а что если?

Дом погрузился в тишину. Гарри уже спал — в своей комнате, под простынями со звёздами, с плюшевым гиппогрифом в обнимку. Он не боялся темноты: рядом были они. Его папа-Римус и папа-пес. На кухне оставался тёплый свет. Неяркий, рассеянный — как дыхание перед сном. Римус сидел на скамейке у стола, опершись локтями, голова чуть склонена. Его лицо было бледным, почти прозрачным, как тонкая бумага. Глаза уставшие. Плечи дрожали. Сириус подошёл сзади. Молча. Присел на колени и обнял его за талию. Лоб уткнулся в спину, ладони — под тканью рубашки, прямо к пояснице, туда, где боль жгла с каждым вдохом.       — Опять там? — прошептал он. — Те же места? Римус кивнул. Не оборачиваясь. И чуть сжался — от боли, от прикосновения, от всего. Сириус начал гладить — не как любовник, а как тот, кто знает: нужно туда, чуть левее, чуть медленнее. Пальцы двигались по изгибу спины, по рубцам, по знакомой карте боли, которую он читал каждое полнолуние вот уже много лет.       — Знаешь, — прошептал он в висок, склонившись ближе, — если бы твоя боль была человеком, я бы уже давно вышиб из него мозги. Или купил ему путёвку в Азкабан. В один конец. Римус фыркнул. Слабо. Почти беззвучно.       — Не говори глупостей.       — А если я люблю говорить глупости?       — Тогда… — Люпин наклонился назад, позволив себе опереться, — …говори. Только тихо. В ухо. Сириус обнял крепче. Щекой — к плечу. Губами — туда же.       — Я бы написал ей письмо, твоей боли. «Уважаемая госпожа, покиньте помещение. Ваши действия нарушают закон о защите самых хороших людей». Подпись: Папа-пес.       — Ты дурак, — прошептал Римус. Но голос его дрогнул. Сириус знал, что это значит: не отпускай.       — Да. Но твой дурак. Он не переставал гладить. Плавно, осторожно, будто стирал остатки зверя из каждого напряжённого мускула. Он не боялся шрамов. Не боялся изломов. Он знал, как держать Римуса, чтобы тот не развалился.       — Помнишь, как ты впервые не ушёл после полнолуния? — прошептал Римус. — Я тогда думал, что это… случайность.       — Нет. Это была заря новой эры. — Сириус улыбнулся. — Эры, где я — твой грелка с руками.       — Дурак.       — Но с хорошей памятью. Молчание. Слегка дрожащая грудь под ладонью. Слегка горячая кожа. Тишина между ними — как святое место.       — Я никуда не уйду, — сказал Сириус вдруг, совсем тихо. — Никогда. Даже если тебе станет хуже. Даже если я сам буду хуже. Даже если всё вокруг будет хуже.       — Ты обещал это ещё тогда, — ответил Римус.       — И буду обещать до конца. Потому что ты — мой человек, Римус Люпин. С моим идиотским псом, моими руками, моими дурацкими историями. Всё — твоё. Он прижал губы к шее. Не поцелуй — дыхание. Живое, тёплое, рядом. Римус больше не говорил. Он просто позволил себе опереться всем телом, усталостью, болью — и доверием. Потому что в эту ночь он был не оборотнем. Не учителем. Не отцом. А просто человеком, которого держат. И не отпускают.