю в ответ благодарное «угу». Я плюхаюсь на ближайший стул с мобильником и начинаю листать комментарии на «TattleCrime» (среди которых нет ничего интересного — само собой) и стараюсь не вздыхать слишком громко от скуки. Прайс поднимает глаза. — Сегодняшняя газета на столе, если хочешь, — говорит он. Я встаю за ней, потому что даже неизбежная литания беспорядков, безумия и самодовольных колонок предпочтительнее поиска несуществующих комментов на «TattleCrime» и ощущения, что каждое их отсутствие равносильно огромному «в пизду пошел, Уилл!». Пока я шарюсь в поисках экземпляра «Пост» (уже погребенного подо всякой фигней у Прайса на столе), стопка бумаг слегка сдвигается, и взгляд у меня цепляется за глянцевый блеск фоток. На верхней красуется Алана — машет бокалом вина и ухмыляется в камеру, склонив голову набок, а на заднем плане я смутно различаю себя и Зеллера. Когда нас снимали? Что-то не помню. На второй — Джек с неловко натянутой, отрепетированной для фото улыбкой, выглядящий донельзя нелепо в съехавшем набок колпаке Санты (хотя колпак все равно чуть лучше той уебищной федоры). Значит, Рождество. Когда это я ходил на рождественскую вечеринку с ребятами? Может, в эпоху энцефалита, когда в девяноста процентах случаев в душе не еб, чем вообще занимаюсь. Это и плюс тот факт, что только воспаленный мозг мог заставить меня вытерпеть корпоратив. — Эй! Ничего, если я посмотрю? — спрашиваю я Прайса. Он рассеянно поднимает глаза, чтобы понять, о чем. — А, эти, — говорит он. — Да, смотри конечно. Им сто лет. Зеллер слишком близко к сердцу принял совет Сандерсона и захотел фотку для профиля на сайте знакомств — решил, что ему не помешает выглядеть чуточку моложе. Я фыркаю (хотя Зеллеру респект за инициативность: онлайн-знакомства, вероятно, это как раз тот тип социально-конструктивной фигни, которой мне стоило бы заняться… хотя нет, ни за что, нахуй) и возвращаюсь к стулу, начиная листать фотографии. На следующей — Беверли, и сердце у меня болезненно сжимается. Она выглядит такой счастливой: лицо у нее чуть блестит от света ламп, а красивые темные волосы рассыпались по плечу. Я не узнаю людей на следующих нескольких фотках: какая-то блондинка с ярко-розовой помадой; молодой парнишка с торчащими зубами и малость маниакальным выражением лица (и в поистине отвратительном рождественском свитере: на нем олень с помпоном вместо носа), неловко обнимающий за плечи поразительно привлекательную девушку с ярко раскрашенными бусинами в дредах. Это лаборанты, скорее всего, или аспиранты, давно уехавшие в поисках лучшей доли (…если только ты не прикончил их за грубость или некомпетентность. Погоди, ты реально убил их? Нет, наверняка нет). Снова Джек, уже без колпака Санты, но с гирляндой синей мишуры, неуклюже намотанной на шею наподобие боа из перьев. Все они кажутся мне какими-то вытесненными и оторванными от своих нынешних воплощений, словно беженцы из прошлого. А доставая следующую, я содрогаюсь всем телом, потому что это снимок нас с тобой. Кажется, я никогда раньше не видел наших совместных фотографий, если не считать те, что мелькали в новостях и относились к разряду парных магшотов. Никто из нас не смотрит в камеру. Я смотрю на что-то за кадром со слабой улыбкой, а ты смотришь на меня. Мы сидим за столом, заваленным всяким хламом, оставшимся после кутежа: бумажные тарелки и пустые бутылки, одноразовый фотик, внутренности взорванной хлопушки (Господи. Спорим, она тебе понравилась). Волосы лезут мне в глаза, и по моим меркам (признаться, невысоким) я выгляжу вполне расслабленным: две верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а в плечах нет привычного тревожного зажима. Ты выглядишь совершенно отстраненным и возвышающимся над окружением, сцепив на колене длинные пальцы. Меня поражает, насколько молодо я выгляжу, хотя фото не может быть таким уж старым. Последние несколько лет, конечно, здорово так помотали и состарили меня. Почему я ничего этого не помню? — Уилл! — зовет Прайс. Он стоит прямо рядом со мной, и я осознаю, что понятия не имею, как долго он пытается (безуспешно) привлечь мое внимание. Он вытягивает шею, чтобы посмотреть, на что я уставился, и слегка морщится, когда понимает. — Блин, извини, — говорит он, — из головы вылетело, что она там. — Да нет, все нормально, — говорю я, делая вид, что тасую фотографии, а затем, пока он начинает отворачиваться, краду ту самую, где мы с тобой, и засовываю в карман, сминая ее пальцами. — Мне только что маякнул Джек, — говорит Прайс, — он уже идет. Говорит, чтобы ты ждал здесь. Я проверяю свой телефон, и точно — там два пропущенных от Джека. — Уилл! — гремит он, когда наконец заявляется. — Где тебя черти носили? Это так типично — как будто это не я просидел здесь больше получаса в его ожидании. — Я был прямо здесь, — отвечаю я раздраженно. — Сначала пошел в твой кабинет — твой пустой кабинет — и понятия не имел, куда ты делся. — Ну подождал бы. — А ты бы хоть сказал мне, сколько ждать. Прайс переводит взгляд с одного из нас на другого, словно зритель на теннисном матче. — Завязывай, — говорит Джек, делая шаг ко мне. Он тычет в меня указательным пальцем, как заряженным пистолетом. — Это серьезно, у меня вообще нет времени на тебя и твои выкрутасы. Я приподнимаю бровь (саркастичный жест, как я успел осознать, полностью унаследованный от тебя) и нагло вытягиваю ноги перед собой, отказываясь разрывать зрительный контакт. Джек вдыхает, заметно пытаясь успокоиться. Его лицо искажено тревогой, и я внезапно чувствую первый слабый укол беспокойства. — Ладно, — говорит Джек, — извини. Давай начнем сначала. Послушай, Уилл… кое-что случилось, и мне нужно, чтобы ты постарался сохранять спокойствие. Укол разгорается в пожар, во вспышку эмоций, мерцающую и скребущую по телу, и я тут же думаю о тебе. О боже, он сейчас скажет, что тебя поймали. Или хуже — что тебя нашли, нашли твое тело, прекрасное, безрассудное и безжизненное. Две версии меня одновременно проносятся в голове: я подхожу к твоей камере (иду к тебе с наигранной уверенностью, которой на самом деле не чувствую); я на твоих похоронах (чопорно-официальный в одолженном костюме, онемевший от муки, но кричащий внутри). Это настолько реально, что на мгновение я чувствую запах тюремного дезинфицирующего средства; вижу восковые лилии, томящиеся на крышке гроба. — Сегодня утром мы получили посылку, — говорит Джек. Я тупо пялюсь на него, следя за тем, как открываются и закрываются его губы. Посылку? — Ее отправили два дня назад из района Балтимора, — тяжело продолжает Джек, — и в ней было это. — Он достает пакет для вещдоков с зип-замком, внутри которого лежит что-то белое. — Там также был вскрытый конверт. В конверте лежал жетон. Господи, как же он тянет резину. «Да что такое-то, ебать?» — хочется закричать мне. — Мы идентифицировали жетон двадцать минут назад, и нет никаких сомнений, что он принадлежит одному из офицеров, на которых напали, когда Мэттью Браун сбежал из-под стражи. Уилл, это от него. Посылка от Брауна. Мой желудок мерзко ухает, но лицо остается неподвижным, и я молча протягиваю руку за пакетом с уликой. Джек передает его, затем колеблется и похлопывает меня по плечу. Письмо написано на обычном листке А4 — каждая буква тщательно выведена угловатыми заглавными буквами красными чернилами, и я все смотрю и смотрю на послание и на ужасающий смысл, вплетенный в каждую из этих резко напечатанных заглавных букв: «ПЕРЕДАЙТЕ УИЛЛУ ГРЭМУ, ЧТО Я ОЧЕНЬ СКОРО С НИМ УВИЖУСЬ».
