Журавль

1 мая 1939.

      Цветение охватывало город внезапно.       Тягучая сладость каштанов и акаций перебивала запах стухшей тины, тянущийся из портов, пыли побелки, которой освежали фасады к лету, и дешевой типографской краски, становившейся все более назойливой с каждой тревожной газетной колонкой. Открытые салоны, выставки, шумные рынки, ярмарочные палатки и первые заплывы в еще не прогретом солнцем море — все говорило о приближении нового летнего сезона.       Академия жила иным ритмом. Мастерские тонули в бумажных свертках и забытых эскизах, а в коридорах, как нестихающий писк электросетей, гудело опасение любой недоработки, которая могла повлиять на результаты годовых экзаменов. Сдав переписанное трижды эссе, Минхо ощутил острую потребность в том, чтобы сбежать из этих стен как можно дальше, и, наскоро завернув за угол вместе с потоком студентов по привычному маршруту, нырнул к приоткрытой двери мастерской, в которой проводились занятия основ академического рисунка. Но заметив, что Эжен не один, он на миг замер посреди коридора, стараясь спрятаться за движущимися лицами. Тот стоял полубоком, уперевшись ладонью в стол и мог бы легко поднять взгляд и заметить его, если бы рядом с преподавательским столом не сидела фигура в шерстяной кофте с заплатками на локтях.       Табурет, придвинутый к столу, заскрипел — Рене поднялась, и в тот же миг Минхо сорвался с места, не желая быть замеченным.       — Минхо! — позвала она, догнав его почти сразу. Судя по голосу, ее ничуть не смутил его поспешный шаг. — Поздравь меня, я только что сдала «академический рисунок»!       — Так скоро? Поздравляю, — пробормотал он, но вслед за полуулыбкой кольнула вина, ведь в последнее время он проводил с Эженом гораздо больше времени, чем с ней. — Что у тебя на этих выходных?       Она закатила глаза так, будто даже этим обыденным вопросом он желал над ней поиздеваться.       — Моя конкурсная работа! Я понятия не имею, что мне рисовать. Не могу же я просто портрет накалякать? Должно быть что-то, отличающее меня от остальных, иначе как я запомнюсь жюри?       — Ты права, — коротко добавил Минхо, ощутив, как пальцы вжались в ручку портфеля, и Рене вздохнула.       — Ладно. Увидимся в понедельник.       Она быстро скрылась за поворотом, оставив за собой эхо острого голоса и слабый запах грифеля и шерсти. Минхо притормозил, тотчас нарвавшись на толчок в плечо и последующие проклятия в спину, а после все же зашагал в обратную сторону, вернувшись туда, откуда пришлось сбежать минутой ранее. Правда на этот раз мастерская была пуста.       — Кого-то ищешь? — спросил вдруг голос над затылком.       Минхо вздрогнул, испуганно обернулся, но в конце концов не смог сдержать улыбки.       — Твою совесть!       — Заходи, — прошагав внутрь, Эжен закрыл за ним дверь и вернулся к столу. Но вместо того, чтобы собрать разбросанные по столу бумаги в стопку и закончить рабочий день, он потянулся к своему портфелю и достал из него еще несколько холстов. Минхо узнал их текстуру до того, как они небрежно коснулись столешницы.       — Я говорил о тебе с Грюнье, — выдохнул Эжен, зажевав во рту сигарету, но вовремя опомнившись, прохрипел и сунул ее обратно в пачку. — Если бы мое решение что-то значило, я бы засчитал твою хамскую перспективу для экзамена. Но все работы так или иначе попадают к нему. Так что не доставляй проблем ни себе ни мне, и сдай что-то достойное.       Наперекор его отягчающим словам в мастерскую заглянуло вечернее солнце, окрасив белые стены и облупившиеся мольберты теплым оттенком, и сощурившийся взгляд Минхо опустился к знакомым линиям на бумаге. Он не мог понять, что именно в них вызывало такое чудовищное возмущение, ведь каждый штрих был сделан углем и выверен по всем пропорциям, как того и требовал Эжен. Следом возникла мысль — почему Рене экзамен дался легче, чем ему? Если дело было в обыкновенной приятельской поблажке, то в чем же тогда оказался плох он сам, что ее не получил?       Минхо уже было хотел спросить его прямо или попросить о помощи с экзаменационной работой, но Эжен заговорил первым, вынув из портфеля завернутую в бумагу бутылку и хитро на него посмотрев.       — Перекусим?

***

13 мая 1939.

      В комнате Минхо царило спокойствие.       На первый взгляд, все твердило об обратном: стол, придвинутый к кровати, делил пространство пополам, делая его неуютным; под абажуром светильника раздражающе мигала лампочка; не стихал скрип заржавевших кроватных пружин, которые взвывали от каждого движения Эжена, сидящего сверху. Но Минхо и сам не заметил, как все это перестало казаться значимым. Может, дело было в том, что рыжее солнце, заливавшее стены, напоминало ему о родном побережье, а может, просто потому что на этот раз Эжен не осматривал его пристанище с прошлым презрением.       Скривившись от очередной финиковой косточки, Эжен вынул ее изо рта и отбросил на стол, попав прямиком в углубление между страниц купленного утром свежего выпуска.       — Это же «Минотавр», черт возьми! Какая еще политика?!       Вслед за его раздраженным гортанным шипением потянулся усталый выдох Минхо. Подняв взгляд от своего холста, он пробежался глазами по раскрытой Эженом статье: критика мировых художников, которые предпочитали изображать мирные пейзажи вместо толп беженцев, напомнила ему о матери. Она всегда старалась думать о хорошем. Даже в ту проклятую осень двадцать девятого, когда из-за засухи их кукурузное поле не принесло ни единого початка.       Уголь в его пальцах открошился.       — Так лучше? — спросил он, стряхнув с холста мелкие осколки и подняв его в воздух. Эжен тотчас распрямился и, вглядевшись получше, ткнул в натюрморт мизинцем руки, в которой держал очередной сушеный финик.       — Вот здесь надо больше теней. Не живо совсем.       Закинув финик в рот, он сделал глоток из горла бутылки, захлопнул журнал с особым пренебрежением и потянулся к книге, взятой у Минхо еще двумя неделями ранее. Теперь его внимание сместилось на ее пожелтевшие страницы: он листал их так, будто видел впервые, хотя совсем недавно отзывался о книге с разгоряченным интересом, ссылаясь на конкретные, возмутившие его места. Но Минхо, подглядывающего за его медленными жестами исподлобья, беспокоило другое: непонятно, сколько еще живости ему нужно вштриховать в свои вазы, чтобы удовлетворить привередливый взгляд месье Фоссе.       — «Журавль в небо глядит, за межой не следит», — произнес вдруг Эжен, криво усмехнувшись. — Надо же… точь-в-точь про тебя.       Минхо вскинул голову, и трехногий стул под ним гулко скрипнул, завторив его удивлению.       — Про меня?       — Ты тоже не знаешь никаких границ в своем рисовании, — отрезал он, но заметив, как вздрогнул взгляд Минхо, снисходительно цыкнул и продолжил. — Просто, поверь, я знаю больше, чем ты. Я вижу в тебе огромный потенциал, и если твою уникальную технику направить в нужное русло и подчинить правилам, то тебя не превзойдешь.       Взгляд Минхо заблуждал. Он невольно метнулся к подоконнику за поддержкой в глазах сестер или матери, но зажмурившись от солнечных бликов, отраженных в море за окном, он ощутил лишь пустоту. Там больше не стояла фотография — он спрятал ее в шкаф, зная, что Эжен обязательно придет к нему снова. И тогда его взгляд потянулся к единственному, кто сейчас оставался рядом. Сделав еще глоток из бутылки и подлив вина Минхо в его простяцкую эмалированную кружку, Эжен посмотрел на него настороженно, и в его светлых на солнце глазах на миг мелькнула едва заметная тревога. Минхо тоже сделал глоток. Внезапно он поймал себя на странном ощущении тоски по старшему брату, которого никогда не имел. Сухие замечания отца едва ли заменили бы те слова, которые Эжен бросал между делом, сам не замечая, сколько обеспокоенности и внимания в них было.       — Вот дай-ка я попробую, — оживился вдруг Эжен, нетерпеливо привстав на скрипучей кровати. Он зашерстил руками по столу, меж разбросанных бумаг и книг, превращая легкий беспорядок в откровенный хаос. — Где твоя тушь?       Не решившись возразить, Минхо потянулся к портфелю, достал из него жестяную коробочку и, раскрыв ее, поставил на стол перед Эженом. Тот первым делом сразу ухватился за кисть — из всего, что находилось на дне, она была самым привычным предметом, — обмакнул ее в воду из аптекарской склянки и поспешно развел тушь, выжав несколько капель пальцами. Ее смолистый запах в несколько секунд перебил кислый привкус вина, и густая краска, больше похожая на мазут, а не водяную дымку, легла на бумагу тонкой длинной линией.       — Вот, наблюдай.       Первый штрих был вязким и плотным, но не смел расплываться под его рукой. Эжен тотчас вывел рядом второй, а затем третий — линия разветвилась, и Минхо, чей взгляд был прикован к его ловким пальцам, понял: он победно вырисовывал куст лавра, что стоял на подоконнике. Было трудно угадать, какой техники он придерживался, масляной или акварельной, но тушь поддавалась ему на редкость легко. И несмотря на напряжение, засевшее в складках бровей и уголках его губ, от Минхо не ускользнуло его хитрое удовлетворение от того, что ему подчинилась даже чужая незнакомая традиция.       Закончив, он сунул кисть Минхо и поднял лист в воздух.       — Ну? — его голос горделиво, но беззлобно повысился. — Чем тебе не корейская живопись? Вполне себе. Только теперь все линии и тени на своих местах.       Покрутив между пальцев кисть, нагретую чужой ладонью, Минхо хмыкнул и окунул ее в воду, чтобы смыть оставшуюся краску. Рисовать сам он не стал. Только промокнул остатки влаги об уголок листа, будто не смел даже и пытаться затмить графичный, подчиненный всем канонам величественный лавр, который помимо всего прочего был точной копией его растения, что довольствовалось последними закатными лучами на подоконнике.       — Может, попробовать себя в конкурсе? — спросил он внезапно.       — Без обид, — отозвался Эжен, прожевав, — но у тебя нет шансов.       — Ты бы помог мне, наставил.       — Нет, не выйдет.       Минхо отложил кисть на шелковый лоскут, и в тот же миг вздрогнул от электрического замыкания — настольная лампа погасла как назло в тот самый момент, когда солнце почти спряталось за линией морского горизонта. Эжен вскинул голову, туда, где болтался одинокий покрытый пылью цоколь, и в этом раздражающем вечернем полумраке взгляд Минхо, будто осмелев, бесстыдно потянулся к его строгому профилю и возмущенному взгляду. Эжен был здесь не потому что терпел присутствия Минхо. Он ценил его искусство. Верил в него, может, даже с излишним любопытством. Наверное, поэтому и был с ним столь суров — не из желания обидеть, а из обыкновенного опасения, что оно будет затоптано теми, кто его не понимает.       — А ты? Ты будешь участвовать?       — Нет. Зачем? — Эжен опустил лицо и вновь потянулся к книге. — Ради какой-то выставки?       — А как же Париж?       — Что «Париж?»       — Учеба… — смутился Минхо, — там же…       — У меня уже есть образование, — отрезал Эжен, раздраженно к нему повернувшись. — Почти. Лучше сосредоточусь на выпускном проекте.       — Погоди, но я думал, что…       Книга захлопнулась с глухим стуком.       — Что ты так зациклился на этом?! Если хочешь опозориться — пожалуйста, рисуй! У меня есть вещи поважнее.       Минхо отпрянул. В комнате, которая никогда его не стесняла, вдруг стало невыносимо душно. Жар, пробежавший вдоль спины не был похож на стыд или вину — это было желанием сделать все что угодно, лишь бы вернуть прежний тон и не заставить Эжена уйти.       Дрожащая рука, словно пытаясь пристроиться хоть куда-то, потянулась к аптекарской склянке с водой, но вместо того, чтобы вернуть пробку на место, Минхо неуклюже повалил ее на бок. Из горлышка успели выскользнуть только несколько капель, прежде чем он поднял ее, но пробка как назло закатилась под разбросанные холсты, и принявшись приподнимать их, Минхо не уследил за тем, как край его спущенного рукава зацепился за горлышко бутылки с вином. Та качнулась, накренилась, описав в воздухе дугу, и темная жидкость хлынула на стол, заливая разбросанные эскизы.       Рука Эжена вмиг метнулась вперед, вцепившись в запястье Минхо так крепко, что обездвижила все его тело. Он так и застыл, не успев ничего осознать, пока Эжен, держа его руку над расползающимся по бумаге бордовым пятном, вернул бутылку в прежнее положение и схватился за книгу, спасая ее страницы в дюйме от потока. Дыхание Минхо застряло в горле. Он чувствовал не боль и даже не шок от чуть не случившейся катастрофы, а только пристальный взгляд на себе и сухое, горячее и безжалостное прикосновение к запястью.       — Аккуратнее, — тихо прошипел Эжен, не отпуская его руку. — Чуть свой раритет не залил.       Его пальцы, сжатые у Минхо под рукавом, ослабились, будто от испуга, и спустя мгновение исчезли с его кожи совсем. Эжен отвел взгляд чуть резче, чем могла позволить его обыденная рассеянность, и Минхо, вернув себе возможность говорить, тихо произнес:       — Спасибо.       — Да не за что, — не поднимая на него глаз, Эжен поспешно засучил рукава рубашки и принялся перебирать залитые бумаги в надежде найти еще хоть что-то уцелевшее. Страницы журнала слиплись; угольный натюрморт почти полностью потонул в винной луже, оставив Минхо только слабую надежду на то, что ему не придется перерисовывать его вновь. Он не решался вмешаться, только наблюдал за тем, как Эжен перекладывает вымокшие листы, бесцельно, странно, будто сам не понимает, чего ради. Но внезапно его взгляд, до этого безучастный, прояснился: холст с лавром, который он поднял в воздух за самый край, отслоился, и нижняя его часть глухо плюхнулась обратно в бордовую жижу. — А вот твоя бумага, конечно...       — Прости, — выпалил Минхо, сощурившись от нервного и стыдливого смешка.       Эжен усмехнулся следом. Обтерев пот со лба запястьем, он стряхнул капли вина с ладоней и вытер их о первый попавшийся газетный обрывок.       — Что уж теперь жалеть? Главное, что твоя книга уцелела.       — Не знаю, где бы я сейчас достал это издание, — Минхо помолчал, взглянув на потрепавшийся временем переплет. — Оно и в двадцатые-то было довольно редким.       — Редким? — переспросил Эжен, лениво откинувшись на локти, из-за чего пружины под ним захрустели. — Ну и заявил! Я покажу тебе, что такое по-настоящему редкое.       Минхо распрямился, сам не понимая, зачем. Эжен уже говорил о другом, снова вел диалог непринужденно, с той легкостью, с которой рассуждают вслух наедине с собой. Он говорил так, будто стол между ними не был залит вином, а запястье Минхо давно остыло от цепкого прикосновения. Застав себя в неуклюжей позе, Минхо непроизвольно сжал край стола пальцами, будто пытался усесться на трехногом табурете поудобнее. Но вместо того чтобы ответить, невольно опустил взгляд, почувствовав, как вино с холстов медленно капает ему на колено.

***

26 мая 1939.

      Суета в академии достигла предела.       Стены гремели от обсуждений предстоящего конкурса: идеи, замыслы, вознаграждения и даже доходящие до абсурда споры о воображаемом месте на стенах Люксембургского музея. Минхо, сам того не замечая, вливался в эту нестихающую панику, и тогда его мысли возвращались к одному и тому же мучительному вопросу: стоит ли участвовать ему? С одной стороны, если бы он был так неуверен в собственных силах, то никогда бы не оказался в стенах академии. А с другой — единственным верным выходом казалось прислушаться к голосу своего наставника, что незаметно, но настойчиво, вытеснял его собственный.       Кабинет Эжена встретил его непривычной пустотой. Сам он стоял у шкафа, роясь среди папок и бумаг; на столе небрежно валялся пиджак, на подоконнике стоял начищенный до блеска портфель, а под ним ожидающие критики небрежные портреты, которые Минхо наблюдал даже чаще собственных. Здесь не было Рене — вот, что было непривычно. Впервые за долгое время ее не оказалось рядом с Эженом после занятий.       Не поднимая взгляда, Эжен сложил ее наброски в портфель, щелкнул застежкой, достал из внутреннего кармана сигареты и, предложив одну Минхо, коротко спросил:       — Уже закончил?       — Да, — кивнул Минхо, сжав сигарету между пальцев и ощутив что-то глубоко неприятное внутри.       Майский вечер окунул их в прохладу и остудил навязчивые мысли. Эжен, закинув пиджак через плечо, с особым презрением отзывался о бездушной модернизации архитектуры, не забывая добавлять, что на правах выходца из старого ниццкого рода имеет на это полное право, а Минхо молча слушал, думая о том, что ему должно быть зябко в тонкой рубашке с коротким рукавом.       Спустя недолгое время они свернули в неприметную арку и оказались в глухом дворе, отгороженном от мира заржавевшей кованной решеткой. Из-за желтых расшатанных домов-коробок торчали верхушки кирпичных крыш ухоженного частного сектора, откуда взгляд стыдливо ускользал сам собой, будто даже смотреть туда было непозволительно.       — Заходи, — сказал Эжен вкрадчиво, раскрыв перед ним подъездную, покоробленную сыростью дверь, и едва он успел шагнуть за порог, как дом издал глубинный треск, а лампочка над головой мерзко взвизгнула, замкнувшись, но все же осветив стеллажи, заставленные книгами до самого потолка.       — Та-дам!       — Это… беспризорная библиотека?       — Нет, — прыснул Эжен обиженно, — это все целиком и полностью мое. От отца досталось. А ему от деда. А деду… В общем, надеюсь, ты в силах представить, какого года издания тут находятся.       Не дожидаясь, он уверенным шагом прошел вглубь стеллажей, но даже его высокая фигура и привычная грация терялись в масштабах этой библиотеки. Два этажа, вплотную заставленные чьими-то трудами, казались Минхо состоянием гораздо более внушительным, чем родовое поместье или даже целый судоходный бизнес.       — Все все — твои? — спросил он снова, боясь поднять голову еще выше.       — К счастью, у меня нет целой оравы сестер, как у тебя.       Минхо улыбнулся. Внутри кольнула тоска, что через мгновение впервые за долгое время сделалась вполне терпимой и даже в какой-то мере приятной. У всех членов его семьи было одно общее земледельческое дело, но совершенно разный нрав, из-за которого они вечно вздорили. Должно быть, поэтому его так сильно поразило, как ловко уживались на полках предки Фоссе: тома про военную медицину и армию соседствовали с книгами о кулинарии, искусстве, хореографии и бог знает чем еще. Все эти личности были разные, со своими странностями, и каждая из них, была не менее интересна и загадочна, чем их наследник.       — Я редко здесь бываю, но всякое ненашенское обычно лежит повыше, — голос Эжена дрогнул: он оступился на лестнице, которую приставил к стеллажу. — Видимо, закидывали туда, чтобы под рукой не мешались.       Он взобрался по ступеням так стремительно, что Минхо вздрогнул и инстинктивно схватился ее за основание. Спустя несколько секунд на его макушку посыпалась залежавшаяся пыль, а едва он успел задрать голову — ветхие журналы, неосторожно вынутые Эженом со стеллажа. Эжен выкрикнул что-то невнятное, и уверившись, что никого не покалечил, швырнул вниз первую книгу. Минхо перехватил ее на лету — толстый, почерневший от времени том с едва читаемым названием «Мифологические сюжеты стран Востока». Он пораженно выдохнул, побоявшись раскрыть переплет в ту же секунду. Если в его книге, доставшейся от матери, иллюстрации были редким примером, то здесь она была наполнена ими полностью. В голове тут же закружились мысль о том, сколько забытых техник можно отыскать на ее страницах, чтобы вдохнуть в свои работы нечто новое.       — Лови еще, — крикнул Эжен, и вниз слетела вторая книга, тоньше, но коварнее: она выбила из его рук первую, и он, насмешливо фыркнув собственной неуклюжести, наклонился, чтобы их поднять. Но журналы, застелившие пол минутой назад, не смогли не привлечь его внимания своими выцветшими, но графичными иллюстрациями.       — Неужели он и впрямь настолько древний? — пробормотал он себе под нос, вспомнив слова Рене о «Минотавре», как только разглядел на одном из разворотов античную вазовую живопись в духе греческих мифов. Она всегда привлекала его особой изящностью тел, рисовать которую он не считал себя достойным. Наверное, потому-то и не смог оставить его брошенным, как ненужное тряпье.       Но взяв его в руки, он тотчас замер, будто кто-то ударил его по затылку. Его мышцы парализовало, а уши запылали с такой горячностью, что он едва мог их чувствовать. Он почти выпустил журнал из рук, но его перехватили ловкие пальцы, возникшие из ниоткуда: либо Эжену хватило считанных секунд, чтобы спуститься, либо Минхо простоял в тупом оцепенении гораздо больше дозволенного приличием времени.       — Ты покраснел, как рак, — заключил Эжен, беспристрастно рассматривая сюжет с участием двух мифических юношей. Он перевернул пару страниц, и этот шелест, прокатившийся в абсолютной тишине, показался Минхо еще более невыносимым, чем все, что было до этого. — И что тут такого? Это даже эротикой можно назвать с большим трудом. Вечно ты всего стыдишься! То ли за тебя говорит твоя культура, то ли ты такой с рождения…       Захлопнув журнал, он ткнул им в грудь Минхо, и тот еле-как успел спасти его от очередного падения.       — Искусство не бывает порочным, Минхо. Порочны только люди, которые видят в нем грех.       Взор Минхо скользнул вниз. По коже снова пробежался нежеланный жар, уже не имеющий ничего общего со стыдом, одолевшим его секундой ранее. Ведь совсем не нагота тел вынуждала его лицо пылать — их сплетение, близость, спрятанная во плоти и строках священной легенды, которую он посмел исказить своим наивным видением. Снисходительный взгляд Эжена, выловленный им на мгновение, лишь это подтвердил: тот тихо выдохнул, мягко скрестил руки на груди и добавил:       — Книги можешь взять себе. Возвращать не надо.       Глаза Минхо расширились, а дыхание сбилось, сделавшись неспокойным и почти восторженным, вынуждающим грудь то и дело упираться в грубые переплеты.       — Спасибо, — произнес он так тихо, что только лишь стены могли распознать незамысловатое корейское слово, которое он в последний раз произносил на кухне в доме тетки больше полугода назад. С тех пор ему не приходилось и слышать его, а сейчас оно сорвалось с губ неконтролируемо, против воли, заставив его склониться в медленном беззвучном жесте, будто он предназначался здесь с того самого момента, как Эжен бросил ему в руки старый том с его родным, не вытесненным за многие поколения этими стенами.       Но распрямившись, он застал перед собой совершенно иное, искривившееся в своем выражении и ставшее чужим лицо.       — Ты во Франции, — выплюнул вдруг Эжен, — а не в своей деревне.       Он сделал шаг назад. Его взгляд, обращенный к Минхо, был совершенно диким, остекленевшим, будто перед ним в мгновение возник монстр, а не человек. Мучительная тишина наполнилась сдавленным свистом его дыхания и скрипом половиц под его ногами: он вышел прочь, больше не оставив за собой ни слова. А книги в руках Минхо стали колючими и обжигающими.