Подарок

Конечно, они не говорят про это. Проводив Жуйтана, Фэн Синь возвращается в хижину - и старается даже не смотреть в сторону Му Цина. Он что-то неловко переставляет на столе, тихо чертыхаясь, когда склянка падает; зачем-то отставляет, затем приставляет обратно к столу табурет; наконец, как-то неуклюже, почти боком выходит наружу. Му Цин, который следит за всем этим сквозь полуприкрытые веки, не может сдержать выдоха облегчения. Чувствует он себя отвратительно - ужасно хочется пить, а ещё неплохо было бы сходить облегчиться, но он сомневается, что сможет встать самостоятельно. Однако звать на помощь Наньяна, особенно после всего сказанного Чэнь Жуйтаном…. Му Цина невольно передёргивает, а изнутри поднимается волна смущения и раздражения одновременно. Впору головой биться, честное слово! Почему, ну почему на него вечно сыплются все несчастья? Он ведь вполне успешно справлялся с ненужными эмоциями и чувствами - так какого дьявола ему, будто в насмешку, настолько не везёт? Как будто сама судьба толкает его туда, где он втайне желал бы оказаться. В объятия Фэн Синя. Словно в забытьи, он на мгновение прикрывает глаза, представляя - как это. Как ощущается, когда ты кому-то … дорог? Важен? Как это - быть желанным? Знать, что тебя хотят касаться, хотят дарить заботу; доверяют настолько, чтобы оказаться уязвимым, открытым; когда не боятся показаться смешным и глупым? Он встряхивает головой, отгоняя наваждение, игнорируя жар, расползающийся под кожей. Ещё в пятнадцать Му Цин знал - это всё не для него. Он словно обманом пробрался в чудесный сад, полный роскоши и улыбок, а когда его обнаружили, то попросту пожалели. “Оказали высочайшее доверие” - вот что он слышал постоянно. Доверие, которое он постоянно должен был оправдывать. И пусть Се Лянь называл его другом, Му Цин прекрасно понимал, какая между ними пропасть. Мягкость и какая-то совершенно идиотская вера дянься в людей неимоверно его раздражали - он-то хорошо знал, какими они могут быть. И всё-таки, он действительно привязался к наследнику - привязался вопреки собственным принципам и убеждениям. Тогда он всё ещё полагал, будто действительно сможет в конце концов перестать что-то доказывать. Встанет наравне с Фэн Синем. Но он по-прежнему видел в глазах большинства из их окружения лишь неприязнь и презрение. Впрочем, на них Му Цину было плевать. Куда больнее было другое - постоянно ощущать недоверие Фэн Синя. Замечать, как в любом проступке, даже незначительном, видят самые низкие мотивы и желания. Правду говорят, что полученное легко - не ценится. Доверие Се Ляня тогда казалось Му Цину блажью избалованного принца, прихотью, наивностью. А вот добиться того же от Фэн Синя в какой-то момент стало почти навязчивой идеей. Спроси его тогда кто, зачем ему это - пожалуй, не смог бы ответить. Теперь может. Только вот - что толку? Что толку в том, что они теперь на равных? За эти восемьсот лет в самые кости, во все его существо въелось понимание - он не имеет права на ошибку. Не имеет права на что-то, доступное только избранным. Как будто старый детский страх быть выгнанным, ненужным стал частью его самого. И теперь, когда, казалось бы, сама судьба говорит ему - вот же то, чего ты желал! О чем мечтал последнее время! Вот она, возможность узнать, как это - прикосновение того, о ком стучит сердце! Теперь он тем более не может сделать этот шаг. Не тогда, когда это продиктовано только необходимостью покинуть это место. Но какая-то часть его отчаянно желает, чтобы Фэн Синь сделал это. Чтобы избавил его от этих бесконечных условностей; от груза прошлого, который лежит на сердце и отравляет кровь; чтобы просто решил это за них двоих. Чтобы не оставил Му Цину выбора. Какая чушь, думает отчаянно Сюаньчжэнь, пока приподнимается на лежанке и пробует встать. Этого никогда не случится - и точка. А сейчас ему нужно просто пройти несколько шагов до стола, где лежит фляга. Нужно думать о чем-то будничном, простом и сиюминутном. Он всё-таки встаёт - колени дрожат, но Му Цин сжимает губы и упрямо переставляет ноги. Шаг, ещё один. Фэн Синь возвращается как раз вовремя, чтобы поймать его на третьем, когда колени всё-таки подламываются. Наньян выдыхает сквозь зубы, явно сдерживаясь, чтобы не выругаться. Он как-то очень мягко и бережно придерживает Му Цина за талию, усаживая на табурет. - Ну и какого хера? - не выдерживает всё-таки Фэн Синь, глядя, как цокает горлышко фляги о зубы Му Цина, когда он жадно пьет. - Что, мать его, с тобой не так?! Почему ты не можешь просто позволить мне помочь? Наньян действительно злится. Не на Му Цина - на себя. Он ведь отлично знает этого засранца, знает, какой он упрямый, недоверчивый и закрытый, так чего же он ожидал? Что Му Цин будет улыбаться и благодарить за помощь? Что он будет звать Фэн Синя на любой чих? Это не Сюаньчжэнь ведёт себя как-то не так. Это с ним, Фэн Синем, творится что-то неладное. Потому что ему действительно этого хочется. Действительно хочется услышать хоть намек на то, что его заботу увидели и оценили. Что она нужна. Что он, Фэн Синь, нужен. - Извини, - глухо говорит он через мгновение. - Не надо было орать. Му Цин слабо кивает, не отвечая, даже не поднимает глаз, медленно встаёт и, пошатываясь, бредет к двери. Фэн Синь смотрит ему в спину и сжимает губы, чтобы не задать еще один дурацкий вопрос - но он словно вырывается сам: - Куда ты? Кажется, Му Цин даже спиной научился показывать, когда закатывает глаза. - Отлить, - в голосе нотки той, прежней язвительности. - Можно? И, не дожидаясь ответа, исчезает за дверью. Фэн Синь мучительно раздумывает - отпускать эту болезную язву в одиночку неохота, но не идти же, в самом деле, за ним? В некотором смущении он почесывает затылок, потом обречённо машет рукой и всё-таки выходит. Он топчется у двери, то и дело поглядывая на рощу - цепочка следов уводит именно туда. Наконец, из-за деревьев появляется знакомая фигура, и Наньян облегчённо выдыхает. Му Цин подозрительно прищуривается, подходя. - Ты что, следишь за мной? - почти зло спрашивает он. - Нет, - растерянно отвечает Фэн Синь. - Нет, я просто… - Вот именно! - взрывается Му Цин. Фэн Синь даже отшатывается - до того неожиданной для него оказывается эта вспышка. - Вот именно! Ты просто не умеешь отстать! Всегда лезешь туда, куда не просят! Тебя, блять, слишком много, Владыка Наньян!! Что-то обрывается внутри у Фэн Синя. И он чеканит, глядя прямо в темные от злости глаза: - Тогда скажи это. Скажи, чтобы я свалил. Ушел. Сгинул. Скажи - и я так и сделаю. Глаза Сюаньчжэня на миг расширяются, в них мелькает что-то нечитаемое, странное. - Да пошел ты… - как-то обречённо, без прежнего запала выдыхает он и шагает вперёд, к двери. Фэн Синь перехватывает его за запястье - пальцы сжимают сильно, но в то же время бережно. Му Цин не успевает отреагировать - его прижимают к двери, удерживая за руки, и проклятая слабость не даёт вывернуться из этого позорного захвата. Наньян смотрит прямо на него. Смотрит странно спокойным, уставшим и в то же время каким-то отчаянным взглядом, и все бранные слова замирают на губах Сюаньчжэня. - Ты не сказал, - выдыхает Фэн Синь. - Ты же не хочешь, чтобы я свалил отсюда, верно? Просто уже не знаешь, как ударить побольнее. Хочешь напасть первым, потому что боишься, что это сделаю я? - Прекрати, - шепчет Му Цин. Из-за болезни голос дрожит, ломается. Конечно, виновато в этом его состояние, и больше ничего. Чёртов Наньян пользуется его слабостью, чтобы… - Не в этот раз, - качает головой Фэн Синь, и с отчаянием утопающего подаётся вперёд, накрывая рот Му Цина своим. Это касание, эти жадные горячие губы мгновенно выбивают из головы Сюаньчжэня все связные мысли. Он протестующе мычит, совершенно сбитый с толку, раздавленный этим напором и неожиданностью - но тут Фэн Синь проводит кончиком языка по его нижней губе, и Му Цин слабо ахает. Ощущение настолько будоражащее, непохожее ни на что, испытанное им, что он невольно приоткрывает губы. Наньян тут же пользуется этой уступкой, полностью завладевая его ртом. Он целует так, будто задыхался всё это время - глубоко, настойчиво, с жадностью. Пальцы его скользят к шее Му Цина, зарываются в спутанные пряди, и тот приглушённо стонет - не от боли, а от неожиданности; от того, как остро отзывается каждое прикосновение. Внутри словно рушится что-то, и вот он уже сам подаётся вперёд, отчего поцелуй становится другим. Он становится голодным. Фэн Синь будто бы запоминает вкус, вбирает в себя всё - дыхание, дрожь, глухой сдавленный звук, который вырывается из горла Му Цина, когда тот инстинктивно стискивает пальцами его плечи. Это - как удар под дых, и Фэн Синь откликается ещё настойчивей, обрисовывая языком чужие губы, словно присваивая их себе, подтверждая. Мой. Мой. Мой. Поцелуй заканчивается для Му Цина так же неожиданно, как и начался - исчезает жаркое тепло на губах, и он открывает глаза, встречаясь со взглядом Наньяна. Осознание, ужас и паника одновременно бьют с такой силой, что он пытается отшатнуться, совершенно забыв, что и так упирается спиной в дверь. - Ты… - выдыхает он. - Так хочешь обратно на небеса, что готов трахнуть даже меня?! И тут же соображает, что именно сказал. Видит, как по лицу Фэн Синя пробегает мгновенная судорога, словно от резкой боли. Как неверяще хмурятся брови и леденеют теплые глаза. - Ты правда… так думаешь? - мертво уточняет Фэн Синь, отступая на шаг и все ещё пристально вглядываясь в лицо Му Цина. Кажется, у Сюаньчжэня действительно получилось уничтожить своего вечного соперника. Причинить ему такую боль, от которой судорожно подергиваются губы и мертвенно белеет лицо. Вот только он совсем этого не хотел. Он мучительно пытается придумать слова, которые спасли бы ситуацию - но Фэн Синь больше не собирается ждать. Он разворачивается и широким шагом идёт к морю. Му Цин провожает взглядом широкую спину, и ему безумно хочется рвануться следом, но вместо этого он слепо поворачивается и заходит в дом. Когда он рушится на лежанку, всё случившееся будто бы падает сверху, и ему становится нечем дышать. Му Цин хватает воздух ртом, а в виски колотится одна-единственная мысль. Это случилось. Случилось. Теперь ничего не вернуть назад. Ничто не будет прежним. Какая-то жалкая, слабая частичка его трусливо твердит - всё ещё можно исправить. Нужно просто сделать вид, что ничего не было. Игнорировать Фэн Синя. Оставить времени задачу стереть из памяти то невероятное, яркое, солнечное, во что его окунули с головой. Вот только он сомневается, что сможет забыть это даже через следующие восемьсот лет. Вот только сделанное - сделано. И ему нужно как-то научиться с этим жить. Сюаньчжэнь как-то очень остро понимает, что именно ждёт его впереди - и сердце отзывается глухой болью. Впервые привычное одиночество выглядит как бесконечная каторга. Проклятие. Худшее из наказаний. Зачем Фэн Синь сделал это?! Неужели действительно… Му Цин почти стонет. Припухшие губы саднят, внизу живота ощущается странное напряжение, почти болезненное тянущее чувство; он кладет ладонь себе на лоб, покрытый холодной испариной, и обессиленно закрывает глаза. Солнце понемногу уходит из хижины, наполняя ее пустыми холодными сумерками, но шагов Фэн Синя не слышно. Наконец, спустя несколько часов, Сюаньчжэнь не выдерживает - встаёт, отмечая, что силы возвращаются, идёт к столу за отваром и, почти крадучись, подходит к окну. Одинокая фигура на берегу так ярко обрисована закатным солнцем, будто Наньян вознесется прямо сейчас, и Му Цина внезапно охватывает иррациональный страх. - Фэн Синь! - кричит он, поддаваясь нелепому порыву. Но тот даже не оборачивается. Как будто его, Му Цина, вовсе не слышно. Как будто он превратился в тень, призрак, воспоминание. Сюаньчжэнь дёргает плечом и отходит от окна. Он делает лёгкую разминку, наслаждаясь почти полным отсутствием болезненной слабости; внимательно перебирает оставленные Чэнь Жуйтаном снадобья; наконец, перетряхивает лежанку, на которой все ещё лежит верхняя одежда Фэн Синя. Всё пропахло болезнью, сыростью и потом, но всё-таки едва ощутимый запах мускуса улавливается. Му Цин замирает, поднимая то, что казалось ему обычной тряпкой. Это ведь… рукав рубахи? Он все ещё слегка влажный, и Му Цин пару секунд держит его в ладонях, прежде чем бережно отложить в сторону. Мысли то и дело возвращаются к тому, кто упрямо сидит на морском берегу. К ночи, думает Му Цин, автоматически наводя порядок на лежанке, там станет холодно. Он невольно вспоминает тонкое пао, накинутое Фэн Синем поверх рубахи, и щеки обжигает румянцем - потому что теперь он точно знает, что у нее оторван рукав. Этот чёртов рукав - как последняя соломинка, последний гвоздь. Му Цин сдавленно ругается, запуская пальцы себе в волосы. Фэн Синь действительно заботился о нем. Как бы ни хотелось верить в обратное - но факты упрямая вещь. И вот они, факты. Лекарства на столе; постоянное нелепое мельтешение Наньяна вокруг него; тот шепот, который Му Цин едва помнил сквозь охвативший жар; смутное чувство покоя, безопасности, тепла во время лихорадки. Ладно, думает Му Цин обречённо. Ладно, раз уж он повел себя как мудак, ему и исправлять ситуацию. Вот только как это сделать? Сюаньчжэнь не возлагает особых надежд на собственное красноречие - ему всегда удивительно херово удавалось объясняться с окружающими, когда это касалось чего-то сложнее боевых заданий. Так что же ему делать? Взгляд падает на стол, где на одной из бутылок помечено “Настой мыльного корня”. Хм, а это идея. Заодно и самому вымыться не помешает. Как хорошо, думает Му Цин, собирая в охапку верхнюю одежду Наньяна и хватая бутылочку, что в роще имеется источник, бьющий из небольшого озерца. Когда он идёт по берегу в направлении рощи, солнце уже наполовину погрузилось в море. Фигура на берегу больше не облита золотым сиянием - теперь она чернеет, как обломок одинокой скалы, и у Му Цина невольно екает сердце. Фэн Синь не оборачивается, хотя явно слышит шаги Сюаньчжэня. Впрочем, ему это даже на руку - в кои-то веки удастся побыть одному и заодно сделать то, что планировал. На берегу источника Му Цин укладывает вещи Наньяна, снимает свою одежду - она грязная, пропиталась потом и выглядит как наряд нищего. Он, вздрагивая, опускается в холодную воду, распускает волосы и с наслаждением моет их, используя настой корня. Затем быстро моется сам - от вернувшегося ощущения чистоты настроение стремительно поднимается. Ещё полчаса он тратит на то, чтобы отстирать их с Фэн Синем одежду. По-хорошему, надо бы просушить - но костер лучше разводить на берегу, рядом с хижиной. Поэтому Му Цин с трудом надевает мокрые вещи, ограничиваясь нижней рубашкой и штанами, а остальное берет с собой. Му Цин возвращается к хижине, когда от солнца остаётся лишь пламенеющий ободок на краю моря. Фэн Синь все так же сидит неподвижно, каменно, как будто собирается провести на этом диком берегу всю оставшуюся вечность. Он явно слышит возню за спиной, пока Сюаньчжэнь разжигает костер и развешивает на палках, воткнутых в песок, мокрую одежду - но не подает вида. Му Цин становится у костра спиной к морю, наслаждаясь живым теплом - в мокрой одежде становится прохладно, говорит негромко: - Извини. В ответ - молчание и вечный шепот моря. - Я так не думаю, - продолжает Му Цин, не отводя взгляда от разгорающегося пламени. - Ты для такого слишком благороден. Он фыркает - насмешливо, но беззлобно: - Всегда таким был. - Да ну? - хрипло шепчут сзади, прямо рядом с ухом. Фэн Синь уверенно отводит в сторону мокрые пряди у виска Сюаньчжэня, прижимая его к себе второй рукой - властно, сильно, собственнически. - С каких это пор, - он перемежает слова короткими, мягкими поцелуями туда, где на виске отчаянно пульсирует жилка, - генерал Сюаньчжэнь обо мне такого высокого мнения, м?.. У Му Цина больше нет ни сил, ни желания сопротивляться. Словно тот поцелуй и несколько часов одиночества разбили привычное на миллиарды осколков, выложив из них что-то новое. Что-то, чего он никогда не видел и не знал. Он покорно позволяет Наньяну целовать его висок, спускаться губами по шее; запрокинув голову, Му Цин покусывает губы, дыша часто и сорванно, пока сердце готово, кажется, выпрыгнуть из грудной клетки. Его бьёт мелкой дрожью - то ли от влажной одежды, то ли от горячего тела, к которому его прижали. Наконец Му Цин решается и поворачивает голову, почти вслепую целуя - впервые сам, впервые добровольно, отбросив все сомнения и страхи. Губы мажут по щеке Наньяна, а потом его вдруг резко разворачивает - и вот они уже отчаянно целуются, прижавшись друг к другу, пальцы Фэн Синя вплетены в распущенные волосы Му Цина, а руки Сюаньчжэня скользят по спине Наньяна. Этот поцелуй куда смелее того, первого - теперь Му Цин уже понимает, что и как нужно сделать, чтобы Фэн Синю было хорошо. Он почти задыхается от безумного всплеска адреналина и эмоций, от зашкаливающе острых ощущений; между бедрами растет горячая тяжесть, и он невольно притирается ближе, инстинктивно желая как-то разрядить это напряжение. Фэн Синь словно падает в жаркий топкий омут. Му Цин в его руках, такой покорный и дерзкий одновременно; эти поцелуи, дразнящие касания языка и губ; гибкое сильное тело, такое желанное под этими влажными одеждами, которые, скорее, подчёркивают фигуру… Он хрипло хватает воздух в те короткие секунды, на которые способен оторваться от губ Сюаньчжэня; в ушах гулко колотит, ему хочется прижать Му Цина ещё ближе, сорвать с него чёртовы тряпки, так, чтобы кожа к коже, чтобы всем телом ловить каждое его содрогание, каждый выдох, ощутить каждый изгиб… Но Му Цин внезапно коротко закашливается, и Фэн Синя словно обдает холодной водой. Он немного отстраняется, обеспокоенно вглядываясь в лицо Сюаньчжэня. Му Цин ведь ещё болен! А он, бездушная скотина, о чем думает? Не догадываясь о мыслях, посетивших генеральскую голову, Му Цин недоуменно хмурится. - Что-то не так? - остро и напряжённо спрашивает он. - Ты отвар пил? - в то же самое время спрашивает Фэн Синь. Они пару секунд смотрят друг на друга, а потом Му Цин вдруг улыбается. Самым уголком рта - но, черт возьми, улыбается! - Нет ещё, - говорит он, чуть отступая и поправляя волосы. - Зато я постирал твою одежду. - Спасибо, - неловко отвечает Фэн Синь. Он коротко откашливается, прежде чем несмело взять Му Цина за руку. - Идём в хижину. Здесь холодает. - А твоя одежда? - поднимает бровь Му Цин, не отнимая руку. - Что ей будет, - отмахивается Наньян. - Костер скоро потухнет, а завтра досушится на солнышке. В хижине уже совсем темно. Му Цин пьет отвар, пока Фэн Синь топчется где-то сзади. - Ну и чего ждёшь? - говорит Сюаньчжэнь, ставя склянку на стол. - Ложись. - А ты? - И я, - тихо отвечает Му Цин. Фэн Синь снимает пао, оставаясь в покалеченной рубахе с одним рукавом. Му Цин невольно фыркает, глядя на это. - Символично, - язвительно замечает он. - Ой, заткнись, а, - легко отмахивается Фэн Синь и замирает, осознавая, что и кому сказал. Но Сюаньчжэнь только усмехается, шагая к лежанке. Наньян осторожно ложится рядом, и какое-то время они просто лежат - лежат молча, не касаясь друг друга. Потом Фэн Синь легко вздыхает и притягивает Сюаньчжэня к себе. - Так теплее, - тихо говорит он. Му Цин не отвечает - просто кладет свою руку поверх той, которая по-хозяйски обнимает его за талию. Теплое дыхание Фэн Синя касается волос на затылке Сюаньчжэня, в такт ему за окнами дышит море. И на старую хижину опускается покой.