Журавль

10 апреля 1939.

      Тишина здесь была особенной, отличавшейся от других. Не мертвая, как в подвалах морга, а затаившаяся, спрятавшаяся в скрипящих книжных корешках, выцветших витражах почти под самым потолком или даже в примитивном тонком запахе крысиной отравы. Минхо по своим меркам едва ли назвал бы это место тихим. Чего стоила одна Рене, шуршащая журналами с притворными попытками не нарушать покой старого и брюзгливого библиотекаря.       Распрямившись после поисков чего-то более интересного, чем набивший оскомину Гюго, она бросила обтрепавшийся журнал на верхушку стопки, что росла на столе уже не один час, и принялась перелистывать его, изучая сама и не забывая повернуть разворот к Минхо для оценки.       — Ну и дрянь, — выругалась она, когда «оценка» на его лице все же не удовлетворила ее. — А мне клялись, что тут есть стоящие труды по авангарду.       Минхо усмехнулся, облизывая липкий палец от забродившего яблочного сока. Эти желтые яблоки, которые он спрятал под куском газеты от глаз библиотекаря, его тетка хранила в подвале еще с прошлого урожая, и теперь они, сморщенные и покрытые коричневыми пятнами, отдавали запахом чего-то уксусного и щиплющего в носу.       — Даже если бы они тут были, — сказал он, как только прожевал, — ты бы все равно назвала их устаревшим бредом.       Лицо Рене искривилось возмущением. Минхо знал, что она была заинтересована не в авангарде, а в первую очередь в бунте. Это была ее манера, ее сущность — искать врага даже среди собственных убеждений. Именно поэтому она так злилась всякий раз, когда Минхо бессовестно ее поддразнивал.       — Конечно! — подцепив ногтем обложку лежащей перед Минхо книги, она брезгливо захлопнула ее. — Куда же мне до твоего священного Бодлера!       — Но для своего века он тоже бунтарь, Рене.       — Если он бунтарь, тогда я коммунистка.       Выхватив из его рук яблоко, она откусила от него половину и на полминуты затихла, наблюдая за тем как поднятая ею же пыль кружится и оседает в лучах от выцветших витражей. Если бы Бодлера она на самом деле читала, то знала бы, как сильно он презирал предвзятость. Но Минхо сдержался от упреков — он и сам был не святой.       — А может в этом, как ты сказал, «устаревшем бреде» было бы что-то, что другие упустили, — продолжила она, смирившись с истиной, что из ее уст прозвучала бы именно эта формулировка. — Или не сумели понять. А оно на самом деле могло бы стать глотком свежего воздуха в живописи! Но тут ничего нет. Наверняка, все мало-мальски ценное давно в руках у буржуев, и теперь они выставляют это на своих парижских выставках, как драгоценнейшее новаторство в мире искусства!       Цокнув ртом от вселенской несправедливости, Рене доела все, что осталось от рыхлой мякоти и метнула оставшуюся веточку себе под ноги, а после нагнулась и оживленно добавила.       — О, еще один древний «Минотавр»! С какого года он вообще выпускается?       — В нем даже карикатуры не смешные.       Рене наивно хохотнула, по достоинству оценив шутку Минхо. Грустить от этого факта она могла едва ли: исконно французский журнал с сомнительными колонками, которые не только отвергали зарубежное искусство, но и не стыдились печатать в углу стариков-азиатов в нарочно увеличенных шляпах с бамбуковыми палочками вместо кистей, навряд ли смогли бы заставить ее чувствовать себя обезьяной.       — Кстати о выставках, — продолжила она, опустив закатанные рукава заштопанного на локтях кардигана, что означало конец ее бесплодных поисков. — В пятницу будет вернисаж на Английской набережной. Составишь мне компанию?       Минхо оторвался от поисков потерянной страницы. Его взгляд, тотчас устремившийся к Рене, был полон растерянности.       — Прости. Я уже обещал свое время кое-кому.       — Месье Фоссе? — спросила она без малейшего упрека, но Минхо замер, ведь до этой секунды боялся даже упоминать его в ее присутствии. В глазах всей академии тот все еще неизменно оставался олицетворением консервативных традиций, и неизвестно было, какого зверя он разбудил бы в Рене, узнай она об их встречах. Заметив недоумение Минхо, она добавила. — Видела вас пару раз на неделе в мастерской после занятий, когда возвращалась за кистями. Просто не думала, что вы теперь приятели.       — Приятели это… не совсем подходящее слово. Он просто… — Минхо запнулся. Он не искал оправданий, ему хотелось понять, как назвать тот интерес, который загорался в глазах Эжена всякий раз, когда они встречались в мастерской в течение двух последних недель. Тот постоянно расспрашивал его о техниках, наблюдал за каждым движением кисти, за каждым подтеком туши, и Минхо порой казалось, будто он способен видеть ее так же, как видел он сам. Он бы назвал это странной формой менторства, ведь Эжен не хвалил, не поощрял и не давал тех советов, что дают ученикам. Он бы скорее назвал учеником Эжена, но Рене перебила.       — И что он... нормальный?       — Он не такой, каким кажется на первый взгляд.       В ответ она поджала губы, потарабанив пальцами по стопке и заозиралась по сторонам. Ожидая ее ответа, Минхо почти утратил попытки найти ту страницу, на которой остановился.       — Ну ты бы с чудаками не стал водиться, я тебя знаю. О, еще «Минотавр»!

***

18 апреля 1939.

      Эжен первым бросил рюкзак на камни.       Пляж под Южным холмом считался диким, пусть сюда порой и забредали туристы или выходили на прогулки местные любители уединиться. Можно сказать, что место, которое было выбрано для пленэра, подходило по всем параметрам: тишина, безлюдье, живописный вид. Даже погода сыграла на руку — густые облака висели высоко и неспешно тянулись на юг, подгоняемые ветром. Однако же кое-что Минхо не мог понять. Почему Эжен выбрал море? Разве выверенные пропорции и правила светотени не были для него важнее, чем поиск сути, которая скрывалась на морской глубине?       Поворчав на ножки этюдника, которые как назло неустойчиво покачивались на крупных камнях, Эжен подтащил к себе большой, но плоский валун, на котором разложил кисти и железные тюбики краски, и умостился на складном походном табурете. Минхо же расположился поодаль, на мелких камнях, подложив собственный джемпер для мягкости и скрестив ноги по-турецки. В их с Рене редкие вылазки на природу, которые с трудом можно было назвать пленэрами, он почти ничего с собой не брал. Жесткости задней спинки его портфеля, который он упирал в колени, вполне хватало, чтобы рисовать. Но сказать, что сейчас на фоне Эжена он не чувствовал свой простой подход диким или почти вульгарным, было бы ложью.       Минхо уже видел, как Эжен пишет маслом. На прошлой неделе он хотел зайти за ним в мастерскую после занятий, но наткнулся на широкую спину месье Грюнье, который размахивал руками над разложенными на столах работами. Эжен, уткнувшись носом в собственный кулак, внимательно и смиренно принимал его замечания без толики насмешки. Минхо все еще хотелось верить в то, что он просто отлично ее скрывал.       Как только старик Грюнье закончил и вышел, Эжен заметил Минхо в дверях и позвал внутрь. Его работы, судя по всему, для какого-то из выпускных проектов, не смогли его не восхитить. Колорит пейзажей был подобран с грамотным чувством меры, а лица с портретов дышали своим истинным французским характером. Во всем этом — мелких мазках, светлых красках, фиолетовых отблесках на коже — Минхо безошибочно узнавал руку Ренуара, но только если бы он был заядлым академистом. Формы на холстах Эжена все же показались ему слишком строгими, выверенными до миллиметров. Даже ассиметричные лица или неровные ландшафты он изображал с какой то чопорной точностью, подгоняя их небезупречность в безупречные рамки. Тогда Минхо невольно представил, как напряжена и вытянута должно быть его рука, когда он наносит каждый из этих мазков. А сейчас он мог тайком подсматривать за этим процессом и чему-то учиться. Ведь он не мог отрицать, что Эжен был опытнее и талантливее, чем был он сам.       — Ты уже писал море? — Эжен вдруг выдернул его из воспоминаний. Он уже нанес на холст подмалевок и теперь вытирал кисть о тряпку, оставляя на застиранной ткани жирные следы.       — Да, — кивнул Минхо. — Много раз.       — Хм. А я думал напугать тебя. Море изображать сложно, так как оно не статично, чем очень раздражает.       Минхо слабо пожал плечами. Он заметил, что его только-только разведенная тушь уже успела засохнуть, как всегда случалось из-за морского ветра, поэтому он просунул кисть сквозь узкое горлышко аптекарской склянки с водой и стряхнул пару капель в черный брусочек.       — Главное уловить его настроение. Совсем ведь неважно в точности передать каждую волну.       — Снова ты за свое, — отозвался Эжен.       За шипящим звуком волн время потянулось быстро и почти незаметно. На горизонте то вырастали, то пропадали мачты кораблей; чайки занимали места на вершинах скал. Минхо наблюдал из-за плеча за тем, как сосредоточенно писал Эжен, не совмещая процесс с разговорами. В минуту он делал с десяток движений — оставлял мазки на холсте, менял кисти, перехватывая их в руке держащей палитру, нечаянно ронял их на камни, ругался, поднимал и смешивал краски снова.       Спустя некоторое время, он отвлекся, чтобы размяться, распрямив спину и сведя лопатки, и его взгляд неизбежно упал на холст Минхо.       — И это все? — поднеся руку к лицу, он посмотрел на циферблат съехавших на внутреннюю сторону запястья часов и повел бровью. — Раньше ты справлялся быстрее. Тебе же тушью несколько мазков сделать.       Минхо опустил взгляд к своему холсту: его «несколько мазков» за это время подсыхали в бледных очертания скал.       — Я ведь все равно закончу быстрее, — повернув к нему лицо, он сощурил один глаз. Небо, хоть и было плотно затянуто облаками, все равно его слепило. — Так зачем спешить?       — Ясно, медитируешь.       Отчего-то в его тоне Минхо различил едва заметный скепсис.       — Разве должно быть иначе?       — Если хочешь сейчас начать рассказывать мне, как великие мастера тратили десяток лет на свои работы, то зря. Ты забываешь о том, что у них за плечами тысячи картин, которыми они набивали руку, когда были молоды. А если ты уже сейчас будешь корпеть над каждым своим холстом по десять часов, то ничего в итоге не добьешься.       Минхо опустил кисть в тушь и, наблюдая за тем как прозрачные капли наполняются черным оттенком, поежился от прохладного ветра, треплющего его тонкую хлопковую сорочку.       — Как ты тогда сказал… — продолжал Эжен, то и дело переводя взгляд от своего холста, на котором уже просыхал второй слой краски, к линии морского горизонта, — «рисовать то, что внутри?» Ты же понимаешь, что это работает не всегда. Волны еще куда не шло, но видеть душу в булыжнике это уже болезнь какая-то.       За молчанием Минхо тянулся ответ — возможно, так и есть. С каждым месяцем, проведенным вдали от дома, он начинал все больше сомневаться в том, что здоров, решившись спорить с культурой целой страны. Эжен глубоко и шумно выдохнул раздражение. Казалось, спора жаждал именно он.       Спустя время на холсте Минхо мазок за мазком начал вырисовываться пейзаж. Он старался больше не отвлекаться на работу Эжена, но нечеткие тени от его силуэта, ползущие по камням, так или иначе возвращали мысли к его кистям. Собственная же, бамбуковая, уже на завершающих штрихах неудачно ткнулась в бумагу, оставив черную каплю, расплывшуюся в пятно за несколько секунд. Что толку от ее натурального ворса, если бумага была чуть лучше промокашки? В Корее плотные хлопковые холсты стоили гроши, а здесь придется месяц экономить на еде, чтобы позволить себе хотя бы одну пачку. От этих мыслей желудок скрутился в тугой узел, и только после того, как сбоку зашуршала галька, он осознал, почему они вдруг его одолели. Перевернув один из плоских валунов, Эжен уселся рядом, бросив между ними флягу и шуршащий бумажный пакет, и из свертка тотчас потянулся запах свежего хлеба, явно испеченного и купленного накануне.       — Ты без обид, — не глядя на Минхо, он разломил хлеб. Его пальцы, испачканные в краске оставили на корке синеватые отпечатки. Он скривился, брезгливо обтер их о шершавый камень и придвинул раскрытый сверток ближе к Минхо. — Иногда в меня вселяется Грюнье. Просто не могу этого понять. Слишком у вас все… расплывчато.       Запах хлеба и холодного кофе, потянувшегося из-под крышки фляги, раззадорил аппетит до неприличных урчащих звуков. Выбрав среди кусочков хлеба тот, что поменьше, Минхо слегка качнул головой в знак благодарности — со временем привычка кланяться приспособилась к здешним манерам, но все еще не стала по-настоящему французской.       — А хотел бы?       — Чего? Понять?       Минхо кивнул. Эжен отвечал между хрустом хлебной корки, глотками кофе и гортанными звуками удовлетворяемого голода.       — Тогда мои картины будут отнимать тридцать часов, вместо трех.       Дожевав, он приложил сложенные пальцы ко рту, изображая мимолетный поцелуй, свернул бумажный пакет с крошками и, скомкав, бросил в море. Чайки, уже давно заприметившие добычу, только лишь взмыли вверх, оставив за собой жалобный крик.       — А это что? — нахмурившись, он ткнул пальцем в холст, который Минхо все еще держал на своих коленях.       — Журавль.       — У нас разве водятся такие?       — Это, скорее… символ.       — Символ?       Минхо обратил к нему свой взгляд. Искренний, редкий интерес, проступивший в густых бровях, шел его лицу куда больше, чем привычная маска циника.       — В моей стране двойные смыслы — это часть культуры, — начал он осторожно. — Они нас объединяют. Мы выращиваем в садах гибискусы, потому что верим, что они приносят счастье. Картины с тиграми защищают дом, ведь тигр это символ бесстрашия. Камень это твердость, море — свобода. А журавль так вообще священная птица. Кто-то видит в нем долголетие, кто-то мир…       На мгновение он почувствовал себя последним лжецом. Разве сам он видел эту птицу так, как описывал? Она для него уже давно потеряла прежний смысл. Журавль невольно напоминал ему о том дне в порту, когда он, сдирая кожу на ладонях, судорожно распутывал тугие мокрые сети. Птица билась и царапалась, не понимая, что он ей помогает, и он мог бы сдаться, бросить ее, ведь подобной птичьей смертью вряд ли кого-то удивишь. Но скользкие крылья, красное пятно на темени, клюв, норовящий повредить его лицо, и биение сердца, в два, а то и в три раза быстрее человеческого, побудили в нем безрассудный, почти детский героизм. Для него журавль был именно этим — тихой болезненной жертвой ради того, кто близок.       — Стой, остановись. Перестань!       — Что-то не так?       — Моя голова сейчас взорвется.       Минхо растянулся в неловкой улыбке, заметив, как ее тут же отразил Эжен. Обычно, слушая рассказы о его культуре, люди отмахивались или кивали, делая вид, что понимают. Но Эжен чувствовал ее. И его нетерпеливая реакция только сильнее подтверждала, что делал он это слишком остро.       Заметив, как пристально он разглядывает его морской пейзаж, Минхо вдруг произнес:       — Возьми его с собой.       — Зачем? — будто застигнутый врасплох, Эжен резко поднял взгляд с его колен.       — Изучишь потом. В тишине.       Поначалу он посмотрел на Минхо почти дико, словно вместо холста он протягивал ему крамольную статью с призывами поддержки фашистских режимов. Но после смягчился и, решившись, взял протянутый холст и отложил его в сторону, прижав камнем. Отряхнув руки от крошек, он собирался встать, чтобы закончить свою картину, но внезапно оживился, резко потянувшись рукой вперед, и Минхо заметил мелкого краба, который как назло ускользал из-под его пальцев. Эжен вскочил, пытаясь перехватить его, но краб, почуяв опасность, замельтешил по камням зигзагами, и только сорвав с головы берет и набросив его сверху, Эжен смог остановить беглеца. Минхо тихо рассмеялся: когда-то у него самого был отличный навык краболовства.       — Кстати, краб у нас символ перемен.       — Зануда, — фыркнул Эжен и в отместку резко усадил краба ему на плечо. Минхо вздрогнул от неожиданности и колющей щекотки, а краб в то время зацепился за его воротник и нырнул за шиворот. Он вскинул руку назад, но резкое движение лишь усугубило ситуацию, и краб свалился ниже, оставляя за собой панику и жгучий зуд на коже.       — Да стой же ты! — крикнул Эжен. Он схватил Минхо за плечо, прижал извивающегося краба ладонью, а другой рукой скользнул глубоко под ворот и вытащил его из-под рубашки. Он тотчас выругался: клешни зацепили и его, и он метнул тварь в сторону, зарекшись больше никогда не брать в руки этих чудовищ.       Минхо в это время свел лопатки от фантомного ощущения чужих рук и клешней на спине, смахивающе провел ладонями там, где смог дотянуться, но вместо этого наткнулся на саднящую царапину на шее.       Но вдруг за одним неприятным чувством последовало другое, и в ушах мгновенно застучала от страха кровь. Внезапный грохочущий гул разрезал мирный воздух, нарастая с каждым мгновением, пока не стало казаться, что вот-вот что-то огромное рухнет прямо на них. Эжен, сощурившись, поднял лицо к небу, и Минхо понял — самолет. Гудящий страшной сиреной где-то за серыми облаками.       Не дождавшись окончания шума, Эжен поднялся, отряхивая брючины от белого налета.       — Это в Марселе, — успокоил он равнодушно. — Слышал, там испытывают какие-то истребители.

***

30 апреля 1939.

      Отскочив от мостовой, монета быстро закружилась на камне, и Минхо, наклонившись, схватил ее налету. Услышав звон, Рене развернулась к нему и продолжила шаг задом-наперед, словно нарочно искала повод споткнуться, ведь ко всему прочему, все ее внимание было приковано к широкой развернутой газете.       — «Первый этап — отборочные выставки по всем художественным школам Франции. Второй — показ лучших работ в Музее Массена. Третий — финальная экспозиция в Люксембургском Музее в Париже, где жюри определит победителя. Приз — персональная выставка и оплачиваемая учеба в столице». С ума сойти! — отняв взгляд от бумаги, она восторженно посмотрела на Минхо. — Раз уж напечатали на первой полосе городской газеты, то это явно не надувательство!       Сделав еще шаг назад, она уткнулась в крону каштана, торчащего между серых корпусов, и, подняв взгляд, стряхнула с русой макушки усики белых соцветий. Порывистый ветер донес аромат и до Минхо, и он вновь задумался о том, насколько живописный вид создавали эти деревья, сияя белыми яркими пятнами среди ничем ни примечательного мрачного двора академии.       — А какие сроки? — спросил он сдержанно. В отличие от Рене, он относился к подобным новостям скептически, ведь такие вещи, как оплачиваемся учеба в Париже, звучали слишком хорошо, чтобы быть правдой.       — Здесь несколько. Первый этап…       — Эй, Леклер! — перебил вдруг голос, и они одновременно обернулись на визгливое эхо. — Газетку читаешь? А ты знала, что главный приз — это я?       На крыльце академии, мерзостно похихикивая, толпилась стайка местных зубоскалов во главе с Антуаном.       — Зачем тебе вообще участвовать? — крикнул второй из них, тот, что пониже. — Тебе же для выигрыша достаточно только перед директором попозировать!       Смех с новой силой разлетелся по двору, привлекая внимание прохожих студентов.       — Или ты уже со своим дружком натренировалась?       — Без обид, Леклер! — завершил третий, сложив руки у рта. — Ты главное не расстраивайся! А то вы женщины такие эмоциональные!       Рене шумно вдохнула, готовая съязвить или даже дернуться в их сторону, но Минхо твердо обхватил ее за локоть и перебил пугающе грубым тоном.       — Ты себя-то слышал? На всю улицу разорался!       — Парни, смотрите, заговорил! — снова взвизгнул Антуан. — А я думал эти желтые только кланяться умеют!       Гогот стал только острее и громче, и несмотря на сочащуюся злость, за которую Минхо тут же себя одернул, он рассудил, что стоит уйти вместо того чтобы продолжать увеселять их бессмысленными колкостями. Он потянул Рене за собой, и она, на миг запротивившись, выронила из рук газету. Порыв ветра подхватил листы, унеся их на несколько шагов в сторону, и она злостно выругалась, словив только больше оваций с крыльца:       — Отвалите, идиоты!       Минхо вновь схватил ее за руку, мягко, но твердо оттянув назад, и, приняв унижение на себя, прошелся за газетой сам. Но когда он распрямился, смех на крыльце стал тише, и его неожиданно перебил голос, который был хорошо ему знаком, но по-странному чужд именно в эту минуту.       — А вы не слышали, чей портфель распотрошили на кафедре? — лениво обратился к стайке Эжен, выходя из дверей академии. — Я только что оттуда, краем глаза видел кое-какие любопытные картинки…       — Что? — всполошился Антуан, и улыбка в один миг сошла с его лица. — Это не мое.       — Да? — остановившись на ступеньках, Эжен повернулся к ним полубоком и нахмурился так, что даже Минхо поверил в то, что он был искренне озадачен. — Странно, а внутри на эскизах стоит Ваша фамилия.       — Чего?!       Бледное лицо Антуана тотчас налилось краской, и он резко рванул к дверям, расталкивая локтями своих же приятелей. Те, замешкавшись на секунду, поспешили за ним следом, и вся их шайка шумно скрылась в коридорах академии.       Рене расхохоталась, а Минхо побагровел от мысли, что карточки «для взрослых», которые студенты покупали за пару франков в киосках, чисто гипотетически могли быть выставлены на всеобщее обозрение на директорском столе. Но стыдливая мысль внезапно растворилась: Рене с какой-то нервозностью завертела газету в руках, желая уместить ее в свой крохотный этюдник, который она всегда таскала с собой на плече, и Минхо заметил, как Эжен направился в их сторону, не предавая своей преподавательской манерности, с которой он обычно склонялся над мольбертами студентов.       — Спасибо, месье, — тихо бросила она, едва встретившись с ним взглядом, и наконец затолкав скомканную газету в ящик, отвела глаза к Минхо. — Я пойду. Увидимся.       Ее поспешные шаги вскоре растворились среди шума площади.       — В ее работах всегда столько дерзости, — бросил Эжен, наблюдая за ее удаляющейся фигурой вдалеке. — Впрочем, как и в ней самой.       В этой тишине, гудящей по большей мере ее голосом, чем голосом Эжена, Минхо уловил нечто странное: то ли потому, что его замечание о дерзости показалось ему излишне резким, то ли потому что оно было слишком похоже на его собственные мысли. Так или иначе, он не стал смотреть ей вслед, как бесцеремонно делал Эжен, но все равно ощутил, как ее отсутствие невольно связало их обоих.       Будто ожив, Эжен повернулся к нему и протянул плотно свернутый лист, что до этого момента держал наготове.       — Забирай, — он заговорил иным тоном, не тем, каким утром отчитывал за ошибки или минутой назад распугивал антуановскую шайку. — Я не нашел ни одного твоего символа. Не всем дано, знаешь ли.       Минхо почувствовал, как уголки губ слабо натянулись: ему нравилось замечать, как Эжен плюет на то, чтобы держать лицо, как только переступает порог академии.       Достав из кармана пачку сигарет — тех же дорогих, но не чопорно засунутых в серебряный портсигар, как любила делать местная богема — Эжен раскрыл ее перед его лицом. Курил Минхо нечасто, только когда кто-то предлагал, и оттого сигарета, выуеженная из пачки двумя пальцами, выглядела в его ладони слишком неуклюже. Пока Эжен искал зажигалку, он развернул свой пейзаж. Поверх собственных мазков туши лежали чужие карандашные штрихи, местами бледные, местами твердо вдавленные в бумагу. Они очерчивали контуры скал, вели параллельно линиям волн, заключали в круги птиц или облака, которые выделялись посреди неба. В груди странно кольнуло. Не из-за того, что рисунок был поврежден — из-за того, что он был интересен.       — У меня была книга… о корейских легендах, — проговорил он, подставляя кончик сигареты к зажигалке. Голос дрогнул от внезапного кашля, но он продолжил. — Я мог бы одолжить ее тебе.       — А ты неотступный.       — Если тебе интересно.       Усмешка Эжена, мелькнувшая сквозь сигаретный дым, который слился воедино и завертелся между ними из-за кашля Минхо, была привычно колкой, но уже не такой пугающей.       — Так и быть, — Эжен бросил окурок к парапету и растоптал его подошвой. — Неси свою книгу.       — Она в моей комнате. Тебе ведь по пути?       Отогнув рукав темно серого шерстяного пиджака, тот посмотрел на циферблат вновь перекрученных на запястье часов и, задумавшись, вздохнул.       — Ладно, идем.       Двор академии вскоре остался позади, и о наступлении вечера оповестил резкий хохот из распахнутого окна студенческого интерната. Может, этот смех рождался от беспечной влюбленности, а может от унижения в душевой в конце коридора — так или иначе, он был слишком чужд их молчаливому шествию по территории кампуса. Общежитие, в котором снимал комнату Минхо, стояло на отшибе и соседничало с библиотекой. Выходило так, что поднимаясь на холм по широкой грунтовой дороге, это обветшалое здание с облицовкой из известняка было первым, что встречало, и последним, что смотрело в спину. Эжен же все продолжал неотступно следовать за ним, даже не задумываясь подождать снаружи: мимо пустующей будки консьержа, по сырым лестницам и слабо освещенным коридорам, пропахшим крысиной отравой и едким щелочным мылом, отчего Минхо слишком остро ощущал, как был выставлен напоказ перед тем, кто наверняка никогда не жил в подобных местах.       Ключ скрипнул в замке, и вывернутая наверх сломанная ручка поддалась его напору, но за порогом своей комнаты это чувство не рассеялось — нарочито восхищенный свист, который Эжен оставил за собой вместо комментария, только его усугубило.       — Подожди здесь, — Минхо шагнул вглубь комнаты. — Я сейчас ее найду.       Пришлось наскоро оглядеть все вокруг, чтобы вспомнить, куда он мог задевать книгу, но вещи, которые за месяцы жизни здесь стали привычными и срослись с его повседневностью, вдруг обернулись чужими, будто он пытался посмотреть на них не своими глазами, а глазами Эжена. Его старый чемодан и узкая сложенная ширма с цветочным узором, привезенные с Родины; веер, поцарапанное зеркало, и бумажный абажур для одинокой лампочки, что он нашел за бесценок на барахолке; растение в глиняном горшке, спасенное когда-то от помойной гнили тупыми ножницами. Минхо не мог перестать видеть все это иначе. Хотя бы потому что Эжен не стал ждать у двери и расхаживал по комнате, скользя пальцами вдоль поверхностей.       Тишина тянулась подозрительно долго. Минхо слышал только шорох позади себя и почти видел, как тот стоит, скрестив руки на груди, будто в галерее: оценивающе, как месье Фоссе, и с особым интересом, который был только у Эжена.       Рядом со шкафом, где рылся Минхо, уже успела вырасти кучка из непонятных бумаг и журналов, которые он вытаскивал один за другим и сбрасывал на пол, как вдруг за спиной скрипнула лестница, ведущая на чердак прямиком отсюда, и вслед за тем раздался голос.       — А это что, твое семейство?       Минхо обернулся, моргнув от режущей глаза пыли. Эжен стоял у узкого подоконника, на котором Минхо хранил самое ценное — стопку писем с отсыревшими краями и рамку со старой фотографией, сделанной больше двадцати лет назад.       — Да, — перешагнув через стопку хлама, он приблизился к окну, за которым по своей привычке бушевало море. — Родители, старшие сестры, и я.       Ткнув пальцем в самый центр, где сквозь временную дымку проглядывался силуэт младенца, сидящего на руках матери в цветном ханбоке, он невольно улыбнулся, вспомнив как Рене каждый раз заливалась от смеха при виде этого снимка.       — Три сестры? — Эжен воскликнул столь пораженно, что улыбка резко сошла с его лица. — С ума сойти... И при таком-то раскладе ты выбрал рисование? Да у тебя же нет шанса на проигрыш!       — Да, — согласился Минхо. — Это так.       Еще совсем молодой отец, не успевший состариться внутренним протестом против правил оккупантов, и который тогда еще мог говорить на родном языке без опаски, посмотрел на него со своей тихой отцовской тревогой. Он всегда напоминал ему об ответственности, которая лежала на плечах единственного сына, и слова Эжена не стали для Минхо открытием. Он знал, что у него нет права на ошибку. И старая, двадцатилетняя книга о корейских легендах, найденная и теперь лежащая у него в руках, была тому немым подтверждением.       — Вот она, — продолжил он, развернув книгу тисненым кожаным переплетом к его лицу. — Я взял ее с собой, когда приехал сюда. Здесь символы встречаются везде, даже в пословицах. Снизу есть пояснения.       — Ясно, — бросил Эжен, забрав книгу из его рук и, облокотив портфель на колено, запихал ее к остальным бумагам.       — Моя мать читала ее мне, когда я…       — Я уже понял!       Руки Минхо опустились. Мама читала ему, когда он был слишком мал и слишком робок, чтобы противостоять своим страхам, а теперь он жил один, на другом конце земли, и острый тон Эжена вернул его в реальность, как пощечина, напомнив, что он обязан быть сильнее. Воздух натянулся, но не оттолкнул Минхо. Напротив, в нем зародилось странное желание сказать что-то еще более неуместное, чтобы вновь почувствовать это отрезвление. Но Эжен закончил первым.       — Я пошел. Мне еще нужно этюды студентов проверить.       Он вышел, почти беззвучно закрыв за собой дверь, и все вещи в комнате вновь стали своими, продолжив смотреть на Минхо так, как делали прежде.