The Shape of Me Will Always be You : [ ты — навсегда моя суть ]

Утро тянется бесконечно, и я в конце концов достаточно собираюсь с силами, чтобы принять душ и одеться. За окном я по-прежнему вижу агентов, приткнувшихся в этой своей машине без номеров. На этот раз они припарковались так, чтобы видеть противоположную сторону улицы, но в остальном вся эта картина — точная копия предыдущих дней: те же тщательно выверенные бесстрастные лица, те же стаканчики с кофе навынос. События последних двадцати четырех часов подкрепляют мое первоначальное ощущение, что от их присутствия ровно ноль пользы, и я чувствую какое-то детское желание не спеша подойти и заявить им об этом в глаза. Боже, день будет долгим, это уж точно. А еще мне правда нужно вернуться за город — в этом вся проблема. Я не создан для городской жизни: я угасаю среди всего этого глянца, хрома и выхлопных газов. Мне нужны реки, поля и открытое небо, частокол, тянущиеся ввысь деревья и тишина. И собаки. Надо было снять квартиру, где разрешают держать животных. Точно надо было. Почему я снял не такую? Может, это и станет моим следующим проектом — подыскать более подходящее жилье. Бюджет у меня уже не тот, что раньше, но я как-нибудь справлюсь. На фоне остальных моих идей эта выглядит чуть более многообещающе, чем те, что приходили мне в голову в последнее время (вернуться на работу, завести новые знакомства, перестать быть тобой одержимым… ни одна из них так и не выгорела, скажи же?). Недвижимость — штука приятная, скучная и надежная. Пожалуй, лучше немного подождать, пока не прояснится ситуация с Мэттью Брауном, но что потом?.. Эта мысль мне нравится, в ней есть что-то осязаемое, за что можно уцепиться. Я мог бы заглянуть в сеть днем (и не открывать при этом вкладку «TattleCrime») и просто прицениться. Может, даже съездить куда-нибудь в ближайшие дни. Я одобрительно киваю сам себе, чтобы подчеркнуть фундаментальную безопасность, здравость и надежность этого плана. Все звучит очень убедительно, и я почти сам в это верю, хотя глубоко внутри знаю: ничего из этого не случится. Что я обманываю себя, слепо и беспечно, словно человек, поливающий засохшие, давно умершие цветы. Потому что при всей своей безупречности этот план никак не учитывает двух огромных слонов в комнате: тебя, с одной стороны, и труп Майкла Фрэнча (вместе с безвкусной скульптурой Родена, сплошь покрытой моими отпечатками пальцев) — с другой. Я заставляю себя снова сесть и обдумать это. Объективно говоря, проблема с Майклом перевесила бы показатели на счетчике «что мне, блять, теперь делать?» у большинства людей, но мне на самом деле легче размышлять о нем, чем о проблеме с тобой. По правде говоря, с ним все куда прозрачнее; в отличие от тебя, он не уходит зыбучим песком у меня из-под ног. Тут я хотя бы понимаю, на чем стою. Я могу зафиксировать эту ситуацию; я могу зафиксировать его. Тебя же невозможно мерить только по твоим самым диким, безумным проявлениям. Тебя вообще невозможно измерить. Я просто хочу, чтобы ты вернулся. Если честно, мне нужно просто пойти к Джеку и все ему рассказать. В конце концов это была самооборона (по крайней мере, с моральной точки зрения; с юридической-то нет, потому как фактически моей жизни он прямо не угрожал, но Джек об этом никогда не узнает). Н-да. Реально, надо бы рассказать Джеку. И похер на весь тот конченный извращенный бред, который нес Майкл — Джек мне поверит. А в прошлый раз не поверил. Нет — нет, на этот раз ситуация вообще другая. «Когда на одну чашу весов ляжет слово уважаемого доктора медицины без судимостей, а на другую — ну — твое». — Он поверит мне, — произношу я вслух тихим, сомневающимся голосом. — Я знаю, он поверит. Нет, не знаю. Моя рука замирает над телефоном. — Ну же, — говорю я сам себе. И тут телефон звонит, и, ебаный в рот, это реально Джек. — Убийство, — чеканит Джек прежде, чем я успеваю открыть рот. — Мне нужно, чтобы ты взглянул. Белый мужчина, убит у себя дома; картина ужасная — тело просто всмятку. Алана будет очень расстроена, Зеллер говорит, она знала этого парня. Я издаю долгий, протяжный выдох, пока он диктует адрес и просит приехать как можно скорее. Я даже не вздрагиваю. — Да, Джек, — говорю я. — Хорошо. Буду через час. Я осторожно вешаю трубку. Я почти горжусь собой: мой голос ни разу не дрогнул. На автомате я беру ключи и натягиваю пальто. Я — посредственный актер в дурной пьесе, наблюдающий со стороны, как сам же запинаюсь во время представления. Это, конечно, было неизбежно. Настолько неизбежно, что я даже чувствую извращенное облегчение от того, что все так быстро разрешилось, избавив меня от бремени дальнейших решений. Запирая дверь квартиры, я не могу не думать о том, в какой восторг придет Фредди Лаундс, когда обнаружит (а она наверняка обнаружит), что ее предсказания сбылись и я наконец-то осматриваю собственное место преступления.                          

✶ ✶ ✶

                          Майкл Фрэнч лежит на спине на полу своей некогда безупречной кухни в луже собственной крови, и, несмотря на жуткость этого зрелища, меня все равно одолевает мощное желание дать ему пинка по яйцам. Однако, что поразительно, он выглядит иначе, чем когда я видел его в последний раз. Совсем иначе. Настолько иначе, что кто-то отсек ему кисти рук и вставил их внутрь двух грубо прорезанных отверстий в брюшной полости. — Ебануться, — говорю я рассеянно. Потому что, честное слово, этого я совсем не ожидал. — Ну, можно и так выразиться, пожалуй, — отзывается Джек, — хотя я надеялся на более содержательный вывод. Я не особо слушаю, просто скольжу взглядом по свернувшимся лужам крови, которая хлестала и растекалась вокруг тела. — Значит, он истек кровью и умер после ампутации? — спрашиваю я. — Капитан очевидность, — говорит Прайс, а Зеллер подхватывает: — Приятно видеть, что чье-то дорогостоящее криминалистическое образование не пропало даром. Я игнорирую их обоих, потому что для меня это на самом деле означает лишь одно: его сердце еще билось, когда в него вошел нож. Это значит, что он пришел в сознание и сам добрался до кухни. А это значит, что убил его не я: либо у него, блять, адамантовый череп, либо я был слишком накачан наркотиками и бредил и ударил его не так сильно, как намеревался. Я одновременно испытываю от этого и облегчение и очень, очень глубокое разочарование. — Характерный почерк нанесения увечий, да? — говорит Джек. — Ничего не напоминает? Я заставляю себя вернуться в реальность. О чем он? Он ведь не думает, что это ты? Это однозначно не ты. Слишком примитивно и грубо, никакой эстетики. Не говоря уже о том, что, если бы ты знал, что он пытался со мной сделать, ты ни за что бы не отпустил его так легко. — Я знаю, о чем ты думаешь, — отвечаю я. — И ответ — нет. Категорически нет. Это не Ганнибал. — Вообще-то я согласен и об этом не думал, — едко замечает Джек. — А, — говорю я, — окей. Извини. — А думал я о том, что этот нарочитый характер выставления тела напоказ наводит на определенные мысли, — произносит Джек. Чего? Да что с ним за хрень сегодня? Он обычно не настолько строгий и напыщенный. Зеллер переглядывается с Джеком: до него начинает доходить. — О, — говорит он. — То есть это потенциальный подражатель? — То есть Мэттью Браун, — мрачно говорю я (потому что, ну, это же очевидно). Джек открывает рот, но на полпути передумывает и просто кивает: он знает, что я прав. Он и сам так думал, просто хотел, чтобы я подтвердил. — Охренеть, вау, то есть он, выходит, никуда и не делся? — говорит Зеллер. — Все еще торчит здесь, в Балтиморе. А я-то гадал, не блеф ли то письмо. — Это безумие, — вставляет Прайс, — он мог бы уже спокойно смыться. Мог бы быть уже где угодно. Мог бы быть в… — он щелкает пальцами, явно пытаясь придумать какое-то экзотическое место. Мы все терпеливо ждем. — …Мог бы быть в Богноре, — торжествующе выдает Прайс. — В Богноре? Прайс, что за хрень ты несешь? — осаживает его Джек. — Это в Великобритании, — обиженно говорит Прайс. — У моей мамы там родня. — Проехали, — отрезает Джек. Он звучит нетерпеливо. — Слушайте, Мэттью Брауну не нужны причины, чтобы что-то делать. Он не в своем уме. Мэттью Браун. Прямо сейчас я даже чувствую некоторую благодарность к этому мелкому гаду. Я до сих пор отчетливо вижу его, шкерящегося в недрах Балтиморской лечебницы. То, как он жадно всматривался в меня сморщенной крысиной мордой, жаждя моего внимания и одобрения. Решетки делали аллюзию еще более убедительной — грызун в клетке, отчаянно пытающийся заслужить добрый взгляд хозяина. Столько проблем из-за такого ничтожного, подобострастного создания… и на секунду я задаюсь вопросом, почему я наделил его такой властью над собой через страх. А потом перевожу взгляд на кровавое месиво на полу и вспоминаю — ах да, вот почему. Крысы злобные и коварные. Их трудно убить. Они разносили бубонную чуму и выкосили пол-Европы. Он едва не погубил тебя. Глупо их недооценивать. — Так вот, что я хочу знать: почему именно этот парень? — спрашивает Джек. Неохотно я снова перевожу взгляд на Майкла (земля ему бетоном). Ну, разумеется, это не может быть совпадением. Или может? Мне хочется верить, что это совпадение, но я знаю: это совершенно невозможно, вот прям от слова совсем. — А если еще учесть записку… — размышляет вслух Джек, думая, что я все еще слушаю. При этих словах я резко вскидываю голову: — Какую записку? Зеллер выглядит удивленным: — Ты прикалываешься? — Какая, нахер, записка? — почти кричу я. — Полегче, Грэм, — говорит Зеллер. — Вот же она. Как я мог ее не заметить? Сейчас она в пакете для улик, запачканная алым, лежит на столешнице, но печатные буквы орут как пожарная сирена, объявляя тревогу. Они не совсем такие, как в прошлый раз: вырезаны из газет, а не написаны от руки, и потому черные, а не красные, но этого достаточно. Более чем достаточно. Я наклоняюсь, чтобы прочитать, а сердце бешено колотится в ушах. «ЗА ТО, ЧТО ЛАПАЛ ТО, ЧТО ЛАПАТЬ НЕ СЛЕДОВАЛО». О. Ох ты ж ебаный нахуй в рот. — Ладно, Джек, — говорю я. — Кажется, у меня есть кое-какие соображения насчет того, что здесь произошло…                          

✶ ✶ ✶

                          — Чувак, это просто жесть, — говорит Зеллер. Он кладет руку мне на плечо. — Мне очень жаль, что с тобой такое случилось. — Спасибо, — отзываюсь я. — Но со мной все в порядке. Он не причинил мне вреда. — Но ведь хотел. — Я причинил ему больше, — говорю я. Я рассказал Джеку про удар головой и кулаком (хотя предпочел умолчать о том, как размозжил ему череп — пусть этот «подарок» достанется Мэттью Брауну за счет заведения). В нынешнем виде я все еще не выхожу за рамки «необходимой самообороны». Мысленно я даю себе звонкую пятюню. — Почему ты мне не сказал? — спрашивает Джек. Я пожимаю плечами. — Я был в шоке. И, наверное, какая-то часть меня смирилась с его словами — что мне никто не поверит. Это вообще-то правда (вот ублюдок), хотя остается неоспоримый факт: я-то думал, что убил его, и не горел желанием это афишировать. По закону я должен был остановиться, как только он потерял дееспособность. Я мог бы вызвать копов, подождать снаружи, пока они приедут. Я мог бы, но не стал. Впрочем, мне как-то плевать: шел бы в пизду закон. Я бросаю презрительный взгляд на изуродованные останки Майкла Фрэнча и безмолвно транслирую: «гуляй нахуй». — Ты должен был мне сказать, — настаивает Джек. — Заткнись, Джек, — бросает Прайс, — отстань от него. Джек, что удивительно, отступает. — Тебе стоит уйти, — говорит он мне. — Ты тоже жертва в этой ситуации. Тебе не обязательно здесь находиться. — Все нормально, я в порядке, — отвечаю я ему. — Я в это втянут, нравится мне это или нет. — Да уж, наверное, — тяжело говорит Джек. — Ты ведь и есть мотив, да? Прайс хмурится. — Погоди, стоп. То есть, проще говоря, за Грэмом теперь ухлестывают сразу два психопата? — Нет, конечно нет, — рявкает Джек. Наступает пауза — никто не выглядит убежденным. — Ну, в каком-то смысле. Да, — исправляется он,. Все как по команде оборачиваются и смотрят на меня. — Вообще-то технически три, — говорю я, указывая на тело Майкла. — Если считать дохлого на полу. У Джека при этих словах дергается уголок губ, и он выдает кривоватую усмешку. — Ты уверен, что ты в норме, Уилл? — спрашивает он. — Это… — он обводит рукой месиво на полу, — для любого было бы чересчур. — Я переживал и похуже, — отвечаю я, и это настолько неоспоримая правда, что Джек даже не пытается спорить. Вот только, произнося это, я сам не могу решить, утешительно или ужасающе то, что я «переживал и похуже». По сути, это уже настолько неотъемлемая часть моего защитного механизма, что мне впору сразу выдавать эту фразу при знакомстве: «рад встрече! Меня зовут Уилл Грэм, и вам стоит знать, что я перманентно переживаю что-то похуже». Но сейчас меня гораздо больше беспокоит другое: как вообще, блять, Мэттью Браун пронюхал про Майкла (что, по сути, риторический вопрос, ведь я и так знаю как — он за мной следил). Он, видимо, все это время ошивался на той парковке, прячась у всех на виду, наблюдая, выжидая и готовясь сделать ход. Наверняка он слышал мой разговор по телефону, и от этой мысли у меня все неприятно переворачивается внутри. Слава богу, мне хватило ума не произносить твое имя. У него должна была быть машина, чтобы ехать за Майклом, хотя я не помню, чтобы видел какую-то чужую. Блять, да он может стоять прямо сейчас под окнами этого здания. Или — и это еще хуже — он вообще ничего не знал про прошлую ночь, а просто был в курсе, что я проводил время с Майклом, и захотел что-то с этим сделать. А это значит, что все произошедшее — не акт возмездия такого себе «ангела-мстителя», а обыкновенная безумная ревность и собственничество. Газетный шрифт в его записке это только подтверждает: у него было предостаточно времени все спланировать и подготовить заранее. Если так, то следующей целью может оказаться кто угодно: Джек, Алана, Зеллер или Прайс. Ты? (Снова). От этой мысли меня подташнивает, я прислоняюсь спиной к стене и задираю голову к потолку. — Уилл? — Джек смотрит на меня с беспокойством. — Ау. — Ты выглядишь измотанным. Иди-ка домой, отдохни. Уже второй раз за последние сутки меня отправляют «домой отдохнуть», и сейчас эта перспектива звучит еще менее заманчиво, чем в первый. Мне до смерти надоело отдыхать и ждать: кажется, это все, чем я занимался до сих пор, и результата нихуя нет. Мне хочется кричать, крушить и рвать что-нибудь на куски. — Какой же это все пиздец, — говорю я. — И не говори. Я в сердцах бью основанием ладони по стене. — С меня хватит, — бросаю я. И это правда: с меня хватит. Более чем достаточно. Шло бы все нахуй. — Знаешь, Джек, — внезапно выпаливаю я, — это прозвучит безумно, но я на самом деле просто хочу, чтобы он уже напал на меня. Вышел в открытую. Джек ровно смотрит на меня: — Да, это звучит безумно. Я пожимаю плечами. Как есть, так есть. — Я хочу, чтобы это закончилось. — Разумеется, мы все этого хотим. Но, Уилл, я знаю, что ты до сих пор доказывал свою пуленепробиваемость… — И ноженепробиваемость. И обрывонепробиваемость. И… — Да, ладно, я понял: ты умеешь за себя постоять. Но это — это другое. Это невероятно опасно. И я категорически запрещаю тебе делать глупости. — Это твоя официальная речь? — Она самая. — Хорошая. Отличная речь, Джек. Джек бросает на меня раздраженный взгляд. — Но?.. — спрашивает он. — Но дай определение глупости, — отвечаю я. — В такой ситуации дай мне операциональное определение того, что считается умным вариантом. — Умный вариант, — чеканит Джек, — это не разгуливать в качестве живой приманки в надежде выманить Мэттью Брауна. Разгуливать? Я чуть не прыскаю со смеху. Что, по его мнению, я собираюсь делать? В голове мелькает нелепый образ: я тащусь взад-вперед по Пенсильвания-авеню в рекламном щите-сэндвиче с надписью «эй, Мэттью Браун, я здесь!». — Я не могу выманить его, даже если бы захотел, — говорю я вместо этого, стараясь звучать как можно рассудительнее. — Я вообще ничего не могу сделать, кроме того, что уже делаю — он появится сам, когда посчитает нужным. Я просто говорю, что хочу, чтобы это уже просто поскорее случилось. Ожидание хуже всего. Джек сочувственно кивает, но я уже не обращаю на него внимания. Я чувствую, как во мне разливается странный прилив энергии: искорка, которая разгорается и превращается в пламя. Я умалчиваю о том, что собираюсь добавить вслух: «возможно, Мэттью Браун скоро поймет, что не очень-то умно злить того, кто зарабатывает на жизнь, представляя, как убивает людей». Боже, я готов к этому. Правда готов. Я не совершу ошибки и не стану его недооценивать, но и трусливо жаться по углам в вечном состоянии страха и сомнения я больше не буду. И если именно осознание того, что он может представлять угрозу для тебя, помогло мне кардинально поменять отношение к ситуации — что ж, ну и пошло оно нахуй: пускай попробует. Внезапный прилив решимости и целеустремленности, нахлынувший на меня, настолько силен, что у меня кружится голова, и приходится даже на мгновение зажмуриться. Это как получить удар, как словить кайф: я чувствую себя бесконечно далеким от той сломленной, отчаявшейся тени, которой был сегодня утром. В голове проносятся призраки Майкла Фрэнча и Мэттью Брауна, их попытки контролировать меня и манипулировать мной; то, как первый потерпел крах, а второму я не позволю преуспеть. А затем я думаю о тебе, о мучительных перипетиях нашего непрекращающегося danse macabre: о том, где ты сейчас, что делаешь и думаешь ли обо мне. О том, как ты всегда смотрел на меня, касался, внушал и убеждал, заводил меня и смотрел, как я иду, о твоей незыблемой вере в то, что я могу стать чем-то большим, чем я есть. И впервые за многие месяцы я вдруг осознаю с резким всплеском энергии, огня и вдохновения, что мной больше не владеет парализующее чувство горя и неопределенности. Потому что наконец-то, блять, наконец-то я сам владею собой.                          

✶ ✶ ✶

                          Я отчасти ожидал, что проснусь следующим утром и обнаружу, что моя решимость испарилась за ночь, но, проверив ее и подтолкнув, с облегчением обнаруживаю, что она все еще крепка. Это вновь обретенное чувство цели невероятно освобождает. Словно я медленно возвращаюсь к самому себе, вырываясь из удушающего кокона, готовый охотиться, выслеживать и идти по следу того, что притаилось там, снаружи. Я поднимаюсь с постели с гораздо большим запасом сил, чем обычно. Первое, что я сделаю со своей воскресшей решимостью, — свяжусь с Аланой, потому что я устал робеть и осторожничать, боясь ее реакции. Пускай выскажет все, что думает о той ночи в баре, а я уж решу, принимать это или нет. Второе — я затаюсь в ожидании Мэттью Брауна и буду готов к его приходу. А потом… потом я найду тебя. Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Я выстукиваю этот ритм костяшками пальцев по кухонной столешнице. Я прогнал тебя, и я же могу пригласить тебя обратно — на моих собственных условиях. Джек сказал бы, что я веду себя безрассудно, и, наверное, был бы прав. Я словно человек, праздно прогуливающийся по краю обрыва (еще одного), зажмурившись и насвистывая под нос, засунув руки в карманы, верящий, что я неприкосновенен — неуязвим — и что никогда не упаду. Другие могут полететь камнем в пропасть, но только не я, потому что я не похож на других людей, и меня не удержать теми же правилами. Я понимаю, что снова впадаю в это убеждение со слепой верой, с каким-то бездумным, беспрекословным упорством, которое одновременно и безответственно, и глупо. И все же, и все же… разве это так плохо — иметь во что верить? Ты когда-то сказал, что я уникален, и я знаю, ты всегда в это верил, даже когда все полетело в тартарары, ты не переставал в это верить — так почему бы мне не согласиться с тобой? В самом буквальном смысле это в любом случае правда: я такой один. Я Уилл Грэм. Мое имя происходит от древнегерманского Уиллельм, что означает «отважный воитель». Я молод, умен и быстр, наделен эмпатией, свободой и воображением. Я независим и сам себе хозяин, я неумолим и решителен, у меня есть темные импульсы и вдохновение, и таков мой замысел. И мне абсолютно осточертело, что все подряд пытаются меня взъебать. Застегивая рубашку, я ловлю себя на том, что улыбаюсь от чистого удовольствия, которое дарит отсутствие страха. Думаю, будь ты здесь, ты бы мной гордился.