13.
26 июня 2026 г., 18:00
Я не помню, как добрался до дома, хотя, очевидно, как-то все-таки дополз, раз уж теперь сижу, ссутулившись за кухонным столом, судорожно сжимая в руке ключи мертвой хваткой. Левый большой палец у меня вывихнут — я выскользнул из наручников. Да уж… пожалуй, стоит что-то с ним сделать, да? Механически я нащупываю пястную кость и вправляю фалангу на место, а потом изолентой приматываю палец к указательному. Вправляя его, я ощущаю удивительно мало боли и понимаю, что нахожусь в состоянии диссоциации. Наручники все еще болтаются на запястье, так что я достаю скрепку и кое-как вскрываю замок.
На мне почти нет крови, и это странно — я ожидал, что ее будет куда больше. Тем не менее я сбрасываю с себя все, что на мне надето, и швыряю одежду в мусорное ведро. Никогда больше не хочу ощущать эту ткань на коже.
Теперь мне холодно. Я забираюсь в душ, выкручиваю вентиль до предела и встаю под обжигающие струи. Лоб у меня разбитый и опух, и завтра, я знаю, боль станет невыносимой. Но сейчас я не чувствую ничего.
После душа я натягиваю старые джинсы и свитер — их возраст и мешковатость успокаивают — и наливаю себе стакан скотча, который опрокидываю залпом. Виски дымный и терпкий, немного обжигает горло при глотке. Хороший алкоголь. Я наливаю себе второй раз, уже побольше. Я слишком измотан, чтобы бодрствовать, но слишком потрясен, чтобы уснуть, и я взвинчен, удручен, безнадежен и безжизнен… и прямо сейчас кажется, что все уже никогда не будет в порядке. И мне плевать.
В конце концов я приношу из спальни одеяло и забиваюсь в кресло. Спустя какое-то время снова ворочаюсь, натягивая одеяло на голову и кутаясь в него, словно в импровизированный кокон. Я закрываю глаза. Куда мне отправиться? Я сосредоточенно представляю тебя, представляю, как ты входишь в комнату. На тебе нет привычного вычурного наряда, твоя одежда проще и чем-то напоминает траурную: иссиня-черный костюм и темно-синяя рубашка. Ты издаешь сокрушенный вздох, окинув взглядом мой вид: синяки, стремительно распухающую руку, лихорадочный блеск глаз на бледном лице.
— Ты ранен, — говоришь ты.
— Не особо, — отвечаю я. — Ты бы видел другого парня.
— Кто-то сделал это с тобой?
— Технически это ранения от самообороны.
— Понимаю. — Ага. Наверняка понимаешь. — И от кого же ты защищался?
— От маньяка, — говорю я. — Еще одного. Я их, кажется, притягиваю.
Я начинаю хохотать, хотя в этом нет ничего смешного. Я понимаю, что все еще нахожусь в состоянии шока. Возможно, я пребываю в шоке с нашей первой встречи, и оно стало настолько привычным, что я не могу с уверенностью заметить разницу.
Ты садишься во второе кресло, вытянув перед собой длинные ноги.
— Как ты себя чувствовал, напав на него? — спрашиваешь ты.
— Я чувствовал себя хорошо. — И это правда — мне было хорошо. — Он заслужил. Это было справедливо.
— Это ощущалось как праведный поступок?
— Да. — Господи, это безумие, мне кажется, я схожу с ума. — Почему я вообще с тобой разговариваю? — спрашиваю я в отчаянии. — Тебя здесь нет. Ты ненастоящий.
— Прямо сейчас, в это мгновение, я реален для тебя, что делает меня субъективно истинным. Точно так же, как Эбигейл была реальна для тебя в Италии. Возможное, сущее и необходимое образуют единство в рамках человеческого восприятия и чувственности. Ты конструируешь меня, потому что нуждаешься в этом.
Я делаю еще один большой глоток виски. Руки дрожат, и я не знаю, как заставить их перестать.
— Я виню в этом тебя, — наконец говорю я.
— Почему ты винишь меня, Уилл? — в твоем голосе нет ни гнева, ни желания защититься, только любопытство. Тебе искренне хочется знать.
— Я бы ни за что не подпустил его к себе. Не подпустил бы, будь ты все еще здесь.
— Ты использовал его как замену мне?
— Да. Нет… Не знаю. Возможно.
— Каким образом? Что именно в нем тебя привлекло?
— Он проявлял ко мне интерес. — Боже, как жалко я звучу.
— Все мы жаждем чувствовать себя нужными, желанными… ощущать, что кто-то по нам тоскует. Быть средоточием чьего-то почтения и интереса — очень сильное чувство. Люди имеют глубинную психологическую потребность кому-то принадлежать.
— Он казался таким нормальным. Ну по крайней мере относительно — по-моему, это ты перенастроил мое понимание того, что считать «нормой».
— Ты доверял ему?
— Да, доверял. В какой-то степени. По крайней мере я верил, что он не выкинет ничего подобного.
— И все же он предал твое доверие самым худшим из возможных способов.
— Может, и не самым худшим, — говорю я. — В этом плане победа все еще за тобой.
— Ты правда так считаешь?
Я делаю еще один глоток виски.
— Нет, — отвечаю я. — На самом деле нет.
— Но ты был мне равен, всегда. Я не желал уничтожить или принизить тебя — напротив, я хотел возвысить тебя. Возвеличить. Увидеть, как ты становишься тем, кем ты способен стать. Я подарил тебе свободу. Когда что-то любишь — отпускаешь.
— И теперь тебя здесь нет.
— Пока. Но что-то всегда будет удерживать меня рядом с тобой, даже если мы не вместе.
У меня возникает внезапное, беспомощное ощущение, что я сейчас расплачусь. Господи, я же не стану реветь? Я яростно моргаю, сдерживая предательское жжение в глазах.
— Я не знаю, где ты, — говорю я вместо этого. — Я даже не знаю, жив ли ты вообще. Я думаю о тебе, я вижу тебя во снах, я ношу тебя в себе двадцать четыре, блять, часа в сутки, и это меня душит.
Я вдруг вспоминаю Флоренцию: «мы срослись», — сказал я тебе. — «Мне любопытно, выживет ли кто-то из нас после разделения». Я швыряю пустой стакан через всю комнату туда, где, как я воображаю, сидишь ты. Он летит по воздуху и разлетается вдребезги о стену, и есть нечто почти совершенное в том, как он взрывается сотней осколков, каждый из которых ловит отблеск света.
Ты тоже провожаешь его взглядом.
— Он больше не соберется воедино, — говоришь ты.
— Пошел ты нахуй, — отвечаю я. — Это твоя вина, это все твоя вина. Я больше не могу, я не могу так жить. — Мой голос становится громче, в нем звучит безысходное горе. — Я не хочу этого! Я не хочу тебя. — Произнесение этого вслух должно было бы принести облегчение, должно было бы освободить. Почему же я этого не чувствую? Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мне нужно пережить это «разделение» — здесь, в реальном мире. Я знаю, что мне нужно сделать.
— С меня хватит, Ганнибал, — тихо говорю я. — Я тебя отпускаю. Я не хочу, чтобы ты был здесь. Не хочу с тобой разговаривать, не хочу тебя помнить. Я не хочу больше никогда о тебе думать.
— Уилл, — слышу я твой голос. И все, только мое имя. Затем я слышу, как отодвигается стул. Ты делаешь несколько шагов ко мне и замираешь, словно хочешь сказать что-то еще. Но ты молчишь.
Я закрываю лицо руками. Я знаю, что ты уходишь, ты отворачиваешься и идешь прочь, и, несмотря ни на что, я все равно не хочу смотреть тебе вслед.
— Вернись, вернись, — шепчу я в пустоту. — Вернись ко мне.
Я люблю тебя. Но это бесполезно, и тебя, конечно же, там нет.
✶ ✶ ✶
Проснуться следующим утром — это агония. Хуже, чем ножевое ранение, хуже, чем выбитый из сустава палец, хуже, чем падение со скалы. Хуже всего на свете. — Перестань быть таким мелодраматичным, — говорю я вслух, — хватит превращать все в катастрофу. Но как мне перестать, когда это катастрофа? Я не страдаю от того, что убил человека, мне на это абсолютно плевать; и не особо страдаю от того, что мне наверняка придется за это отвечать, пока кто-то (вероятно, Джек) будет стоять надо мной и нудно разъяснять законы, касающиеся «превышения пределов необходимой самообороны». Но я страдаю от того, что ужасно, беспомощно влюблен в кого-то, кто проникает мне в голову как абсолютная противоположность всему, что я должен ценить; в кого-то, кого я отчаянно хочу видеть, чье присутствие почти наверняка станет моей гибелью, и чье полное жестокое отсутствие медленно, изящно и мучительно сводит меня с ума. Мне настолько ебануто плохо от этого, что трудно дышать, и мне хочется открыть рот и закричать, только я боюсь, что если начну, то уже никогда не смогу остановиться и буду кричать каждый день до конца жизни. Мне невольно вспоминается цитата Таррин Фишер, которую я когда-то слышал от Аланы. «В чем разница между любовью всей твоей жизни и твоей родственной душой? Первое — это выбор, а второе — нет». Я осознаю, что так сильно вцепился в волосы, что мне больно, и заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. — Ты в порядке, ты в порядке, — шепчу я себе. Но я не в порядке, совсем нет. И не думаю, что когда-нибудь снова смогу быть. Я не знаю как. Я даже не знаю, хочу ли я «быть в порядке», и осознание этого — одна из самых пугающих вещей, что я когда-либо чувствовал. Ты ведь это имел в виду, когда говорил, что если я последую импульсам, которые так долго подавлял, «взращу их как то вдохновение, коим они являются», то я стану кем-то иным, не самим собой. Ты одновременно и бездна, и свет на другом ее конце, и ты заставил меня почувствовать себя развалившимся, уничтоженным — будто только ты можешь разобрать меня на части и собрать заново, и все это в один и тот же миг. Груз столь огромного чувства невыносим, и я медленно сползаю на пол у изножья кровати. Я съеживаюсь, стараясь стать как можно меньше, обхватываю голову руками. Мне хочется выплакаться, чтобы снять хоть каплю напряжения, но я не могу даже этого. Ведь все дело в том, что я никогда не знал себя так хорошо, как в моменты, когда был с тобой. А потом я ушел вместе с тобой во тьму и кое-что оттуда принес.
