Пристрели меня, если сможешь

Резкий хлопок аппарации оглушил Гарри, и мир вокруг него закружился в водовороте теней и ощущений. Он крепко сжимал палочку Драко, которую все еще прижимал к горлу Малфоя, а другой рукой пытался удержать бледное тело. Новое перемещение было резким, даже для Гарри, и он споткнулся, когда их ноги коснулись твердой поверхности. Первое, что он почувствовал, был запах — теплый, землистый, с легкими нотками свежеиспеченного хлеба и какой-то травы. Это было совсем не похоже на затхлый воздух подземелий Малфой-мэнора. Второе — мягкий, рассеянный свет, льющийся не сверху, а, казалось, отовсюду, от светящихся мхов и грибов, прикрепленных к стенам. Они оказались в просторном, но уютном зале, вырытом словно в корневой системе огромного дерева или глубокой норе. Стены были гладкими, из мягкой, обработанной земли, а потолок поддерживался толстыми, переплетенными корнями. В центре стоял большой деревянный стол, а вокруг него низкие, удобные табуреты, обтянутые домоткаными подушками. Повсюду сновали крошечные, но деловитые домовые эльфы, их большие глаза, казалось, светились от напряжения. Луна и мистер Олливандер уже сидели за столом, их лица были бледны, но в глазах горел огонек надежды. Увидев Гарри и Драко, они резко вдохнули. Луна нежно поглаживала запястье, а Олливандер тер висок. Добби, только что вернувшийся с Гермионой, которая лежала без сознания на одном из низких диванчиков, пискнул от облегчения и гордости. — Гарри Поттер, сэр! Добби справился! — Его огромные глаза сияли. Гарри выпустил Драко. Малфой, все еще находящийся в парализованном состоянии от заклинания Добби, безвольно рухнул на пол с глухим стуком, его палочка скользнула из руки Гарри и укатилась в сторону. — Гермиона! — Гарри бросился к диванчику, не обращая внимания на Драко. Увидев ее, он почувствовал, как сердце сжимается от боли. Ее лицо было опухшим, волосы спутаны и испачканы, а одежда изорвана. На шее виднелись уродливые, багровые отметины. Но она дышала. — Гермиона, ты в порядке? — прошептал Гарри, опускаясь на колени рядом с ней. Он осторожно взял ее холодную руку. Добби, придвинувшись ближе, обеспокоенно пробормотал: — Мисс Гермиона очень пострадала, Гарри Поттер, сэр. Добби позвал целителей. Пока Гарри склонился над Гермионой, другие домовые эльфы уже суетились вокруг Драко. Они быстро, но осторожно подняли его и перенесли на другой диванчик, находящийся на почтительном расстоянии от остальных. Некоторые из них бросали на Малфоя испуганные, но любопытные взгляды. Они явно не знали, что делать с таким гостем. — Гарри… — слабый голос Луны привлек его внимание. Она с тревогой смотрела на Драко. — Это… Малфой? Что он здесь делает? Мистер Олливандер, с трудом поднявшись, подошел ближе, его взгляд был острым, несмотря на усталость. — Поттер, зачем вы привели его сюда? Гарри выпрямился, повернувшись к ним. Его лицо было жестким, но в глазах мелькнула тень отчаяния. — Он был нашим единственным шансом. Я использовал его как щит. Добби должен был забрать нас обоих. Он помог. Он не сопротивлялся, когда я… — Гарри запнулся, вспоминая их короткое, яростное столкновение. — У нас не было выбора. Теперь он здесь. И мы должны решить, что с ним делать. Он перевел взгляд на Драко. Тот лежал, бледный и неподвижный, его лицо было искажено гримасой, которую Гарри не мог прочесть. Впервые за много лет Драко Малфой казался не надменным врагом, а просто пленником, таким же, как они сами были всего несколько минут назад. Тем временем, к диванчику Гермионы подошли двое домовых эльфов в чистых белых фартуках, увешанные пузырьками с зельями и бинтами. Их крошечные ручки ловко и быстро начали осматривать раны Гермионы. Один из них приложил к ее лбу холодный, влажный компресс, другой осторожно влил ей в рот несколько капель густого, дымящегося зелья. Нарцисса бы посмеялась над их простотой, но Гарри видел, с какой искренней заботой они действовали. — Как она? — спросил Гарри, его голос был напряжен. — Она очень слаба, Гарри Поттер, сэр, — пропищал один из эльфов-целителей, его голос был полон сострадания. — Но ее дух силен. Я уверен, мисс Гермиона поправится. Гарри почувствовал, как волна облегчения прокатилась по его телу. — И остальные? Мистер Олливандер? Полумна? — Они тоже поправятся, Гарри Поттер, сэр, — ответил Добби, указывая на других эльфов, которые уже приносили им миски с горячим, ароматным бульоном и мягкими, воздушными булочками. — Добби привел их сюда. Это самое безопасное место. Никто не знает о Приюте Домовых, кроме домовых эльфов. Гарри кивнул, принимая бульон, который ему протянул один из эльфов. Он сделал глоток — горячая жидкость согревала его изнутри, возвращая силы. Он взглянул на Драко. Вопрос оставался открытым: что делать с наследником Малфоев в этом безопасном, но тесном убежище домовых эльфов?

***

Прошло несколько дней. Дни, которые в Приюте Домовых текли по-особенному — медленно и гулко, как вода в подземном источнике. Воздух здесь был всегда свежим, благодаря сложной системе эльфийской магии, но отсутствие естественного света и постоянное ощущение замкнутого пространства начинали давить. Тем не менее, это было убежище, и каждый из них чувствовал себя в относительной безопасности. Гермиона восстанавливалась быстрее, чем кто-либо мог надеяться. Сильнодействующие зелья домовых эльфов, чьи секреты передавались из поколения в поколение, творили чудеса. Следы от пыток Беллатрисы, хоть и не исчезли полностью, заметно побледнели. Она уже могла сидеть, говорить, даже помогать эльфам с приготовлением простых отваров. Но ее движения были замедленными, а в глазах все еще читалась глубокая усталость и боль, которую никакое зелье не могло заглушить до конца. Ей снились кошмары, и иногда Гарри слышал ее тихие стоны по ночам. Луна выглядела почти полностью восстановившейся. Она по-прежнему видела невиданное, говорила о странных существах и явлениях, но теперь ее голос не был таким призрачным, как в камере. Она часто сидела у каменной стены, разглядывая узоры мха, словно видела в них нечто важное. Мистер Олливандер тоже оправился от истощения. Его глаза вновь обрели ясную, проницательную остроту, и он часто беседовал с Гарри и Гермионой о палочках, о их природе и о связи между волшебником и его инструментом, словно ища в этом ответы на вселенские вопросы. Гарри был самым беспокойным. Его тело заживало быстро, но разум не знал покоя. Он чувствовал себя пойманным в ловушку, вдали от центра событий, в то время как война продолжалась. Каждый час бездействия казался ему предательством. Он постоянно что-то обдумывал, тихо переговаривался с Гермионой и Олливандером, пытаясь найти следующий шаг. А затем был Драко. Он сидел отдельно, в дальнем углу общего зала, на низком, жестком табурете. Он не был связан, но Добби каждые несколько часов обновлял на нем невидимое парализующее заклинание, которое не давало Малфою возможности двигаться самостоятельно. Он мог сидеть, опираться на стену, но не мог встать или атаковать. Его палочка, палочка Малфоев, лежала на столе перед Гарри — тонкая, как стальная игла, и на удивление мощная. Драко почти не разговаривал. Он отвечал на вопросы Гарри, Луны или Олливандера односложно, отрывисто, с прежней надменностью, которая, впрочем, теперь казалась тонкой, почти прозрачной маской. Иногда он бросал на Гермиону быстрые, тяжелые взгляды, когда думал, что никто не видит. В его серых глазах можно было прочесть унижение, ярость, бессилие и что-то еще, что Гарри не мог до конца расшифровать.

***

Дни тянулись бесконечно. Драко ненавидел это место. Он ненавидел земляной запах, тихие шаги домовых эльфов, их вечные шепоты и писки. Он ненавидел сочувствующие взгляды Луны, проницательные взгляды Олливандера. Но больше всего он ненавидел Поттера и Грейнджер. Поттер, который держал его палочку, словно трофей. Грейнджер, которая теперь, хоть и измученная, сидела здесь, живая, с этими проклятыми глазами. Он мог чувствовать жжение от заклинания Добби. Оно не причиняло боли, но лишало контроля над телом, делая его наполовину куклой. Он, Драко Малфой, сын Люциуса Малфоя, был в плену у домового эльфа и Золотого Трио, без рыжего. Позор. Это был абсолютный позор. Его мысли постоянно возвращались в Мэнор. Что теперь с отцом? С матерью? Волан-де-Морт будет в ярости. Не только из-за сбежавших пленников, но и из-за него. Сбежавший наследник. Сбежавший Пожиратель Смерти. Позор. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить поток унижения. Он вспомнил последние слова Беллатрисы, ее безумный крик о чем-то украденном из ее сейфа в Гринготтсе. Гоблин тоже что-то говорил о «подделке» и «истинной ценности». Какие-то бессвязные, казалось бы, обрывки фраз крутились в голове. Затем он вспомнил свой собственный сейф. Не тот, что в Гринготтсе, а тот, что глубоко под полом в его комнате. Там хранились вещи, слишком ценные, слишком опасные, чтобы оставлять их на виду. Старинные фолианты с проклятиями, отцовские трофеи, и… Драко резко открыл глаза. Среди этого хаоса воспоминаний, навязчиво выделился один предмет. Небольшая, обветшалая черная книжка. Дневник. Она хранилась там годами. Отец всегда говорил: «Не прикасайся к ней, Драко. Это очень старая и очень могущественная вещь. Она принадлежит нашему Лорду, но пока что она должна оставаться здесь. В полной безопасности.». Книжка, похожая на дневник. Что-то холодное и скользкое пробежало по его спине. Он никогда не осмеливался прикасаться к ней. Она была слишком неправильной. Слишком темной. Драко слышал обрывки разговоров, что эта вещь как-то связана с юностью Темного Лорда, с его восхождением. Грейнджер. Она что-то говорила о крестражах, о том, что они почти все уничтожены. Дневник мог быть один из них? Поттер, Грейнджер, Уизли (уже мертвый, как он слышал). Они боролись с Темным Лордом. Уничтожали его крестражи. Грейнджер собственной персоной, знающая о крестражах и только что выдержавшая Круциатус из-за какого-то украденного предмета из сейфа Беллатрисы. В его голове медленно складывалась жуткая картина. Если меч Гриффиндора, который Поттер якобы украл, был в сейфе Беллатрисы, но оказался подделкой, то что же они искали? Что-то еще? Что-то, что было бы спрятано в самых глубоких хранилищах? Драко стиснул зубы. Он вспомнил, как отец с трепетом относился к этому дневнику. Как боялся, чтобы кто-то чужой не прикоснулся к нему. — Грейнджер, — хрипло произнес он, и его голос словно разорвал тишину. Гермиона вздрогнула и подняла на него глаза. Гарри, который только что пил бульон, настороженно посмотрел на Малфоя, сжимая в руке палочку. — Что тебе, Малфой? — холодно спросил Гарри. Драко проигнорировал его. Его взгляд был прикован к Гермионе. Он окинул ее взглядом, оценивающим и насмешливым, скользнул по ее измученному лицу, по еще видным синякам. — Что, Грейнджер? Устроили тут себе кукольный домик для грязнокровок? А ты, я смотрю, уже почти в норме. Кому теперь нужны твои безупречные оценки, если ты так тряслась под Круциатусом? Гермиона побледнела от оскорбления, но ее глаза вспыхнули. Гарри резко напрягся, готовый вскочить. — Ублюдок, — процедил Гарри. — Скажи, что ты знаешь! Драко скривился, но что-то в его взгляде изменилось. Ухмылка исчезла, уступив место расчетливому блеску. Он прекрасно понимал, что его положение хуже некуда. Если он вернется в Малфой-мэнор, то Волдеморт разорвет его на части. Если останется здесь, то эти трое могут использовать его, а потом бросить. Но у него был козырь. Возможно, единственный. — Я хотел спросить, — сказал он, его голос был на удивление ровным, несмотря на внутреннюю дрожь. — Вы ищете… его вещи? То, что он спрятал, чтобы… продлить себя? Вы это ищете? Гермиона нахмурилась, глядя на него с подозрением. — Почему ты спрашиваешь, Малфой? Ты что-то знаешь? Драко усмехнулся, но улыбка вышла жалкой. — Может быть. А может быть, я просто пытаюсь понять, за что моя тетушка так любит пытать грязнокровок. Вы, что, что-то украли? Или ты, Грейнджер, просто оказалась недостаточно жалкой, чтобы привлечь ее внимание? Гарри шагнул вперед. — Не увиливай, Малфой. Что ты знаешь? Драко отвел взгляд, его лицо снова стало непроницаемым. Он уже сказал больше, чем хотел. Или нет? В его голове мелькнула мысль: если он расскажет им, если это поможет им победить Темного Лорда, то что тогда? Что будет с ним? С его семьей? С другой стороны, если они уже знают, если они уже ищут это… Он чувствовал, как тяжесть вины и страха переплетается с чем-то новым, странным. Сочувствием? К Грейнджер? К Поттеру? Он почти рассмеялся от абсурдности. Гермиона, несмотря на слабость, мгновенно уловила подтекст его слов. Ее глаза сузились, и она повернулась к Гарри, ее голос был лишь шепотом. — Крестражи, — тихо, но твердо произнесла она, обращаясь к Гарри, но не отводя взгляда от Драко. — Это то, о чем он спрашивает, Гарри. Малфой, ты знаешь о крестражах? Ты знаешь, где находится хоть один из них? Лицо Драко исказилось. Он посмотрел на нее так, словно она прочитала его самые сокровенные, самые опасные мысли. Он не мог понять, почему она такая. Почему, после всего, что с ней сделали, она все еще настолько проницательна. — Крестражи? — прохрипел он, пытаясь придать голосу безразличие, но выдавая себя. — Что это за глупости? Вам, похоже, мозги отбили в Малфой-мэноре. — Тебе стоит быть осторожнее, Малфой, — резко сказал Гарри, делая еще один шаг к нему. Его палочка все еще лежала на столе, но его поза была угрожающей. — Мы знаем, что Беллатриса пытала Гермиону из-за меча, который, как оказалось, был подделкой. Ты слышал гоблина. Что еще они искали? Что-то, что было похищено из сейфа Лестрейнджей? Или что-то, что вы прячете в своем особняке? Что-то, что важно для Волдеморта? Драко отвел взгляд, его губы сжались в тонкую линию. Он был пойман. Он знал, что должен что-то сделать. Поттер не уступит. А если Грейнджер уже знает о крестражах, значит, они и так идут по следу. Ему нечего терять, если он не скажет им, но есть шанс выторговать себе жизнь. — Мой отец… — начал Драко, а потом замолчал, словно его рот наполнился песком. Он перевел взгляд на Гарри, затем на Гермиону, затем на свою палочку, лежащую на столе. Решение было принято. Это был единственный шанс. Он не будет мямлить. Он сделает это так, как подобает Малфою — с пренебрежением, с видом, будто он оказывает им великую услугу. — Он хранил кое-что, — наконец выдавил Драко, его голос был едва слышен, но в нем прозвучала отчаянная, почти высокомерная нотка. — В моей комнате. В потайном сейфе лежит старый дневник, — Гарри и Гермиона недоверчиво посмотрели. — Думаете, я бы стал вам говорить, если бы не думал, что вы слишком тупы, чтобы найти его сами? Отец сказал, что это очень важно для Тёмного Лорда. Он сказал, что это должно храниться в безопасности. Считайте это чаевыми, за мое нежданное «спасение». Лицо Гермионы изменилось. Ее глаза расширились, и она повернулась к Гарри, ее голос был лишь шепотом. — Дневник Тома Реддла, Гарри. Тот самый. Он был уничтожен тобой в Тайной комнате. Но если Малфой говорит о нем… Гарри почувствовал, как по его коже пробежал холодок. Дневник Тома Реддла. Первый крестраж. Он ясно помнил, как проткнул его клыком Василиска. Если он еще существует, или если это была копия, или если… — Малфой, — голос Гарри стал низким и опасным. — Ты уверен, что это тот самый дневник? Опиши его. Драко стиснул зубы. Он почувствовал, как надежда и ужас сплетаются внутри него. Надежда на то, что, возможно, эта информация что-то изменит для него. Ужас, что он предает Темного Лорда. Но отступать было поздно. — Он маленький, черный, старый, — выдавил он. — Без названия. Просто дневник. Отец сказал, что он важен для для планов Темного Лорда. Очень важен. Он он как будто живой. Шепчет. Иногда чувствуешь холод от него. И да, отец говорил, что кто-то когда-то давно чуть не умер от него в Хогвартсе. Гермиона побледнела. — Малфой, ты когда-нибудь открывал его? Ты что-нибудь в него писал? Драко вздрогнул. — Нет. Отец запретил. Сказал, что он очень опасный. Я не настолько глуп, чтобы открывать что-то, что отец прячет так тщательно. Хотя, полагаю, вы, грязнокровки, всегда лезете туда, куда не следует. Гарри и Гермиона обменялись взглядами, полными шока. Слова Драко, хоть и скудные, подтверждали их худшие опасения. Если дневник Реддла, который Гарри считал уничтоженным, все еще существовал и был у Малфоев, то это меняло все. — Малфой, ты сказал «в моей комнате», — медленно произнесла Гермиона. — Ты имеешь в виду в той комнате, где ты жил? В Малфой-мэноре? Драко лишь кивнул, его взгляд стал отстраненным. — Секретный отсек. Вы не откроете его без меня. Тишина нависла над залом. Домовые эльфы, почувствовав напряжение, отошли в сторону. Луна и Олливандер молча наблюдали. Информация, которую только что выдал Драко Малфой, была не просто ценной — она была взрывоопасной. И теперь, когда Драко нарушил молчание, его ехидность и надменность вернулись, словно защитная оболочка. Он раскрыл эту тайну не из-за раскаяния, а из холодного расчета, пытаясь выторговать себе лучшую позицию.

***

Вечер опустился на Приют Домовых, принося с собой не только прохладу, но и новые тени. Добби, обеспокоенный состоянием Гермионы, настаивал на том, чтобы она отдыхала. Он принес ей новые зелья и настоял на том, чтобы она приняла их в уединении, в одной из маленьких, уютных норок, оборудованных под спальни. Гарри остался в главном зале с Луной и Олливандером, обсуждая информацию Малфоя. Драко же, все еще находящийся под чарами Добби, был оставлен на прежнем месте, в углу, под наблюдением двух домовых эльфов. Когда Гарри и остальные углубились в споры о дневнике и потенциальной операции в Малфой-мэноре, Гермиона, почувствовав необходимость взять еще одно зелье, решила вернуться в основное помещение. Она двигалась медленно, опираясь на стену, ее тело все еще было слабым. Заметив, что Гарри увлеченно беседует с Олливандером, а Луна витает где-то в своих мыслях, она потянулась за склянкой с зельем, стоящей на низком столике, расположенном довольно близко к углу, где сидел Драко. Драко, который до этого момента притворялся спящим, почувствовал ее приближение. Он приоткрыл глаза. Она была так близко. Слишком близко для его комфорта. И, черт возьми, эти ее раны. Они были отвратительны, но в то же время что-то в ней, в ее упорстве, заставляло его чувствовать себя иначе. Это раздражало его до чертиков. Гермиона потянулась за зельем. Ее пальцы дрогнули, ослабевшие от недавних пыток. Одна из склянок соскользнула с края стола. Она издала слабый возглас, пытаясь поймать ее, но рука не слушалась. Зелье, казалось, обречено упасть. Внезапно, молниеносным движением, Драко резко вытянул руку. Он поймал падающий флакон в миллиметрах от пола. Его рефлексы были отточены годами квиддича и дуэлей. Он поймал его. Гермиона замерла, ее рука зависла в воздухе. Она уставилась на флакон в его руке, а затем на его лицо. — Спасибо, — выдохнула она, ее голос был полон удивления. — Ты не спишь. Драко закатил глаза, словно она произнесла величайшую глупость в мире. Он лениво подбросил флакон в руке, затем протянул ей. — Конечно, не сплю. Думаешь, я так просто позволю разбить ценное зелье, которое, судя по запаху, стоит целое состояние? В отличие от некоторых, я ценю вещи. Даже если они принадлежат грязнокровкам. Он скривился, но его взгляд задержался на ее лице дольше, чем следовало. Гермиона взяла флакон. Ее пальцы случайно коснулись его и Малфоя охватил странный, мимолетный разряд, словно легкое статическое электричество. Неприятно, но и не вызывало тошноты. Скорее, это было как признание чего-то глубокого и тревожного, что они оба пережили. Гермиона отдернула руку, ее щеки слегка порозовели. Она чувствовала волну негодования, но она переплелась с чем-то другим. Удивлением. Она всегда ждала от него только худшего. — Неужели? — Гермиона выпрямилась, держа флакон. — Не думала, что ты когда-нибудь будешь думать о чем-то, кроме себя. Драко презрительно фыркнул. — А что, мне теперь играть в благородного рыцаря, Грейнджер? Я пленник, а не твой личный эльф. Просто скучно стало. И зрелище твоей неуклюжести было настолько жалким, что я не выдержал. Почти так же жалко, как твои попытки не плакать, когда Беллатриса веселилась. Он ожидал, что она взорвется. Вместо этого Гермиона сжала флакон в руке. Ее глаза потемнели, но взгляд не был направлен на него. Она смотрела сквозь него, на что-то, что было внутри ее самой. Горькая улыбка, полная усталости и боли, мелькнула на ее лице. — Да, Малфой, — тихо произнесла она, и в ее голосе прозвучала та же усталость, что и в его цинизме. — Ты ведь знаешь, каково это, когда ты жалкий. Каково это, когда ты пленник. Драко дернулся. Его тонкая защитная оболочка дала трещину. Он не ожидал такой реакции. Он ожидал ярости, слез, презрения. Но не этого понимания, этого отчаяния, что отразилось в ее глазах. Гермиона подняла на него взгляд, ее глаза были полны невыплаканных слез, но на губах играла легкая, почти невидимая улыбка. Она была искривленной, горькой, но все же улыбкой. Драко смотрел на нее, и его собственное лицо, несмотря на паралич, выражало глубочайшее замешательство. Эта грязнокровка черт возьми, улыбалась. Из-за его собственных слов. Он не понимал. Это было не то, что он планировал. Это было не то, что он ожидал. Это было странно. И почему-то, глядя на эту ее усталую, искривленную улыбку, он почувствовал, как что-то внутри него сжалось. Страсть? Презрение? Да, все еще. Но к ним добавилось что-то, что он не мог назвать. Что-то, что делало ее взгляд острее. — Что теперь? — он прорычал, его голос стал чуть более хриплым. — Вы будете сидеть здесь и разводить сырость, пока Темный Лорд не найдет вас? Или вы что-то собираетесь делать с этой бесценной информацией, которую я вам так любезно предоставил? Гермиона ничего не ответила и отвернулась от него. Улыбка исчезла. Но какой-то невидимый мост, сотканный из общего отчаяния и цинизма, был на мгновение перекинут между ними.

***

Гермиона вернулась в свою маленькую норку, плотно закрыв за собой дверь. Воздух здесь был свежим и прохладным, приглушенный свет от светящихся мхов давал ей ощущение хрупкого уединения. Она опустилась на низкий диванчик, чувствуя, как вновь накатывает усталость. В руке она все еще сжимала флакон с зельем, которое спас Драко Малфой. Мысли Гермионы метались, как бабочки в закрытой коробке. Она выпила зелье. Оно было безвкусным, но по телу разлилось знакомое тепло, приглушая боль в мышцах. Затем она откинулась на спинку дивана, обхватив себя руками. Дневник. Том Реддл. Тот самый. Это было настолько невозможно, что вызывало тошноту. Она помнила, как Гарри рассказывал ей, как он проткнул его клыком Василиска в Тайной Комнате. Как из него хлынули чернила и кровь. Если Малфой не лжет, если его отец годами хранил этот сраный дневник. Что это, черт возьми, значит? Что Волдеморт мог создать копию? Или что крестраж, который Гарри считал уничтоженным, на самом деле не был уничтожен? Это бросало тень сомнения на всю их предыдущую стратегию, на каждую уничтоженную ими вещь. Все их жертвы, вся борьба, мог ли их враг быть еще сильнее, чем они думали? Это было чертовски пугающе. Но мысли о дневнике постоянно прерывались мыслями о Малфое. О его словах. О его взгляде. «Кому там нужна твои безупречные оценки, если ты так тряслась под Круциатусом?» Она содрогнулась, вспомнив боль. Ублюдок. Он видел это. Он видел ее слабость, ее страх. И он намеренно ткнул ее в это. И эта его показуха с флаконом. Наверняка просто хотел выглядеть менее беспомощным. Или пытался втереться к ним в доверие. Ей было противно от самой себя, что она машинально сказала «спасибо». Какое, к дьяволу, спасибо? Ей хотелось швырнуть этот флакон ему в его высокомерную рожу. «Почти так же жалко, как твои попытки не плакать, когда Беллатриса веселилась.» Он смаковал ее боль. Он наслаждался ее унижением. Он, Малфой. Тот самый Малфой, который привел Пожирателей Смерти в Хогвартс. Тот самый Малфой, который стоял там, на Башне, когда Дамблдор… Она закрыла глаза, и перед внутренним взором встал образ Дамблдора, падающего с башни. Малфой был там. Он нацеливал палочку. Он виновен в этом. Он виновен во всем. И вот она, Гермиона Грейнджер, в грязной норе, посмела улыбнуться этому ублюдку. Это была не улыбка. Это был нервный тик, жалкая гримаса, вызванная усталостью и шоком. Она не должна была поддаваться. Он — зло. Он — враг. Она чувствовала, как по ее венам течет не только восстанавливающее зелье, но и какая-то новая, яростная энергия. Ярость на него, за его существование, за его слова. И она должна использовать его. Он был ключом к этому чертову дневнику. Мерзкий, высокомерный, ехидный Малфой. Он не сломлен? Возможно. Но это не делало его менее отвратительным. Напротив, его способность оставаться таким после всего лишь делала его еще более опасным. Он был тем, кого она должна ненавидеть всем сердцем, и каждая его циничная реплика, каждый его взгляд лишь разжигали эту ненависть. Это была ее страсть — непримиримая, жгучая, почти физическая. Гермиона открыла глаза. Им придется говорить с ним. Им придется доверять его словам. Им придется использовать его. И она заставит себя сделать это, даже если это будет стоить ей каждой частички самообладания.