The Shape of Me Will Always be You : [ ты — навсегда моя суть ]

Майкл везет нас (в нарастающем неловком молчании) в один из тех эксклюзивных, элегантно отделанных лаком баров, которым он, по-видимому, отдает предпочтение. Уже довольно поздно, но я с облегчением замечаю, что заведение все еще почти пустое: мысль о том, чтобы оказаться в толпе благовоспитанных гуляк в данный момент, кажется мне попросту невыносимой. Едва мы садимся, у меня звонит телефон. — Извини, — говорю я — это первые слова, что я произнес с тех пор, как сел в машину, — мне очень нужно проверить, кто звонит. Я ожидаю увидеть имя Джека и чувствую легкое головокружение, когда на дисплее вместо этого высвечивается: «номер скрыт». Я тотчас вспоминаю тот безмолвный анонимный звонок среди ночи; я тогда был так уверен, что это ты. Я и сейчас уверен — в какой-то степени. Ничего больше не говоря Майклу, я вскакиваю и чуть не бегу к двери, прежде чем нажать «принять». — Ал-ло, — говорю я настороженно. Тишина. — Слушай, — торопливо шиплю я, — я знаю, что это ты. Почему ты не хочешь со мной говорить? Я не очень-то ожидаю, что человек на том конце провода (ты?) попадется на столь очевидную уловку, и, разумеется, ответа нет. — Почему ты не ответил на мое сообщение? — говорю я. — Зачем вообще было связываться со мной? Уже лучше — хотя все равно тишина. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь. Я стараюсь не умолять. Напряжение сегодняшнего дня сказывается на моем голосе, и буквально на секунду мне кажется, будто я слышу вдох в трубке. Мне так отчаянно хочется произнести твое имя, но я знаю, что нельзя: в глубине души, несмотря на страстное желание верить, я все еще не настолько уверен, чтобы сделать этот шаг, — ведь если это не ты, последствия могут быть ужасными. Боже, это может быть даже Мэттью Браун. Меня накрывает дурнотой от этой мысли — но нет, не может быть, первый звонок поступил, когда он еще был в тюрьме. Я поглядываю на часы. Еще минута — и я повешу трубку. Что ты вообще там делаешь? Ты, наверное, залег на дно, стараешься не попадаться на глаза; наверняка даже тебе было непросто во второй раз так незаметно раствориться в обычном мире? (Даже думая об этом, я знаю: если кто и способен справиться с этой, казалось бы, невыполнимой задачей, так это, конечно, ты). Лицо у тебя слишком приметное — может, ты изменил внешность, сделал пластическую операцию? Может, у тебя есть сообщники, и они тебе помогают. Чийо, возможно, или другие, о которых я даже не знаю. Одному богу известно, как тебе удается вызывать у людей такую преданность. Хотя мне ли не знать ответа на этот вопрос, но я понимаю, что не могу ответить, не совсем. Я просто чувствую это, не понимая почему. Возможно, люди, которые становятся тебе близки, учатся переставать задавать подобные вопросы. Прошло уже три минуты с того срока, который я сам себе установил. Сквозь стеклянные панели на двери я вижу Майкла — он направляется ко мне. Он волнуется, хочет проверить, как я там (а еще он контролирует и проявляет назойливое любопытство, но, думаю, он хочет как лучше). — Слушай, мне пора, — говорю я в тишину и следом, спохватившись (потому что пошло бы все нахуй, почему бы и не озвучить это?), добавляю: — Я скучаю по тебе. — После чего нажимаю отбой.                          

✶ ✶ ✶

                          — Ну так что, — говорит Майкл, когда мы снова садимся, — не хочешь рассказать мне, что стряслось? Сами по себе слова звучат достаточно мягко, но есть что-то в том, как он это произносит, что прямо-таки задевает меня за живое: он напоминает мне директора моей начальной школы, который обвиняюще тычет пальцем в разбитое окно и требует объяснений. «Я полагаю, это ведь твой футбольный мяч, Уильям? Не хочешь рассказать мне, что стряслось?». Сами по себе слова довольно смиренные, но в том, как он это произносит, есть нечто, что действует мне на нервы: это напоминает мне директора моей начальной школы, который укоризненно указывает на разбитое окно и требует объяснений. «Полагаю, это твой футбольный мяч, не так ли, Уильям? Не хочешь рассказать мне, что случилось?» — Да не, не особо, — говорю я. — Я мог бы чем-то помочь. Я фыркаю от смеха, и даже для самого себя звучу слегка истерично. «Господи, — думаю я, — возьми себя уже в руки, блять». — Нет, Майкл, ты абсолютно ничего не можешь сделать. — Я замолкаю. Ай, ладно, хуй с ним, расскажу ему — какой-то реальной причины молчать все равно нет, ничего ж не поменяется. — Тут выяснилось, что Мэттью Браун объявил о своем немедленном намерении меня навестить, — говорю я. — А кроме надежд Джека Кроуфорда на то, что он решит провернуть это, пока я буду торчать в Бюро, — на тех многообещающих следственных соображениях, что он «самонадеянный мелкий говнюк», — похоже, больше никто ничего не может придумать, чтобы его остановить. — Ох, — говорит Майкл и притом звучит ну настолько уныло, что у меня возникает ужасное чувство, будто я сейчас снова начну ржать. — Ох, Уилл, какой ужас. Мне так жаль. — Спасибо, — говорю я. Я награждаю его мрачноватой улыбкой и делаю глоток пива. — А они что же, вообще ничего не предпринимают, чтобы тебя защитить? От этого вопроса мне становится немного совестно. — Вообще предпринимают. Мне возвращают табельное оружие, и Джек выставил охрану у моей квартиры. — Но за тобой никто не ведет наружку? Я едва заметно улыбаюсь его употреблению слова «наружка». Оно звучит так причудливо и старомодно, в духе того, чем занимались бы щеголеватые агенты в фильмах пятидесятых: вовсю вели бы «наружку» в film noir тренчах и костюмах-тройках. — Нет, — говорю я, — такие штуки обходятся невероятно дорого. Хотя не то чтобы я согласился, даже будь это предложено. Как ни паршиво это признавать, я знаю, что мое нежелание рождено смутной, нелепой надеждой на то, что объявишься ты, и я не хочу в этот момент быть окруженным лучшими спецами ФБР. — Вряд ли расходы можно считать достаточным оправданием, — чопорно замечает Майкл. — Только не в такой ситуации. Прямо сейчас за тобой должны следовать люди. Неужели твоего начальника совсем не заботит благополучие его команды? — Заботит, — говорю я в слегка оборонительной манере (потому что, хоть я и сам готов крыть Джека херами хоть до скончания веков, мне немного претит, когда это делает Майкл). — Он постоянно подчеркивает, что мы должны работать сообща и прикрывать друг другу спины. Ну знаешь: «сила в единстве» — лаборанты за это вообще прозвали его Юнион Джеком. Майкл приподнимает брови и смотрит на меня с вежливым недоумением. Ах да, он же британец, верно? О господи, походу, теперь он думает, что я расист. Возникает слегка неловкая пауза, затем Майкл мягко хлопает меня по руке, словно я запутавшийся и прихворавший пожилой родственник (что, вероятно, уместно, потому что именно так я начинаю себя чувствовать). — Что ж, — говорит он, — я понимаю, что ты имеешь в виду, когда говоришь, что я ничем не могу помочь — и, к сожалению, я склонен с тобой согласиться, — но если что-то случится, ну, ты знаешь, где меня найти. Если бы тебе, к примеру, понадобилось где-то переждать… — Он не заканчивает фразу, оставляя ее многозначительно висеть в воздухе, и бросает на меня красноречивый взгляд. — Спасибо, но необходимости в этом нет, — быстро говорю я (потому что серьезно — да ни в жизнь). — Это крайне любезное предложение, но я вообще-то в относительной безопасности у себя в квартире, раз под окнами агенты. Даже произнося это, я задаюсь вопросом, насколько это правда. В конце концов, здание же не какое-то изолированное пространство: там живут еще около тридцати других арендаторов, люди постоянно входят и выходят. Любой из них может оказаться Мэттью Брауном, спрятавшимся под формой Фед-экс или комбинезоном сантехника, и никто ничего не заподозрит, пока Прайс с Зеллером не явятся, чтобы опознать мой изуродованный труп (без сомнения, над ним все еще будет корчиться Мэттью Браун, делая самодовольные селфи, чтобы позже на них передернуть). — Что ж, имей в виду, — властно говорит Майкл, и я отвечаю, что буду иметь (не буду). Тем не менее, это на самом деле правда очень мило с его стороны — хоть и несколько наивно, потому что реальность такова: заполучить меня в качестве сожителя означает потенциальную перспективу того, что заявится Мэттью Браун и нас станет трое. Или даже ты, и получится самый неловкий в мире квартет. Хотя это может быть и неправдой: вы с Майклом, вероятно, спелись бы не разлей вода. Вы могли бы вести долгие напыщенные беседы об опере и дегустации вин, пока мы с Мэттью Брауном напивались бы дешевым пивом и начинали возиться на диване, как медвежата, споря о том, за какую бейсбольную команду лучше болеть. «О господи, — думаю я, — завались». Я схожу с ума, точно схожу, у меня такое чувство, что мой мозг в огне (снова). Я выпиваю еще стакан, но после перехожу на колу, потому что я и так уже балансирую на грани срыва и больше не могу позволить себе роскошь притупленных рефлексов. — Тебе не стоит ее пить, Уилл, — говорит Майкл; он буквально накрывает ладонью мой стакан. — От кофеина ты будешь тревожиться лишь сильнее. — Да? — говорю я. — А от шпината ты будешь сильным, а, а… — Хм, а какие еще modus ponens я вообще знаю? Бля, лучше бы я не начинал. — …А от Крисс Кросс будешь «прыгай, прыгай», — наконец добавляю я. — А сейчас мне вообще плевать. Я честно понятия не имею, что вообще несу: какая-то часть меня в ужасе наблюдает за этим диалогом, машет руками и кричит: «нет, нет, заткнись, ты, ебаный идиот! А еще обнови свои познания в поп-культуре, ты звучишь как унылый старик». Поразмыслив, я решаю последовать ее совету. — Пожалуйста, не указывай мне, что делать, — произношу я вместо этого. Мой тон звучит невероятно напыщенно, и втайне я даже немного доволен собой за то, что мне удалось такое выдать. Майкл вздыхает. — Я просто пытаюсь помочь, Уилл, — говорит он. О боже, теперь я чувствую себя мудаком (напыщенным мудаком… господи). У него всегда есть эта непогрешимая способность заставлять меня сомневаться в собственных реакциях. Я опускаю глаза и смотрю на очертания своего мобильника сквозь куртку, безнадежно желая, чтобы он зазвонил. — Если не возражаешь, я хотел спросить, — продолжает Майкл, будто последних нескольких минут и не было (что, учитывая обстоятельства, вероятно, к лучшему). — Как ты вообще впервые столкнулся с этим Мэттью Брауном? Я поднимаю взгляд и задумчиво смотрю на него. «Да ладно, — думаю я, — быть не может. Не верю, что ты об этом не знаешь». Как он может обладать виртуальной ментальной картотекой каждой моей статьи, которую я когда-либо публиковал (включая ту злополучную о скелетированных личинках насекомых, которую даже я сам пытался забыть), и не знать об этом? Или это типа тест, проверка того, насколько честным я готов быть с ним, когда меня припрут к стенке? Или он просто хочет дать мне возможность выдать свою версию произошедшего? Или он и вправду не знает? (Но как он может не знать?). Это кажется вопросом с подвохом… или я просто слишком чувствителен и подозрителен? Он вежливо покашливает, и я понимаю, что молчу уже довольно долго. — Типа… — говорю я. — Ну. — Я чувствую внезапный прилив изнеможения и в итоге решаю вообще уклониться от ответа, ограничившись лишь: — Это очень долгая история. — Я никуда не тороплюсь, — говорит он. — Прости, — отвечаю я резко (нихрена мне не жаль), — но… — …Но ты не хочешь об этом говорить, — он вздыхает. — Знаешь, ты постоянно так говоришь, Уилл. Ты говоришь так очень часто. Я правда хотел бы, чтобы ты чувствовал, что можешь мне доверять. — У меня проблемы с доверием, — говорю я. Я пытаюсь звучать непринужденно и легко, но промахиваюсь на милю: я просто звучу трагично и смиренно (а еще невероятно параноидально; воспоминания о культе Судного дня непрошенно лезут в голову… может, стоит попробовать завербовать его в качестве первого адепта). — Да, у тебя определенно есть такая склонность, — отвечает он, и я снова начинаю раздражаться. Он что, думает, будто я обязан ему объяснениями? — Не без веской причины, — говорю я оборонительно. — Я уверен, твои причины веские, Уилл. Я просто хотел бы, чтобы ты чувствовал, что можешь ими со мной поделиться. Господи, так мы снова вернулись к этой теме: если этот разговор сделает еще один круг, он будет похож на ебливый олимпийский логотип. — Слушай… — говорю я, а затем замолкаю, потому что до меня с опозданием доходит, что я совершенно не представляю, что именно хочу, чтобы он услышал. Майкл выжидающе смотрит на меня, и я лениво гадаю, что бы он сделал, если бы я просто перешел к делу и сказал: «слушай… а че б тебе просто не отъебаться?». Разумеется, я этого не говорю. Вместо этого я просто неловко ерзаю на месте: наверное, я выгляжу так, будто у меня газы. О господи, чего я просто не поехал сразу домой, когда была возможность? Даже сидение всю ночь напролет за планированием грядущего Апокалипсиса имени Мэттью Брауна не могло быть хуже, чем этот учтивый контролируемый допрос. На самом деле, явись Мэттью Браун прямо сейчас, я бы, наверное, ему обрадовался. «Давай же, мелкий уебок, — думаю я, — ты пытался вызволить меня из лечебницы, так что меньшее, что ты можешь сделать, — это вызволить меня отсюда». — Кажется, ты снова ушел в свои мысли, — говорит Майкл, и я понимаю, что абсолютно не имею представления, как долго просидел, пялясь в столешницу и ведя в голове плаксивый воображаемый диалог с Мэттью Брауном. В любом случае он не ошибается: я погружаюсь в мысли так глубоко, что иногда с трудом выныриваю обратно. Мне нужен клубок нити, как у Тесея с Минотавром — за тем исключением, что он неизбежно всегда приводил бы обратно к тебе. — Я в норме, — отвечаю я, что является таким чудовищным, колоссальным враньем, что Майкл просто приподнимает брови. В пизду — спрячусь за Пятой поправкой. — Я к бару, — говорю я немного отчаянно, — тебе что-нибудь взять? Он чуть хмурится, несомненно, раздраженный тем, что эта очевидная увертка — чистой воды пиздеж. — Спасибо, — говорит он в конце концов, — я выпью еще бокал «Мурведра». — Без проблем, — отвечаю я и припускаю прочь так быстро, что едва не спотыкаюсь о соседний столик и не ломаю к ебеной матери шею. Бармен лощеный и ухоженный, как манекен в витрине, и я не могу отделаться от ощущения, что он с неприязнью разглядывает мою помятую одежду и слегка безумное выражение лица, спрашивая себя, каким хером такому бомжу, как я, удалось напиздеть вышибалам и проскользнуть в его безупречное заведение. Я уже благополучно забыл название вина, которое просил Майкл, но совершенно не могу заставить себя вернуться и уточнить, так что в итоге провожу несколько мучительных минут, жестикулируя перед барменом и твердя: «оно начинается на 'М'!» все более напряженным тоном, пока он снова и снова полирует один и тот же бокал хрустящей белоснежной салфеткой, приговаривая: — «Мерло»? «Мальбек»? «Монтепульчано»? — словно какая-то Степфордская винная жена. Ломаюсь я в итоге раньше него и в конце концов я просто беру «Зинфандель», потому что кому вообще не похуй? — А, возможно, сэр имел в виду «Мурведр»? — торжествующе произносит бармен, протягивая мне сдачу, так что я устраиваю целое представление, роняя единственный цент в банку для чаевых. Майкл с благодарностью принимает напиток, когда я возвращаюсь, — если честно, он прям переигрывает, будто я преподнес ему Святой Грааль, а не бокал не того вина — но если вкус совсем не тот, что он ожидал, он слишком вежлив, чтобы упоминать об этом. Вместо этого он запускает весь этот ритуал Винного Зануды: болтает вино в бокале, принюхивается, а затем, наконец, изящно прихлебывает и причмокивает губами («как шимпанзе», — злобно думаю я и тут же чувствую укол вины). На самом деле он, что для него довольно нехарактерно, опрокидывает один бокал за другим. Хотя он и не пьян, речь у него определенно становится витиеватой и бессвязной, и я решаю, что моя бомбическая новость про Мэттью Брауна, видимо, выбила его из колеи сильнее, чем я думал. — Ты в порядке? — спрашиваю я в конце концов. Он кивает, но не вдается в подробности. Молчание начинает растягиваться и становиться неловким, и я подхватываю одну из своих пустых бутылок и занимаю себя тем, что отклеиваю этикетку, стараясь поддеть каждый кусочек, не разорвав его. — Ты выглядишь очень притягательно, когда делаешь это, — внезапно говорит Майкл, и я со смущением осознаю, что он все это время наблюдал за мной. — Нахмуренный и практически розовощекий от сосредоточенности. Как на картине Кассатт с молодой женщиной, шьющей в саду. Я рассеянно улыбаюсь — потому что, мать его, на это-то мне что отвечать? — и дергаю за следующую полоску этикетки, которая тут же рвется. Блять. Я отставляю ее и раздумываю, как бы вежливо смыться. — Знаешь, Уилл, — он пристально смотрит на меня, улыбаясь с какой-то пугающей интенсивностью, — ты в самом деле очень привлекательный мужчина. Ох блять, ебанешься, сейчас начнется. — Послушай, Майкл… — начинаю я. — Нет, не надо, — перебивает он, слегка касаясь пальцем моей нижней губы. — Не говори мне «нет». Ты всегда говоришь «нет», правда? Я могу быть невероятно хорош для тебя, Уилл. Я столько всего могу тебе предложить. Показать. Сделать для тебя. Я бы позаботился о тебе… Я мог бы подарить тебе такое блаженство — просто дай себе попробовать. — Он убирает руку от моих губ, чтобы запустить ее в кудри на моем затылке, и я инстинктивно отшатываюсь. Его лицо тут же каменеет. — Прости, — говорю я, — слушай, дело не в тебе. — (О господи, как это по-идиотски убого звучит — и, если честно, дело именно в нем). Я пытаюсь снова: — Майкл, я считаю тебя замечательным, и мне было очень приятно познакомиться с тобой, но это… это просто… прости, но я не могу. У нас ничего не выйдет. — Все совершенно в порядке, — отвечает он, но его голос звучит натянуто и напряженно. Ну блять. — Прости, — повторяю я снова, будто повторение может что-то изменить. Он вздыхает, глядя на меня. — Ты выглядишь уставшим, — только и говорит он в ответ. — Пожалуй, это самый подходящий момент, чтобы завершить вечер. Пойдем, я отвезу тебя домой. Мы молча идем к пустой парковке. «С ним все будет в порядке, — убеждаю я себя, — через сутки он уже подцепит кого-нибудь другого, а я вернусь к пожизненному одинокому пьянству, троллингу на «TattleCrime» и грустной дрочке на серийного убийцу». Понятия не имею, правда это или нет — и он уж точно не выглядит «в порядке» — но почему-то на собственном убожестве мне всегда было проще зацикливаться, чем на чужом. Мы доходим до его машины, и я неловко топчусь перед ней: перспектива растягивать это на все то время, что потребуется, чтобы довезти меня до дома, кажется ну просто невыносимой. — Слушай, здорово, что ты предложил, — говорю я, — но правда, нет нужды меня подвозить. Тебе совсем не по пути — мое захолустье всем не по пути, если только ты не торговец крэком и не хочешь разжиться крадеными колпаками для колес. «О господи, заткнись, — думаю я про себя, — ты делаешь только хуже». — Откуда тебе знать, по пути мне или нет? — он одаряет меня вежливой пустой улыбкой. — Ты ведь не знаешь, где я живу. — Честно, — говорю я почти отчаянно. — Я спокойно возьму такси. Если Джек на это купился, то, надеюсь, и он купится. Наступает пауза, пока он сверлит меня взглядом, и я уже готовлюсь к неизбежному «нет-нет, я настаиваю», но в итоге он просто хмурится и кивает. — Вот что, Уилл, — говорит он. — Я вижу, ты хочешь уйти, так что не стану тебя больше задерживать. Однако у меня в машине есть для тебя небольшой подарок. — (В этот момент, я уверен, у меня от ужаса отвисает челюсть). — И я хотел бы вручить его тебе перед уходом. Не волнуйся, это просто знак внимания. Он вежливо огибает меня, чтобы открыть дверь и порыться в бардачке, и я понимаю: то затяжное чувство вины, которое я испытывал за то, что не объяснился с ним раньше, наказывается сейчас в десятикратном размере тем, насколько все это, блять, ужасно и неловко. Он достает то, что искал, затем выпрямляется и заводит руки за спину, почти кокетливо, и у меня возникает сюрреалистическая картина, будто он просит меня угадать, в какой руке подарок, как ребенок. — Я очень надеюсь, что после этого мы сможем остаться друзьями, — говорит он. Голос его размерен и учтив, но он стоит слишком близко, нависая надо мной, вторгаясь в мое личное пространство. Я делаю шаг назад, но он двигается следом, прижимая меня к боку машины. И задумчиво смотрит на меня. — Прости, Уилл, мне правда жаль, — говорит он. — Я в самом деле не ожидал, что до этого дойдет. Но знаешь, ты ведь не оставляешь мне особого выбора, верно? Я открываю рот, чтобы закричать, но он уже бросается ко мне — он пиздец какой быстрый, как такое вообще возможно? Он сжимает мое горло и прижимает тряпку к лицу, потом внезапно он исчезает, и все замирает; не остается ничего, кроме смятения, страха и пульсирующего эха в виске. А затем не остается вообще ничего, кроме черноты.