10.
20 июня 2026 г., 18:00
Наступает долгое молчание, и я начинаю до абсурда остро осознавать все крошечные незначительные звуки вокруг: стаккато телефонных гудков за стеной, жужжание и гул принтера, бодрое щебетание звонких лаборанток в коридоре. До чего неуместный саундтрек: здесь должны быть сирены и крики, и ты, говорящий мне, что игра началась, с этой твоей едва заметной предвкушающей улыбкой на лице. Я так сильно стискиваю зубы, что, кажется, еще немного, и сведет челюсть.
— Знаю, — сочувственно говорит Джек. Что именно он там «знает», он предпочитает не уточнять.
— Вообще-то нет, — огрызаюсь я. — Ничего ты не знаешь. — Я резко подрываюсь со стула и принимаюсь мерить шагами кабинет. Даже в разгаре безумного прилива страха-и-шока-и-злости-и-ох-ты-ж-бля, я все еще отчетливо осознаю прохладное облегчение, разливающееся в затылке: это абсолютно никак не связано с тобой.
Джек снова пытается:
— Что ж, на данном этапе мы не знаем, носит ли послание агрессивный характер. Он ведь раньше никогда не пытался тебя ранить — скорее даже наоборот.
— А, ну тогда все в порядке. Раз ты так это преподносишь, чего я вообще парюсь?
— Он самонадеянный мелкий говнюк, — говорит Джек. Он с отвращением смотрит на письмо. — Думает, что он тут все контролирует.
— Если честно, — говорю я, — с моей колокольни я склонен с ним согласиться.
Джек, что неудивительно, предпочитает проигнорировать это замечание.
— Нам на руку, что он так себя ведет, — говорит он, — это показывает, что он зарывается. Если он зарывается, то оступится, а когда он оступится, мы его поймаем.
— Ради всего святого, Джек, — взрываюсь я, — прошу, скажи мне, что у тебя есть хоть какое-то подобие плана, выходящее за рамки «мы ждем, пока он оступится». — Я подхватываю пакет с письмом и снова швыряю его на стол: я понимаю, что веду себя как истеричка, но не могу заставить себя остановиться. — Штемпель местный. Он все еще здесь, в округе!
— Все хорошо, Уилл, — успокаивающе говорит Джек. — Я понимаю, что это выбивает тебя из колеи…
— Понимаешь?
— Да, разумеется. Но мы тебя прикроем. Я тебя прикрою. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.
Я издаю короткий безрадостный смешок:
— Ты уж прости, что я не нахожу твое «обещаю» особо обнадеживающим.
Я не жду, что Джек спустит мне это с рук, но он лишь тяжело вздыхает и снова хлопает меня по плечу — мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не стряхнуть его руку.
— Я прослежу, чтобы тебе выдали оружие, — только и отвечает он.
Я и сам делаю глубокий вдох, изо всех сил стараясь обуздать гнев.
— Ладно, — говорю я наконец. А затем: — Спасибо.
Я знаю, что поступаю не совсем честно, вымещая на Джеке гораздо больше, чем причитающаяся ему доля вины (хотя, если подумать, чья это, блять, была вина, что я вообще встретил Мэттью Брауна, кроме твоей, а тебя здесь явно нет, чтобы отхватить и свою законную порцию).
Раздается стук в дверь, и в кабинет вваливается Сандерсон, а за ним следом плетется Эндрюс. Ну просто дивно.
— Принес тебе результаты дактилоскопии… — начинает он (конечно, ебаный дебил же не может просто сказать «отпечатки пальцев»). Он окидывает взглядом меня, Прайса и Джека, чьи лица застыли в трагических вариациях а-ля «на вентилятор попало говно королевских масштабов», и сдувается на полуслове. — А что тут происходит, ребят? — спрашивает он.
Прайс вводит его в курс дела, пока мы с Джеком бесцельно пялимся по сторонам (он — в окно, я — в потолок), и к концу рассказа я вижу, что Сандерсон изо всех сил старается не ухмыляться.
— Ох, мужик, — говорит он, — мужик, тебе тотальная жопа.
— Довольно, — рявкает Джек. — Сандерсон, если я еще хоть раз услышу, чтобы ты так разговаривал с коллегой и сослуживцем-агентом, ты будешь искать новую работу. — Сандерсон открывает рот, чтобы возразить, но тут же его захлопывает. — Уилл… — Джек колеблется, понимая, что на самом деле не знает, что мне приказать. — Сядь и остынь.
— Сэр, — подает голос Эндрюс, — извините, что перебиваю, но я пришел сказать, что звонила мисс Пернелл. Она ждет в вашем кабинете.
Джек почти незаметно закатывает глаза.
— Ладно, хорошо, — говорит он. — Уилл! — он снова порывисто хлопает меня по плечу и выходит.
По его тону невозможно разобрать, имеет ли он в виду: «Уилл! Мы закончили — вали нахуй!» или же: «Уилл! Сиди на стульчике и накручивай себя, пока я не вернусь!». В итоге я решаю выбрать второе и бунтарски валюсь на стул. Сандерсон с Эндрюсом отступают в угол, едва Джек уходит, и начинают шушукаться вполголоса с серьезными минами. Время от времени они поглядывают в мою сторону, и в какой-то момент я отчетливо слышу от Сандерсона слово «псих».
Мои плечи тут же каменеют.
— А ну иди сюда и скажи это мне в лицо, — резко говорю я.
— А ты успокойся и веди себя хоть немного профессиональнее, а? — отвечает Сандерсон конченным елейным голосом.
— А я возьму и запихну твои результаты идентификации отпечатков пальцев — ой, прости, дактилоскопии — тебе в жопу, а?
Два лаборанта, проходивших мимо, замедляют шаг и с любопытством заглядывают в открытую дверь.
— В использовании корректной терминологии нет ничего плохого, — напыщенно говорит Сандерсон. Он практически выпячивает грудь. — В таких вещах важно быть точным, агент Грэм — без точности люди становятся небрежными. Аккуратность и правильность должны лежать в самой основе всего, что мы делаем.
«Если он начнет зачитывать мне «Верность, Отвагу, Честность», — думаю я, — то помоги мне боженька, я реально сделаю с его злоебаной дактилоскопией нечто такое, что опозорит память Уильяма Гершеля».
— Как гласит девиз… — прет напролом Сандерсон.
— Да-да, давай не надо, Джей Эдгар, — огрызаюсь я (потому что, оглядываясь назад — фу, нет).
— Ты не знаешь, что он собирался сказать, — доносится из угла голос Эндрюса.
Все поворачиваются к нему, и он снова замолкает.
— Да как-то я подозреваю, что вполне знаю, — саркастично отвечаю я.
— Есть одно слово из пяти букв, которое тебе стоит иметь в виду, — радостно гнет свою линию Сандерсон, смакуя момент. — Подозревать — это не то же самое, что…
— «Срать»? — говорю я.
— «Ссать»? — предлагает Прайс.
Сандерсон яростно беззвучно хватает ртом воздух.
— Да нет, я просто шучу, — говорю я. — …Я имел в виду «ебать».
— Слово — «знать», — говорит Сандерсон, сильно багровея лицом. — Что подозревать — это не то же самое, что знать.
— Ну надо же, кто бы мог подумать? — говорит Прайс.
— И не говори, — соглашаюсь я. — Я, походу, болел, когда эту тему проходили в Академии.
— И это говорит наш лектор, — с притворным сожалением добавляет Прайс. — Нучеяправ?
— Пошел в жопу, Грэм, — рычит Сандерсон. — Думаешь, ты тут такой дохера умный.
— Я не думаю, — шиплю я ему в ответ, — я знаю. Так что сделай нам обоим одолжение и съебись нахуй с глаз моих.
В этот момент возвращается Джек, и все тут же замолкают и принимаются изучать пол, как школьники, которых застукал директор. Он прищуривается, поочередно оглядывая каждого из нас.
— Что здесь происходит? — говорит он.
— Ничего, — отвечает Сандерсон. — Сэр.
В качестве уступки Сандерсону за то, что он решил не добавлять: «а еще Грэм угрожал засунуть отпечатки мне в жопу, сэр», я соглашаюсь с тем, что ничего, в общем-то, не происходит.
— Что ж, проследите, чтобы так и оставалось, — говорит Джек, который явно на это не купился, но готов подыграть (по крайней мере, пока не сможет доказать обратное). — Уилл, ты как?
Я делаю глубокий вдох, заставляя себя расслабиться.
— Нормально, — говорю я. — Я в порядке.
— Ну и отлично, — отвечает Джек. — Я знаю, сейчас все выглядит ужасно, но у нас все под контролем.
— Хер там, — бубню я себе под нос.
— Что ты сказал?
— Ничего.
— Ладно… Послушай, я хотел сообщить тебе об этом лично, и я сообщил, — говорит Джек. — Здесь больше делать нечего — езжай давай домой, отдохни. Где ты припарковался?
— Я без машины, — говорю я. — Она в мастерской, стоп-сигнал перегорел.
Каким-то образом эта жалкая незначительная деталь приобретает сокрушительную важность, и я чувствую нелепое желание расплакаться: словно разбитая фара — это символ всей моей уязвимости. Успокаиваться было ошибкой: в ярости мне куда лучше.
— Это не проблема, Уилл, я распоряжусь, чтобы тебя подбросили.
Это сказано из добрых побуждений, но мысль о том, что меня потащит домой какой-нибудь ретивый младший агент — словно какого-то беспомощного, кроткого пенсионера — кажется невыносимой. В воображении я вижу, как сижу, забившись на заднее сиденье машины без номеров, не в силах поддержать бодрый, бессмысленный смол ток, пока агентик конвоирует меня обратно в мой паршивый район, и начинаю мотать головой еще до того, как он заканчивает фразу.
— Нет-нет, все нормально, — говорю я. — Спасибо, Джек, я возьму такси.
(Ясное дело, никакое такси я брать не собираюсь — оно обойдется в ебаное состояние — но Джек с его огромной начальнической зарплатой, очевидно, принимает это как должное).
— Уверен?
— Конечно, тут их полно мимо проезжает.
Я смогу добраться на поезде, точно так же, как приехал. Я доберусь сам. Если я смогу сам попасть домой, значит, я все еще контролирую ситуацию — а это жизненно важно, потому что я знаю: чтобы пережить то, что может быть уготовано впереди, мне придется цепляться за каждую кроху контроля, которую я только смогу вырвать.
— Ну ладно, — говорит Джек. Он одобрительно кивает — я вижу, ему нравится, что я сохраняю независимость (а когда ему не нравится, она перестает называться «независимостью» и превращается, менее благосклонно, в «огульное упрямство»; или, если я его особенно разозлил: «Уилл, ты, безбашенный мелкий мудила, приди уже в себя»).
На этот раз он говорит лишь:
— Если подождешь пару минут, я оформлю бумаги на твое оружие. Сможешь забрать через сорок восемь часов.
Я киваю и благодарю его, но его версия «пары минут» растягивается на двадцать, затем на тридцать, и в конце концов мне надоедает удушливая атмосфера в кабинете, постоянные бегающие взгляды Прайса, полные неловкого сочувствия, и хмурое присутствие Сандерсона (который, вероятно, обдумывает как бы поэффективнее слить Мэттью Брауну инфу). В итоге я решаю, что мне нужно глотнуть воздуха, выхожу на улицу, встаю на тротуаре и начинаю жадно втягивать его полной грудью. Кое-кто из прохожих бросает на меня любопытные взгляды, и мне хочется заорать на них, чтобы они шли нахуй. Их лица кажутся размытыми и зыбкими — любым из них может оказаться Мэттью Браун. Ох блять, ох ты ж сука. «Только не паническая атака, — думаю я, — не смей впадать в паничку. Господи, только не здесь».
— Уилл! — говорит кто-то. — Уилл Грэм!
И я разворачиваюсь на каблуках так резко, будто в меня выстрелили. Будь у меня пистолет, я бы уже выхватил его. Я никого не вижу — у меня что, галлюцинации? О, пожалуйста, только не это.
Господи, нет, это Майкл — какого хера он тут забыл?
— Надеюсь, ты за мной не следишь, — огрызаюсь я. Я говорю это не всерьез, но я настолько на взводе, что фраза звучит куда враждебнее, чем задумывалось. Что неудивительно, он выглядит слегка задетым. А еще я понимаю, как высокомерно это прозвучало со стороны — будто я считаю себя и свою говеную жизнь настолько бесконечно увлекательными, что высокопоставленному доктору больше делать нечего, кроме как таскаться за мной по всему городу в попытках разузнать последние новости.
Повисает неловкая пауза.
— Слушай, извини, — вяло выдавливаю я. — Хочешь верь, хочешь нет, но это задумывалось как шутка.
— Ну, ладно, — медленно отвечает он. По голосу не скажешь, что он поверил.
— Серьезно, — говорю я, — просто не обращай внимания. Денек сегодня выдался… — я машу руками, пытаясь подобрать подходящее прилагательное, которое могло бы адекватно передать монументальную, эпическую ебанутость этого дня, и в конце концов понимаю, что это выше моих сил.
Майкл приподнимает бровь:
— Настолько плохим?
— Хуже.
— Ты в порядке? Уилл? Что случилось?
— Ну… — тяну я. В голове у меня крутятся варианты: 1) «сбежавший убийца написал в ФБР, чтобы объявить о своем намерении выследить меня», и 2) «у меня есть одержимый фанатик, который убивал людей, чтобы произвести на меня впечатление, а теперь он хочет заскочить на огонек», и 3) «если честно, Майкл, я подозреваю, что с сегодняшнего дня мне официально пиздец», и в итоге останавливаюсь на: — Долгая история.
— Могу я чем-то помочь?
— Вряд ли.
Кажется, никто особо ничего не может мне чем-то помочь, так ведь? Даже Джек Кроуфорд со своим федеральным, блять, Бюро. Конечно, наверняка нашлось бы что-то, что смог бы сделать ты, но тебя ведь здесь нет (ублюдок ты).
— Может, выпьем? — предлагает Майкл. — Я знаю одно славное местечко неподалеку. Тебе не обязательно рассказывать мне, что происходит, если не хочешь, но вид у тебя такой, будто тебе не помешало бы расслабиться.
— Я не на машине, — тупо отвечаю я.
— Если это единственное, что тебя сдерживает, то могу тебя заверить, что это совсем не проблема. Я отвезу нас на своей, а потом доставлю тебя в любое место, куда пожелаешь.
Я снова медлю. Полагаю, это не самая плохая идея. Не то чтобы альтернатива — просидеть всю ночь в квартире, перечисляя все способы, которыми Мэттью Браун может в нее вломиться, — была особенно заманчивой.
— Ладно, — говорю я. Я провожу рукой по волосам. Челка падает на глаза и путается в ресницах, я сдуваю ее. Такое чувство, что я понемногу схожу с ума. — Блин, извини, — говорю я ему, видя, что он на меня смотрит. — День просто выдался реально ужасный.
«А это только первый день, — думаю я в отчаянии. — Реально глядя на вещи, дальше будет только хуже».
Я пишу Джеку сообщение, что зайду завтра разобраться с бумагами, а затем покорно плетусь за Майклом к его до нелепости дорогому на вид кабриолету: сплошь сияющий хром и глянцевая красная краска. Мне почти хочется попросить пакет для мусора, чтобы подстелить его, прежде чем прикасаться своим убогим шмотьем к обивке.
— Ну же, идем, Уилл, — бодро говорит он, и мне приходится прикусить язык, чтобы не ляпнуть в ответ какую-нибудь грубость. «Успокойся, — говорю я себе, — остынь, он просто пытается помочь».
Я послушно тянусь к ручке, но на миг цепенею — лишь мелькание в уголке глаза, но в это мгновение я готов поклясться, что вижу тот высокий силуэт из прошлой ночи. Я резко кручу головой — и, конечно же, там никого нет.
«Ты параноик, — думаю я. И следом (совсем некстати): — То, что ты параноик, еще не означает, что за тобой не следят».
— Уилл? — зовет Майкл. Судя по голосу, он прилагает героические усилия, чтобы сохранять терпение.
— Мне показалось… я кого-то увидел, — говорю я. — Там. — Я указываю на лестничный пролет в нескольких футах от машины; боже, я звучу ужасно истерично.
Он изображает (несколько утрировано), как всматривается в пустоту.
— Нет, — говорит он, — по-моему, все чисто.
— Послушай, пожалуйста, не надо со мной как с маленьким, — говорю я (довольно вежливо, учитывая обстоятельства). — Я знаю, как это звучит, но я уверен, что видел кого-то. — Это не совсем правда — я не так уж и уверен — но его манера меня раздражает. Хотя, полагаю, это не его вина: он не знает про последний высер Мэттью Брауна (а о тебе так и подавно не знает).
— Но, Уилл, — говорит он, — как бы там кто-то оказался? Если бы тот человек ушел так быстро, мы бы услышали.
— Не обязательно… — говорю я, но осекаюсь. Может, он прав? Или нет? Блять.
— Ну, если там кто-то и был, — говорит Майкл, — то это тем более повод нам поскорее убираться отсюда.
С логикой тут не поспоришь, так что он обходит машину, открывает пассажирскую дверь и практически заталкивает меня внутрь. Я не произношу ни слова, когда он трогается с места, просто откидываю голову на сиденье и бессмысленно пялюсь в окно. «Пожалуйста, вернись», — думаю я. Я повторяю это снова и снова, как мантру, как символ веры, будто произнеся это достаточное количество раз, я смогу воплотить это в реальность. Магическое мышление. «Прошу, вернись, прошу, вернись, — думаю я. — Прошу, пожалуйста. Ты мне нужен».
