Подарок

Храм стоит на самой границе - довольно скромное, но красивое сооружение, темное дерево отсвечивает золотом в солнечных лучах, а во дворе толпятся люди. Старик с метлой не спеша чистит небольшой дворик от листьев, группки людей негромко переговариваются. - Божественное сооружение! Всего за неделю, немыслимо… - А статуя? Статую видели? Вот где красота! - Наконец-то примирились… Народ от войн устал, хоть поживём спокойно! - Храм-то называется странно… Неужто и правда боги обрезанными рукавами бывают? Чудны небесные дела! Фэн Синю с трудом удается удержать образ обычного юноши. В ушах звенит колоколом - обрезанные рукава. Обрезанные рукава! Это они с Му Цином?! “Ну, блять, спасибо тебе, дянься!” - кипит он внутренне, мысленно посылая Алому бедствию самые искренние пожелания мужского бессилия. Тогда, на пиршестве, он был поражен новостью про совместный храм настолько, что даже названия не запомнил. Что-то там про примирение и блаблабла. Меж тем ноги сами несут генерала Наньяна внутрь. Он покупает палочку благовоний у молоденькой девушки на входе и делает шаг в помещение храма. Внутри на удивление просторно и светло - пусть храм и небольшой, но очень уютный. На одной стене висит портрет генерала Наньяна - Фэн Синь смотрит на собственное суровое лицо и отмечает мастерство художника. Остальная часть стены украшена фресками, на которых Фэн Синь видит себя - вот он сражается с яогуаем, вот натягивает лук, вот защищает группку детей от неведомого монстра. Противоположная стена украшена таким же портретом и фресками, только посвящены они Сюаньчжэню. Фэн Синь невольно засматривается на портрет - неизвестный художник изобразил Му Цина с чжаньмадао в замахе. Бледное лицо исполнено холодного презрения, отточенный край сабли, кажется сейчас перерубит само полотно надвое. Наконец он смотрит вперёд, туда, где должна стоять статуя. Первое, что он видит - знакомую фигуру, замершую у её подножья. Даже отсюда видно, как судорожно сжаты кулаки у темноволосого юноши, стоящего к нему спиной. Фэн Синь не решается окликнуть Му Цина. Вместо этого он, наконец, смотрит на статую. Каменный Наньян стоит рядом с генералом Сюаньчжэнем, их плечи соприкасаются, а ладони сплетены вместе. Лица генералов повернуты друг к другу, и Фэн Синь смотрит на собственное - губы чуть полуоткрыты, словно он хочет что-то сказать, а выражение лица… С таким лицом люди обычно смотрят на чудо. На что-то невообразимо прекрасное. Не может он, черт возьми, так смотреть на Му Цина, да что за бред?! Но тут Фэн Синь переводит взгляд на каменного Сюаньчжэня и мысли разом выбивает из головы - потому что на его губах та самая улыбка, о которую можно порезаться, но без малейшего признака обычной язвительности. Весь он словно подался вперёд, к Наньяну, и выглядит одновременно чертовски опасным и безумно притягательным. Вся композиция выглядит так, будто Му Цин вот-вот приникнет кусачим поцелуем к губам Фэн Синя. Искусно вырезанная из камня волна волос только подчеркивает это почти видимое движение вперёд. Из груди вырывается судорожный выдох, и Му Цин, конечно же, немедленно поворачивается. Он в личине Фу Яо, на высоких скулах полыхают отчетливые пятна румянца, губы плотно сжаты, крылья носа гневно расширены. - Доволен? - бросает он, когда идёт мимо Фэн Синя к выходу. - Да с чего я должен быть доволен! - у Му Цина, как всегда, безошибочно получается за три секунды и одно сказанное слово разжечь внутри настоящую бурю гнева. Какого, спрашивается, хрена он ведёт себя так, словно это Фэн Синь своими руками строил этот чёртов храм и возводил клятую статую?! Генерал Наньян изо всех сил сдерживается, чтобы не броситься вдогонку, не развернуть придурка за плечо и не вмазать по раздражающе-красивой физиономии. Он до сих пор не понимает Му Цина, не знает, каким его считать. Так было всегда. До встречи с ним Фэн Синь точно знал - есть хорошие люди, которые делают хорошие вещи и поступают правильно. Есть плохие, и этим всё сказано. Коршуну не стать мышью, из дурного зерна не испечь хлеб. Му Цин перевернул всё с ног на голову. Как можно одновременно быть недоверчивым, холодным, язвительным - и при этом украдкой тягать каким-то детям бедняков сладости из дворца? Как можно прикрывать ему, Фэн Синю, спину - и при этом сыпать на него же ругательствами? Помогать - и при этом закатывать глаза так, что он мгновенно ощущал себя тупым убогим ничтожеством, которому делают одолжение? Это бесило. Выводило из себя снова и снова,на протяжении веков. Апофеозом, конечно же, было то сражение в недрах Тунлу и события, последовавшие за ним. На какое-то ничтожно короткое время Фэн Синю показалось, что всё наладилось. Они вместе ходили к дянься, поддерживая его, даже если это означало риск быть отравленным - не стряпней, так бесконечными разговорами о гребаном Собирателе Цветов. Умудрялись не ссориться на собраниях. Фэн Синь даже как-то послал дворцу Сюаньчжэня роскошную коллекцию ароматических масел - не признаваясь, впрочем, что лично выбирал каждое. Но всё пошло прахом из-за одного случая, уже после возвращения Хуа Чэна. В тот день они помогали дянься с починкой крыши - та грозила попросту обвалиться внутрь, настолько дряхлой она была. Фэн Синь в одной рубахе забрался наверх, выбросил трухлявую солому и доски, уложил новые. Му Цина он попросил подавать всё это - и ведь действительно попросил, без грубости и всего такого! Тот кивнул, и вначале всё шло нормально. Затем Фэн Синю стало совсем жарко, он скинул рубаху и ровно спустя пару мгновений снизу послышалось язвительное: - И перед кем красуешься? Не стыдно смущать невинных деревенских девушек? От такой несправедливости - а главное, неожиданной несправедливости, - Фэн Синь попросту онемел. Правда, ненадолго. Слово за слово - и вот они уже орали друг на друга так, что Се Лянь не на шутку рассердился. - Я надеялся, - сказал он, поджимая губы, - что вы стали терпимее друг к другу. - Это всё он! - хором заявили генералы, указывая друг на друга. И так же синхронно насупились, отвернувшись в разные стороны. - Ну хватит, - заявил Се Лянь, открывая дверь. - Ступайте-ка оба и подумайте над своим поведением как следует! Дверь за ними захлопнулась с укоризненным скрипом. - Всё ты виноват, - буркнул Наньян, поправляя наручи. - Завидуешь, что на тебя девушки не смотрят? - С чего ты взял, что не смотрят, - холодно парировал Му Цин, и, даже не дожидаясь ответа, исчез в столпе света. А Фэн Синь остался стоять, растерянно моргая. И правда, а с чего он так решил? Му Цин, с его изящными чертами лица, роскошными волосами, гибкой ладной фигурой наверняка не обделен женским вниманием. И то, что Фэн Синь ни разу не слышал никаких сплетен про его личную жизнь, вовсе не значило, что её не было. Конечно, Му Цин выбрал путь воздержания - но, в конце концов, Се Лянь тоже его придерживался, а теперь совершил три поклона, да ещё и с князем демонов! Почему-то думать про то, что Му Цин мог бы обратить на кого-то внимание в том самом смысле было… неприятно. Вызывало желание задеть посильнее, сказать что-то обидное, злое, гадкое. В конце концов, почему это Сюаньчжэнь может вворачивать всякие оскорбительные замечания, а он, Наньян, нет? Так что на ближайшем собрании Фэн Синь не преминул громко отметить новый гуань Му Цина и его изысканно подобранные одежды, а заодно и поинтересоваться, кто же та счастливица, которой так повезло с любовником. Сюаньчжэнь в три шага оказался рядом и ударил - коротко, остервенело, сильно. С того дня они почти не говорили. Му Цин, встречая Наньяна на улицах Небесной Столицы, будто смотрел сквозь него - не отводил взгляд, не избегал, попросту игнорировал. Это бесило ещё больше, чем прежняя язвительность, поэтому Фэн Синь откровенно нарывался на драку. Но драк больше не было. Му Цин вел себя так, будто никакого генерала Наньяна в природе не существует. В конце концов Фэн Синь заметил, что уже выработал какое-то странное чутье на присутствие Сюаньчжэня где-то в обозримом пространстве. Он, как чёртов магнит, притягивал к себе внимание. Так что теперь, стоя перед идиотской статуей, Фэн Синь почему-то чувствует радость - хотя, казалось бы, всё хуже некуда. Но даже эти колючие злые слова Му Цина были лучше набившего оскомину равнодушия. Тем не менее, ситуация действительно…странная. Когда он спешил сюда, любопытство подогревалось значительным количеством гнева. Вся эта затея с храмом и статуей была форменным издевательством, да ещё и от кого - от дянься! Уж от него генерал Наньян меньше всего ожидал такого. Но теперь первый гневный порыв немедленно разнести к чертям собачьим все вокруг поостыл. Фэн Синь снова смотрит на статую, и она не вызывает у него отвращения или негодования. Он безуспешно пытается отыскать в себе хоть отзвук чего-то подобного - потому что, мать вашу, его выставили чёртовым обрезанным рукавом! Да, он избегает женщин, но это ещё не значит, что… Что… На этом месте мысли сбиваются, потому что до него доносится: - Молюсь совершенным владыкам о здравии! “Странная просьба для храма богов войны” - думает он, оборачиваясь. Перед статуей стоит паренёк, одетый довольно просто, но волосы скреплены изящной серебряной заколкой. Неожиданно пальцы молящегося тянутся к ней, доставая из пучка; волосы в беспорядке рассыпаются по плечам. - Мой друг, мой самый важный человек заболел, - тихо говорит парень, кладя заколку на блюдо для подношений. - Мне нечего предложить двум небожителям, кроме этой шпильки. Он подарил мне ее, когда… - парень сглатывает, замолкая. "Пожалуйста", - звенит молитва в голове генерала Наньяна, пока молящийся беззвучно плачет, дрожа плечами. - "Говорят, наша любовь запретна, но я душу за него отдам! Вы должны понять! Пожалуйста…Прошу вас…" Фэн Синь пятится, чувствуя одновременно растерянность и сочувствие. Он выходит за порог, покидает территорию храма и возносится - но тихое, отчаянное “пожалуйста” так и звенит в его голове, даже несмотря на то, что он давно научился отсекать бесконечный шелест тысяч молитв. Ему не привыкать получать молитвы от девушек и женщин - даже сейчас, когда та дурацкая шутка про генерала Большой Член, казалось бы, почти забылась. Выходит, теперь к этому добавятся ещё и просьбы… вот от таких? Фэн Синь, в общем-то ничего не имеет против “обрезанных рукавов”. Он провел достаточно времени рядом с Се Лянем, он, в конце концов, от всей души, искренне поздравлял его со свершившимся тремя поклонами. Но для самого Фэн Синя все, что касается влечения и любви, остаётся чем-то… загадочным. Не совсем понятным, а оттого почти опасным. Вот как, например, понять, что человек нравится тебе в том самом смысле? Он ведь даже к Лань Чан не испытывал ничего, кроме сочувствия и отчаянного желания помочь. Теперь, думая о тех событиях, Фэн Синь понимает, что это вряд ли можно сравнивать с чувствами, которые звенели в голосе парня из храма. Да, он, не колеблясь, защитил бы Лань Чан, но сделал бы это, скорее, из справедливости и собственных моральных принципов. Вместо того, чтобы разбирать свитки, Фэн Синь задумчиво сидит за столом, подперев щеку ладонью, и впервые размышляет - а было ли у него вообще хоть что-то похожее на то чувство отчаяния, безумный страх потерять, желание уберечь любой ценой, звучащие в той молитве? И внезапно, как-то очень болезненно и ярко осознает - было. Тогда, внутри бушующего жара горы Тунлу. Он вспоминает, как стоял на чертовой крыше, неспособный дотянуться, допрыгнуть до висящего над кипящей бездной Му Цина; как перехватило спазмом горло, а по спине продрало омерзительным холодом, несмотря на жар вокруг. От мысли, что Му Цин погибнет на его глазах, становилось до такой степени страшно и больно, что он почти решился достать лук и пустить одну-единственную стрелу - прямиком в сердце. Фэн Синь точно знал, что такая смерть была бы милосерднее страшного конца в лаве. Но вместо этого, вместо того, чтобы подарить своему заклятому другу быструю смерть, он медлил - медлил в отчаянной надежде, что всё каким-то волшебным образом обойдется, что Алое Бедствие сотворит очередное чудо. Но чудо сотворил не Хуа Чэн. Это Се Лянь был тем, кто спас Сюаньчжэня. Это Се Лянь рискнул собственной жизнью, спасая своего бывшего служащего. И когда оба внезапно исчезли среди брызг лавы, когда Хуа Чэн, не колеблясь ни секунды, бросился вниз - Фэн Синь чудом удержался на ногах. Он остался на крыше совсем один, проклиная себя за малодушие, за то, что не смог ничем помочь. Генерал Наньян, Сиятельный Владыка, тупое жалкое ничтожество, только что потерявшее всех, кто был ему дорог. Фэн Синь плохо помнил, как спускался на дно пропасти, как отчаянно вслушивался, надеясь услышать голоса. И когда услышал, сердце забилось снова - чтобы тут же сжаться неимоверным спазмом, потому что он увидел… Му Цин, стоящий на обломке моста; кипящая лава, в которую он медленно погружается; отчаяние на его лице, закрытые глаза и ладонь, занесённая в смертельном замахе. Сверху что-то отчаянно кричал Се Лянь, и Фэн Синь с облегчением увидел, как Му Цин убирает руку, как говорит что-то в ответ. Наньян совершенно не понимал слов - в ушах шумело, не хватало воздуха, грудь словно пробило насквозь чьим-то ледяным кулаком. Он не успевал, он снова не мог ничего сделать! Сосуд плыл слишком медленно. И когда Му Цин вновь занес руку, чтобы убить себя одним ударом, Фэн Синь в отчаянии прыгнул. Он никогда не был так хорош в этом, как Се Лянь, но сейчас это не имело значения. Они или умрут вместе, или спасутся. Третьего не дано. Му Цин был тем, кто прошел весь этот путь рядом. Неважно, что друзьями они не были никогда - Фэн Синь попросту не мог себе представить мир без него. Такой мир был ему не нужен. Он допрыгнул чудом. В последнюю секунду отбил смертельный самоубийственный удар в висок, отчаянно схватил в объятия и и снова прыгнул, увидев Жоэ. Они висели над чертовой лавой, вокруг бушевали злые духи, но Му Цин был в его руках - а значит, все было хорошо. Фэн Синь помнил собственное ликование, помнил, с каким упоением стрелял дурацкими ветками по духам; помнил, как ужасно сквернословил от радости и облегчения. И уже на мосту он с трудом заставил себя разжать руки. Он боялся. Боялся снова потерять его. Конечно, Му Цин не был бы собой, если бы не продолжал сыпать язвительными фразочками, и Фэн Синь помнил, что раздражение мешалось внутри с каким-то восхищением. Этот упрямый засранец даже в таком состоянии - с обожжённой кожей, опаленными роскошными волосами, неспособный стоять без помощи, - не собирался давать слабину. То, отчаянное и искреннее, которое читалось на его лице в моменты смертельной опасности, вновь было надёжно скрыто за привычным закатыванием глаз и едкими комментариями. Но тогда Фэн Синь впервые понял, какой Му Цин на самом деле. Впервые заглянул за маску. Он невольно возвращается мыслями ещё дальше, в дни процветания Сяньлэ, на тот злосчастный праздник. Му Цин в роли демона, лицо прикрыто личиной, черные одеяния красиво обрисовывают фигуру. Как же могло случиться, что Фэн Синь так и продолжал видеть его таким? Хитрым расчётливым демоном, который завидовал дянься, презирал его и в итоге предал? А главное - что изменилось сейчас? Неужели всего одной статуи и единственной молитвы было достаточно, чтобы отыскать внутри себя то, что он так упорно игнорировал целые века? Признать, наконец, что Му Цин всегда был для него кем-то… особенным? Фэн Синь не знает, как охарактеризовать внезапно разбуженные воспоминаниями эмоции, теснящиеся в груди. Не знает, как назвать всё, что он чувствует. Он твердо уверен только в одном - на ту молитву надо ответить.