Убийство в городе N

Выйдя из машины на улицу перед родным домом, Чарли остановилась и прислушалась. После скудного света от панели управления салона автомобиля такси в этой темноте ничего не было видно — только шёпот метели и судорожные порывы ветра. Чарли сразу охватило ненастье, тело затрясло от озноба, она поправила воротник и нерешительно шагнула в ночную тьму. Снег хрустел под сапогами, ветер хлестал спине и шапке, и тревожное предчувствие все глубже и глубже закрадывалось в душу девушки. Старые ключи безмолвно открыли замочную скважину, пропустив холод внутрь квартиры. После последнего разговора с отцом беспокойные тревожные мысли поселились в душе Чарли, однако она беспечно отмахнулась от них, решив что это последствия обычного стресса. Но потом Люцифер не ответил на следующий звонок, что было вовсе ему несвойственно — он всегда поднимал трубку, и днём, и ночью. Чарли перезвонила. А затем ещё. И ещё. И ещё. Ничего. Чтобы избавиться от гнетущего ощущения, Чарли собрала вещи и приехала на выходные к отцу, несмотря на его запрет. На удивление, Люцифер не встретил её ни у вокзала, ни возле дома. — Может он обиделся на меня? — невзначай подумала Чарли, вспоминая их последний разговор, — Мама говорила, что он очень… Чарли запнулась, осеклась. «Мама говорила, мама считала, мама решила…» — проносились обрывки фраз в мыслях. А что сама Чарли знала об отце, сколько раз она подумала о его чувствах и желаниях? Неприятное стыдливое липкое чувство окутало тело. Даже сейчас было как-то неловко думать об этом: во-первых, отец никогда не упрекал её ни за что, а теперь, холодной зимой, Чарли с тоской вспоминала чудесные мгновения из детства, а во-вторых, у Шарлотты было такое чувство, что Люцифер был бы гораздо счастливее, если бы она всё же осталась с ним изначально. Закрыв дверь пустой квартиры, Чарли опустилась на пол и закрыла голову руками, что-то заныло в груди, а перед глазами мелькнули воспоминания о том вечере. Том самом вечере, когда дверь родного дома закрылась в последний раз. Тогда Чарли казалось, что мама слишком злобствует, говоря о разводе, но она не стала заступаться за отца. Потому что не особо об этом думала: все её мысли были о беззаботной юности. И только сейчас, оставляя отца, вслед за матерью навязанным решением, горький след остался в её душе. Люцифер в тот день встретил её дома на кухне с подносом. На нём, в вазе с тыквенном пирогом, лежали крупные краснобокие яблоки, желтоватые апельсины, рядом две чашки чая, два куска хлеба с маслом. — Ну, что, доченька... Одни мы с тобой остались, вместе ведь справимся? Чарли нервно прикусила губу, и опустила глаза в пол: — Папа, я уже собрала вещи. Я уезжаю с мамой. Люцифер остановился и прислонился к стене, а потом медленно сел на своё кресло. Ноги и руки у него дрожали, и, конечно же, не от холода. — О, хорошо, тогда, я помогу довезти чемоданы, — ответил блондин, с наигранным спокойствием, неловко протёр ладонью глаза, — Чарли, ты только посиди со мной хоть немного, мне одному ведь грустно будет. — Папа, не надо, меня уже такси во дворе ждёт... Молчание. Люцифер, запрокинул голову, вздыхая с закрытыми глазами. Лоб и щеки у него бледные, глаза запавшие, губы тёмные, как будто синие, шея тонкая, с острым кадыком. Край груди, виден сквозь расстегнутую у горла рубашку, белый-белый, словно намазанный мелом. — Доченька, ты прости, что я у тебя такой плохой... И тут сердце Чарли сжалось от осознания, что папа когда-то тоже был маленьким и мечтал о доброй и счастливой семье. Тронутая словами отца, а больше всего тем, что он так и не смог сказать, а также его болью, Чарли вышла в темный зимний вечер, чувствуя, что в её душе что-то меняется и ломается, наступает то, чего она либо не знала раньше, либо понимала в меньшей степени.

***

Утром снова выпал снег, улицы были покрыты льдом, и погода была очень холодной. Люцифер проснулся от тихого звука посуды на кухне и ароматного запаха еды. Он не знал, сколько прошло времени с ушивания ран, но пустой желудок и скованные конечности намекали на то, что прошли не одни сутки. Голова немного болела, но чувство голода не давало больше уснуть, и блондин кое-как встал с кровати, держась за металлические прутья изголовья. Шкатулка с запиской старого владельца дома вновь вернулась на место. Наконец взгляд Люцифера упал на собственное тело, на серые длинные штаны, закатанные на концах, и светло-голубую кофту с торчащими нитками. Это была вовсе не та одежда, которую он помнил на себе в последний раз. Неужели кто-то позаботился об этом, пока он был без сознания. Голод снова напомнил о себе, и Люцифер вышел из комнаты и спустился на первый этаж, отчаянно держась за стены, чтобы не упасть. Идя по коридору, он услышал уже знакомые голоса, один из них был молодой высокий девичий, а другой — низкий, басистый, с лёгкой хрипотцой. Слабый страх и неуверенность мелькнули в душе Люцифера прежде, чем переступить порог кухни, и поэтому блондин лишь прислонился к деревянной двери, тихо наблюдая за людьми в доме. Худая, но резвая девочка в платье, больше похожем на лохмотья, с опухшими от холода щеками, напевала что-то под нос добрым и задорным тоном. Мужчина с чёрными волосами и короткой густой бородой тяжело вздохнул, поставив перед девочкой кастрюлю на плиту, и по-отцовски вручив ей большую ложку: — Давай, Ниффти, помешай немного, пока не закипит, потом ещё картошки сварим и сядем за стол, мы ведь завтра без еды. Его слова девочку ничуть не удивили — она, должно быть, привыкла ко всем человеческим желаниям, привыкла молча и слепо им подчиняться. Тесная, но чистая кухня полнилась запахом специй и трав, корзинки с сушёным луком и чесноком находились недалеко от угла, где прятался Люцифер — от голода ему становилось душно. Девочка с короткими прямыми волосами готовила что-то на завтрак, то ли на плите, то ли просто на решётке, а от кастрюли шёл густой пар с лёгким дымком. А уставший от жизни, крупный и мускулистый мужчина выглядел как отец, дядя или кто-то очень близкий для девочки, он сидел у стены напротив печи, чистил овощи и вдруг посмотрел позади себя — на блондина в потрёпанной кофте и спутанными золотыми волосами. Подняв голову, мужчина увидел: лицо гостя было не только белым, как обычно, но теперь еще усталым и измученным, с какой-то тенью сильной боли и страха. Тут же, чуть поодаль от печки, девочка обернулась, и удивлённо посмотрела на гостя. Ложка с глухим стуком упала на пол. Увидев нового человека, девочка обрадовалась, но ещё больше разволновалась: — Хаск, он проснулся, правда-правда проснулся, смотри! А ты мне не верил! — наконец не выдержала она молчания, но тут же прикрыла рот дрожащей ладошкой, закашлялась, спрятав худое тело в грязной тряпке, но потом бодро продолжила, — Меня зовут Ниффти, а это Хаск, когда я просила милостыню на ратуше, я встретила Аластора, он скоро вернётся… — Оставь, Ниффти! Ему это совсем неинтересно… — перебил прокуренным голосом мужчина и обратился к гостю, стоявшему около двери, — Как нога? — спросил Хаскер грубым, но добрым голосом и перевёл подозрительный взгляд на едва стоящую фигуру. Люцифер почувствовал себя неловко и пробормотал что-то невероятное в ответ. — Уже совсем не болит, — соврал он, но бледное лицо почти не изменилось в цвете, лишь кое-где на щеках порозовели тонкие жилки. — Есть будете? — спросила Ниффти, доставая потёртые тарелки. Хаскер не дал ему ответить. Он пробормотал тихо, но очень отчётливо: — Конечно будет! Наливай суп и хлеба ему побольше отрежь, сейчас ещё и картошки сварим, и жить можно будет. Люцифер неуверенно подошёл, подавляя странное, невольное и неожиданное чувство белой зависти к этим людям, которые нашли друг в друге семью. Хаскер остался чистить горячую картошку, подвигаясь к краю, чтобы здесь было небольшое место для гостя за столом. — Кем будешь? — осторожно спросил Хаск, пока на его изнемождённом работой лице расцвела слабая улыбка, чуть открывая доброе нутро человека. — Неудавшийся музыкант, революционер и учитель, — попытался отшутиться Люцифер, хоть в его словах была доля правды. Хаскер на секунду задумался, с затем горько усмехнулся: — Когда-то Аластор тоже мечтал стать музыкантом, — он по-кошачьи тряхнул головой и вернулся к работе, — Но каждый раз в высшем обществе по едва заметным приметам он вспоминал, что здесь лишний и всё ещё чужой. Он не такой плохой, каким может казаться. — Почему же? — искренне интересуясь, спросил Люцифер, всё больше проникаясь к этим незнакомым людям. Казалось, невидимая крепкая нить связывала их вместе. Хаск поднял голову вверх и его карие глаза по-озорному блеснули в приглушённом свете лампы. — Правда интересно? Я думаю, Аластор бы всадил мне пулю в висок, если бы я рассказал тебе его историю. Хотя нет, пуля бы досталась тебе. Устраивает такой расклад? Блондин отчаянно кивнул, и его тонкие белые пальцы потянулись к ножу и картофелю, чтобы не сидеть без дела, пока собеседник работает. Хаскер добродушно усмехнулся, пожал плечами и начал свой рассказ: — Аластор жил довольно бедно, но хорошо учился, понимал науку и любил музыку. Когда вырос, подал документы в институт. Он ждал экзаменов и видел в студенческой жизни единственный счастливый выход из той нищеты, в которую загнала его жизнь. Но на экзамены его не пригласили, документы вскоре вернули, а в официальной бумаге холодно объяснили, что его не принимают, потому что он из низшего класса. И тогда он пошёл на радио, и попал в команду таких же молодых ребят, как он сам. Аластор не жалел себя, работал с увлечением, с выносливостью, и это вскоре заметили друзья и начальство. Его хвалили на собраниях, ставили в пример другим, и мальчик постепенно стал забывать о своей разбитости и несчастье. Аластор поразмыслил немного, и ободрённый доверием и успехом, уже бодрый от пережитых невзгод, поверил, что может в одиночку свергнуть власть. Его эфиры стали затрагивать важных людей, открывая глаза народу правду о их кровавом золоте. Народ всколыхнулся, но его голос и эфир быстро заглушили. Аластор уехал из города, и на какое-то время исчез, работал и постоянно напоминал себе, что он не равен другим, что он классовый враг, что между ним и властью в жизни разверзлась глубокая пропасть. На мгновение Хаск замолчал, столкнувшись с суровой горечью мыслей, он казался спокойным, таким же, как и прежде, разве что мелкие морщинки сожаления появились в уголках его добрых глаз, и он продолжил: — Со временем его идеалы разбились, и он понял, что люди глухи и слепы, понимают лишь грубую силу. Тогда он впервые взялся за нож, и начал убивать… Было ещё много трудностей, и Аластор вернулся в эфир, но отошёл в сторону, больше не ходил туда, где были люди, не похожие на него. Только – наперекор всем – этот волчий девиз постепенно укоренился в его жизни. Он ничем не пренебрегал, когда это было необходимо — в нём всегда кипела ненависть к тем, кто распоряжается чужой судьбой. Аластор понимал, что становится недостойным, бесчеловечным, злым и недобрым, но он уже не мог изменить себя и всё больше катился туда, куда его обида и гнев гнали человека. Блондин ничего не ответил, все молчали, и было слышно, как за окном завывает беспощадный зимний ветер. Как будто к чувствам Люцифера, первый снег покрыл пустой, замёрзший лес чистой белой скатертью. После дыма и пара кухни он впервые за долгое время почувствовал себя, как дома. Вдруг входная дверь громко хлопнула и через пару шагов в комнату зашёл Аластор. Он был в тёмно-красном плаще, такого же цвета шарфе на шее, и в руке он держал крепкий чёрный кожаный портфель с металлическими застёжками по углам. Шапка на его голове тут же намокла от растаявшего снега, меховой воротник постепенно разбухал от влаги и становился тяжёлым. А следы от сапог быстро превращались в грязь. Заметив блондина за столом, радиоведущий бодро подошёл ближе и положил руку на хрупкое плечо, радостно улыбаясь: — Пришло время тебя в наши планы посвящать, собирайся, завтра в город поедем, — Аластор вдруг потянулся к хрупкой тонкой руке блондина и настойчиво вложил в неё что-то холодное и металлическое, — Вот возьми, один патрон в нём правда, но так спокойнее.