12.
26 июня 2026 г., 18:00
Мне совершенно не хочется открывать глаза, потому что я знаю: все, что я увижу, будет омерзительным — и как только я очнусь, откладывать дальше будет некуда, и любой кошмар, что мне уготован, начнется по-настоящему. Но тело рвется в движение, вытягивая меня обратно в сознание, и нет сомнений, что слепое блуждание во тьме само по себе станет невыносимым уже очень скоро. Я осознаю, что прислонен к изголовью кровати: руки лежат на коленях, а ноги вытянуты вперед. Я полностью одет, но одежда кажется колючей и тесной, будто она мне мала. Рубашка на спине мокрая от пота и липнет к коже. Когда я наконец приоткрываю один глаз, то сразу вижу Майкла, стоящего передо мной и покачивающего в руке бокал с чем-то похожим на бренди.
— Спящая красавица, — говорит он. Он поднимает бокал в мою сторону в безумной попытке провозгласить тост. — С возвращением.
Я пытаюсь заговорить, но издаю лишь подобие стона. Желудок сводит от страха. Что за херню он мне дал?
— Хлороформ, — произносит он с сожалением. (Я что, сказал это вслух?). — Прошу прощения — это малость пошло, с чем ты, уверен, согласишься, но порой старые методы — самые оперативные; к тому же они хранят определенное винтажное очарование.
Что он, блять, несет? Голову словно сжимают тиски, а под ребрами пульсирует маслянистая дымка тошноты. По лицу стекает капля пота, я неуклюже пытаюсь ее вытереть, прежде чем осознаю, что запястья скованы наручниками. Все это не имеет никакого смысла, и я в замешательстве уставляюсь на свои руки, будто это чужеродные предметы, которые мне не принадлежат. Майкл с явным удовольствием наблюдает за моими жалкими попытками.
— Если тебя вырвет, — говорит он, — у кровати стоит ведро.
Мысль о том, что я буду блевать прямо у него на глазах, кажется невыносимо унизительной. Хотя какая, впрочем, разница в столь отчаянном положении? Это неважно, почему меня это так заботит? О боже. Я делаю несколько глубоких вдохов, стараюсь побороть панику и сохранить контроль — так, как ты меня когда-то учил. Меня зовут Уилл Грэм, я в Балтиморе, сейчас около полуночи. Я выберусь из этой ситуации (я выберусь), и для этого мне нужно быть в состоянии соображать.
Я пытаюсь заземлиться, осмотреться по сторонам. «Найти точку выхода, — твержу я про себя, — оценить обстановку». Где-то на фоне тихо играет классическая музыка, в камине у изножья кровати пляшет пламя. Комната оформлена в темных, насыщенных тонах — выглядит дорогой и роскошной: позолоченные рамы, штофные занавески и искусно выполненная репродукция «Поцелуя» Родена на постаменте у камина. Еще и свечи — господи боже. Гротескная пародия на ухаживание. У него было время, чтобы вот так меня тут разложить, значит, он уверен, что ему не помешают. Я делаю вывод, что мы у него дома. Это осознание, хоть и неоспоримо банальное, все же дает мне слабый прилив уверенности. Я могу думать, я могу рассуждать логически. Если я все еще способен на это, значит, смогу выбраться.
Он осторожно садится рядом со мной на край кровати и проводит рукой по моим волосам; я дергаю головой, и он досадливо цокает языком.
— Не надо так, Уилл, — говорит он.
— А чего ты ожидал? — пытаюсь прошипеть я, но рот у меня все еще онемевший и непослушный после хлороформа, и слова наваливаются друг на друга, невнятные и вязкие.
— Ты, знаешь ли, испытываешь мое терпение, — продолжает Майкл, будто я и не говорил ничего. — Этот твой образ краснеющей застенчивой девицы поначалу был невероятно очарователен, признаю, но подобные вещи приедаются ужасно быстро. — Он и впрямь звучит искренне обиженным. Он снова принимается гладить меня по волосам, но на этот раз я стискиваю зубы и позволяю ему. Пусть думает, что я сдался: если я не буду сопротивляться, он начнет зеркалить меня и подсознательно тоже расслабится, а если он расслабится, то потеряет бдительность. «К шести утра, — безмолвно обещаю я ему, — я засуну тебя, суку, в мешок для трупов».
— Серьезно, Уилл, — продолжает он самым обычным разговорным тоном, ебучий психопат, — ты дразнил меня просто невыносимо. Как долго, по-твоему, я должен был терпеть? Сначала ты раздвигаешь ноги перед Ганнибалом Лектером, а потом полагаешь, что можешь постоянно динамить меня?
Я вздрагиваю от этих слов, и он, должно быть, замечает шок на моем лице, потому что начинает смеяться.
— Ну да, разумеется. Ты думал, я про него не знаю?
— Я не… мы никогда…
Он лишь улыбается и тыкает меня в щеку указательным пальцем, сопровождая каждое дальнейшее слово очередным злобным тычком:
— Я. Тебе. Не. Верю.
Я ничего не говорю. Я не собираюсь обсуждать тебя с ним.
— Я знаю о тебе ужасно много, Уилл, — продолжает он. И прищуривается. — Гораздо, гораздо больше, чем ты думаешь. Я довольно долго ждал. Я человек пусть и терпеливый, но, боюсь, не особо привык к тому, что мне отказывают в получении именно того, чего я желаю. Знаешь, как это бесит, когда кто-то ведет себя не так, как ты от него ожидаешь, не так, как ему следует? Конечно, знаешь, — продолжает он, не дожидаясь ответа, — ты ведь и сам очень своевольный, да? Постоянно уилливаешь, — он усмехается, будто это самая смешная хуйня, которую кто-либо когда-либо произносил.
«Забудь про шесть утра, — думаю я, пересматривая свое прежнее обещание, — отъедешь не позже пяти».
— Я ценю контроль и власть во всем, — спокойно добавляет Майкл. Его голос совершенно ровный, словно мы два обычных парня на прогулке и просто сидим в баре, потягивая пиво. — И признаюсь, мысль о том, чтобы применить их к тебе, кажется мне почти невыносимо притягательной. Но раз уж ты отказываешься предложить сам… тогда мне придется просто взять желаемое. Ты вряд ли можешь сказать, что я не давал тебе достаточно возможностей согласиться по доброй воле.
Я чувствую, как в горле закипает крик, дикий и смертоносный, и мне требуется каждая крупица самообладания, которую я только могу наскрести, чтобы проглотить его обратно. Если закричу сейчас, боюсь, уже не смогу остановиться. Как я мог не разглядеть этого в нем? Господи, как я мог не понимать.
— Мой дорогой Уилл, — говорит он. — Ты выглядишь ужасно взволнованным. Будь хорошим мальчиком и послушай меня — я расскажу тебе, что будет дальше. Сегодня ты останешься здесь как мой гость. За это время я воспользуюсь твоим прекрасным телом — и не один раз — и, хотя ты этого не заслуживаешь, я буду крайне добр к тебе и позабочусь о том, чтобы ты получил удовольствие. К утру на моей постели останутся множество образцов ДНК, свидетельствующих о твоем удовольствии. Уверен, ты знаешь о мужской физиологии не меньше моего, а потому понимаешь, что я смогу довести тебя до оргазма, хочешь ты того или нет. Затем ты оденешься и пойдешь домой — и никому не проболтаешься о том, что случилось. А если же расскажешь, я с глубоким прискорбием сообщу полиции, что ты возводишь на меня ужасную напраслину, и заявлю, что мы встречаемся уже какое-то время и ты пришел сюда по доброй воле. Я скажу им, что у нас был секс по обоюдному согласию и что ты сам попросил меня надеть на тебя наручники. Я сошлюсь на судебно-медицинские доказательства твоего крайнего наслаждения, подтверждающие, что в тот момент у тебя не было никаких жалоб. Я могу даже намекнуть, что ты уже как-то угрожал шантажировать меня, сфабриковав обвинение в изнасиловании, и как мне прискорбно, что ты оказался настолько не в себе, раз в самом деле пошел на такой шаг. Я опишу свое смущение и досаду от того, что позволил твоему очарованию отвлечь и обмануть меня, помешав разглядеть твою истинную натуру — и я буду чрезвычайно убедителен. Ты, конечно, можешь попытаться дать этому делу ход, но все будут отговаривать тебя и напоминать, что затея это крайне неразумная. Потому что в суде, когда на одну чашу весов ляжет слово уважаемого доктора медицины без судимостей, а на другую — ну — твое…
Я в ответ сверлю его взглядом, онемевший и ничего не понимающий. Чувствую, как распахиваются глаза.
— А теперь скажи мне, Уилл, тебе что-нибудь непонятно?
— Нет, — осторожно говорю я. — Нет, все предельно ясно.
— Превосходно, — говорит он. — Значит, мы договорились.
Если я собираюсь действовать, то нужно торопиться. Хотя голова понемногу проясняется, действие хлороформа еще не прошло окончательно. Блять, мне нужно быть куда более собранным, если я хочу отбиться. Нужно больше времени.
Он придвигается ко мне и расстегивает верхнюю пуговицу моей рубашки, и я отстраняюсь.
— Не сейчас, пожалуйста, — говорю я. Делаю несколько вдохов, намеренно заставляя их звучать прерывисто. — Меня все еще может вырвать.
Он задумчиво смотрит на меня, но затем просто кивает. Покупается — вот ебаная идиотина.
— Водички? — говорит он.
— Пожалуйста.
Он открывает дверь en suite: раздается звук льющейся воды, и я пользуюсь его отсутствием, чтобы яростно выдернуть руку из наручника. Боль пронзает ладонь так, что я на мгновение пугаюсь, что сейчас отключусь. Делаю еще несколько глубоких вдохов, представляю тебя, представляю, что бы ты с ним сотворил, будь ты здесь. «Останься со мной, — отчаянно думаю я, — не уходи, пожалуйста, ты мне нужен». Не проходит и минуты, как он возвращается и подносит к моим губам стакан. По подбородку стекают несколько капель, и он — почти нежно — вытирает их большим пальцем.
— Знаешь, ты и правда выглядишь ужасно бледным, — говорит он. — Быть может, я дал тебе слишком большую дозу. — Он раздраженно вздыхает: моя тошнота доставляет ему неудобства. Положив ладонь мне на лоб, он хмурится, почувствовав, какая кожа липкая. Он думает, будто я взмок из-за хлороформа — он еще не знает, что на самом деле это из-за боли в большом пальце.
Он отстраняется, но оставляет ладонь на моем плече, пристально разглядывая меня на расстоянии вытянутой руки, прищурившись.
— Пожалуй, еще несколько минут, — говорит он.
— Со сколькими людьми ты это проделал? — спрашиваю я его, хотя не уверен, что смогу вынести ответ.
— О, на самом деле их было не так уж и много, — бросает он рассеянно, будто мы обсуждаем какой-то пустяковый проступок: количество штрафов за превышение скорости, которые он наполучал.
— Потому что тебе нравится — нет, тебе необходим контроль, — говорю я. — Так ты утверждаешь свою власть над людьми, показываешь им, что никто не имеет права говорить тебе «нет». И большинство не говорит. Так что те немногие, кто решается, должны усвоить свое место, потому что ты не терпишь никакой угрозы своей самооценке, правильно? Ты считаешь, что это оправдывает твои действия, так ты даешь себе «разрешение».
— Ты что, вздумал составлять мой профиль, Уилл? Едва ли сейчас подходящее время. — Он хмурится и делает шаг ко мне; он считает, что я проявляю непокорность. — Знаешь, вот если ты что-то и умеешь, так это трепать языком. Думаю, а проверю-ка я, нельзя ли найти твоему язычку применение получше.
Я игнорирую его.
— Ты совершаешь чудовищное насилие, используя секс как оружие.
— Полагаю, можно выразиться и так, — отвечает он. — Если тебе очень хочется.
Он и правда выглядит позабавленным.
— Отлично, — говорю я. А затем резко откидываю голову назад и с размаху впечатываю ее ему в лицо. Он взвывает и отшатывается от меня, хватаясь за нос, а я вскакиваю на ноги, слегка покачиваясь, и со всей силы бью его неповрежденной рукой в живот. Он начинает ползти по полу, затем перекатывается на спину, хватая ртом воздух и скуля. Из носа у него хлещет кровь, и даже отсюда я вижу, что сломал его.
Он тупо таращится на меня, моргая и шевеля губами.
— Ты выбрался из наручников, — выдавливает он наконец.
— Конечно, сука, я выбрался из наручников.
Он издает полусмешок, больше похожий на всхлип.
— Не такой уж ты хрупкий, каким кажешься, да?
— Не такой, — говорю я ему. — Хотя ты не первый, кто совершил эту ошибку. — Я смотрю на него с отвращением, представляя тех неизвестных других, на которых он охотился. — Тварь ты законченная.
А затем я хватаю скульптуру Родена и, ни секунды не колеблясь, бью его по голове.
