I'd Do Anything

Вторник, 14 марта 2045 г.

_________________________

      Наши зимние каникулы почти не совпадают — всего два дня. Жестокий осколок времени, который больше походил на насмешку, чем на подарок. Один из этих дней уже растворился в суете семейного визита — бабуля, тепло и чай с корицей. С каждым моим визитом гостиная кажется все меньше.                     Уже на следующее утро ты прислала мне сообщение — сказала, что тебе нужно посмотреть на более просторное общежитие, в которое меня переселили. «Просто из любопытства», — заявила ты. Я согласился, будучи не в силах отказать — я ведь надеялся, что ты спросишь.                     Когда мы сидели в «Целум Экспресс», я наблюдал, как ты прижимаешься лицом к прохладному стеклу, я предложил сходить в кино. На что-нибудь легкое, ненавязчивое — ты упоминала об этом несколько недель назад, но я все равно притворился, что это спонтанная идея, словно я не купил билеты, сидя в своей комнате, нервничая и предвкушая время, проведенное с тобой.       — Там очень хороший кинотеатр. — И понимаю, что не побрезгую попрошайничеством, если смогу увидеть твое лицо, когда принесу тебе закуски. — Подогреваемые, регулируемые кресла. Неограниченное количество напитков. — Я делаю вид, будто уговариваю тебя, рассказывая об этом маленьком убежище, вырубленном в каркасе Скайхэвена из стали и стекла.              Ты почти не подкалываешь меня, соглашаясь почти сразу — я всегда стараюсь облегчить тебе задачу. И вот, мы имеем то, что имеем. Эти хрупкие, драгоценные двадцать четыре часа, прежде чем мы снова вернемся к обмену мемами и глупыми картинками — не в силах занять даже малую толику жизни друг друга.                     Мы идем бок о бок под серым, хрупким небом, таким, что пахнет снегом еще до того, как он коснется земли. Мои глаза то и дело устремляются вверх, к Аэрокосмической башне — монолитной, сверкающей, чья верхушка теряется в облаках. Символ всего, к чему я стремлюсь. Если все пойдет хорошо, однажды я окажусь там. Получу работу в Управлении дальней космической авиации. Нечто большее, позволяющее мне наблюдать за небесами, пока ты обеспечиваешь безопасность на земле.                     — Так, еще раз, какой фильм мы все-таки смотрим? — спрашиваешь ты, выдергивая меня с орбиты обратно в тепло твоего голоса.                     — Тот самый зомби, — говорю я, улыбаясь против воли, потому что мы оба знаем, что ты не забыла. Ты хотела услышать это от меня, поиграть в перебранку, соткать уют из обыденности. Я мог читать тебя в такие моменты — когда ты притворяешься забывчивой только для того, чтобы продолжать разговор, чтобы мы продолжали.       Я бросаю взгляд на запасной билет в своей руке.                     — …Знаешь, я придумал это не в поезде.. Я купил его для тебя на прошлой неделе, — я произношу это слишком быстро, почти робко, балансируя где-то между гордостью и смущением.                     Ты фыркаешь.                     — Калеб, ты такой лжец. — Но твоя улыбка выдала тебя — мягкая, кривоватая, искренняя. — Спасибо.              Я опускаю глаза и пинаю камешек, пытаясь скрыть жар, поднимающийся по моему лицу. Когда я протягиваю тебе билет, наши большие пальцы слегка соприкасаются — настолько мимолетно, просто кожа к коже, но это все равно заставляет что-то екнуть в моей груди. Если разлука заставляет сердце тосковать сильнее, подчиняется ли это законам термодинамики? Чем дальше, тем сильнее притяжение? Я пытаюсь отогнать эту мысль.                     — Ну да, а как иначе я мог бы провести День Весенней Свежести?              Твои пальцы задерживаются чуть дольше, чем нужно, прежде чем ты убираешь билет, и затем уже на шаг впереди меня.                     — Хм… Ты должен поторопиться, чтобы занять очередь и купить мне закуски!                     Я следую за тобой в двери кинотеатра, возвращая свои мысли в строй. Я не могу позволить себе вкладывать слишком много смысла в каждый взгляд или слово — я говорю себе, что именно так и нужно скучать по близким — это то, что делает их такими особенными.              Внутри толпа оказалась больше, чем я ожидал. Я инстинктивно придвигаюсь ближе к тебе, направляясь к прилавкам с едой, наши плечи касаются друг друга, когда мы пробираемся в узком пространстве.                     — Ладно-ладно, — бормочу я. Я встаю в очередь, перевоплощаясь в ту версию себя, которая тебе больше всего нравится — непринужденную, легкую, смешную. — Капитан Калеб направляется к окончательной посадке на остров снеков. — Я киваю в сторону ряда старых игровых автоматов, расположенных вдоль дальней стены. — Пойди попробуй побить мой рекорд.              Ты закатываешь глаза и усмехаешься.                     — Ну, держись.                     Ты без возражений растворяешься в толпе, уже ища глазами игру-авиасимулятор, о которой я упоминал в позднем телефонном разговоре, хватаясь за любую возможность рассказать тебе что-нибудь. «Мне легче заснуть, когда слышу твой голос», — сказала ты.       Я неделями носил это чувство, как медаль на груди.              Я смотрю, как ты уходишь в сторону аркад, твоя фигура исчезает между группами других кинозрителей. Я поворачиваюсь к прилавку, пытаясь отогнать от себя все, что чувствую.       Большой попкорн. Две газировки. Дополнительные закуски, спрятанные на потом, засунутые в карманы моей куртки. Смешно, как мое сердце бьется быстрее, просто держа их в руках, радуясь тому, что у меня есть доказательство того, что ты здесь — пусть даже только сегодня.                     Все неуклюже скомкано у меня в руках, и я использую свой эвол — совсем немного — пробираясь сквозь тела обратно туда, где я видел тебя в последний раз. Я легко нахожу тебя — твой голос выделяется в толпе, воодушевленный и живой.              Ты смеешься, энергично жестикулируя перед экраном игры, рассказывая какую-то историю всем своим телом — а рядом с тобой стоит Гидеон, мой сосед по комнате. Его волосы, как всегда, взъерошены, рукава закатаны, он наклоняется и слушает с интересом. Его присутствие не было неожиданностью — он упоминал в своих сообщениях о том, что собирается сходить в кино после того, как выполнит кое-какие поручения.                     Что было удивительно, так это острая боль, которую я почувствовал, видя, как ты разговариваешь с ним так; так же, как ты разговариваешь со мной.              Я медленно приближаюсь, возвращая улыбку на лицо.                     — Вот, держи, — говорю я, вкладывая попкорн и напиток в твои руки. Я сохраняю непринужденный тон, но мой взгляд задерживается на твоих глазах — все еще сияющих от разговора, который ты не хотела заканчивать.                     Гидеон машет рукой.                     — Привет! Я думал, ты останешься в Линконе еще на одну ночь.              Я пожимаю плечами. Я говорил ему это, конечно, — но потом провел следующую ночь, разрабатывая этот план, по которому ты приедешь со мной в Скайхэйвен.                     — Ну, — говорю я, бросая на тебя быстрый взгляд, надеясь, что ты его заметишь, — кое-кто захотел увидеть наше общежитие своими глазами.              Гидеон улавливает перемену в моей позе, как ястреб, следящий за малейшей рябью на ветру. Вспышка в его глазах — насмешливая, проницательная — говорит мне, что он услышал каждый невысказанный слог в моем оправдании. Он знал — знал, что мои чувства к тебе — это не просто случайность, над которой можно посмеяться или скрыть за очередной порцией остроумных замечаний; и он собирался быть безжалостным в этом отношении.                     Он прислоняется спиной к стене, улыбаясь мягко.                     — Вы двое собираетесь куда-нибудь после фильма? Например… перекусить или еще что-нибудь? — Его тон обманчиво беспечен, но за ним чувствуется легкое любопытство. В конце концов, сегодня День Весенней Свежести. Гидеон был незаметен, тих, если только не смотреть — это была его версия разведки.              Я чувствую, как напрягаюсь, моя спина выпрямляется под более прямым углом. Я пытаюсь изобразить легкую улыбку, но она кажется слишком острой по краям.                     — Вообще-то, я планировал ее удивить. — Я бросаю на него многозначительный взгляд, надеясь, что он поймет предупреждение. — Поэтому я и попросил тебя забрать продукты раньше. — Я пожимаю плечами. — Похоже, кота выпустили из мешка.                     Гидеон широко раскрывает глаза, задыхаясь, как будто я только что раскрыл государственную тайну.                     — Ты собираешься для нее готовить? — Он в знак солидарности слегка ударяет кулаком по кулаку. — Мило! Чувак, я же говорил, что в конце концов ты освоишь рецепт!              Я вздрагиваю, щеки покалывает от жара, челюсть сжимается — но я не огрызаюсь на него. Я просто бросаю на него косой взгляд — взгляд острый, достаточно тонкий, чтобы ты, надеюсь, не заметила, но достаточно твердый, чтобы он точно понял, что это значит.                     Гидеон, ничуть не смущенный, поворачивается к тебе с кривой ухмылкой.                     — Да, я в восторге, когда ты приезжаешь. Это значит, что Калеб будет целыми днями хлопотать на кухне, готовя еду, которой хватит на небольшую колонию.       Я потираю затылок, жар поднимается все выше, пока я пытаюсь отшутиться.                     — Первые несколько попыток были не шибко удачными, — бормочу я, надеясь, что мягкость моего тона заглушит пульсирующую под ним правду. Я репетировал каждый шаг рецепта, как выступление, потому что какая-то часть меня глупо, отчаянно надеялась, что ты почувствуешь заботу в нем.                     Гидеон только рассмеялся, потому что, конечно же, он это знал. Он знал лучше — видел, как я зависаю над плитой, трижды проверяя время, добавляя приправы, раскладывая все по тарелкам так, как будто я прохожу прослушивание для шоу, в котором мне никогда не достанется роль. Он знал, что дело не в том, чтобы произвести на тебя впечатление — я пытался тебе показать. Показать тебе что-то настоящее, что-то честное, на языке, который не требовал от меня прямого высказывания.              Я придаю своему голосу непринужденный оттенок, заставляя себя взять себя в руки.                     — Да, да. Ты тоже сможешь попробовать готовое блюдо, — говорю я, бросая взгляд на Гидеона. Он не стал настаивать, понимая, что всему есть предел.                     Я поворачиваюсь и касаюсь твоего плеча — вижу краешек твоей улыбки, когда заглядываю с другой стороны. Я наклоняюсь ближе, отпивая глоток из твоего напитка, прежде чем ты успеваешь отвернуться.              — Эй! Пей свое, ворюга! — Ты держишь стакан, как святыню. Толкаешь меня локтем, я смеюсь.                     — Да ладно, пошли, мы пропустим трейлеры.              Ты закатываешь глаза, но то, как долго задерживается твоя улыбка, заставляет что-то сжаться у меня в груди.                     Внутри кинотеатра уже полно народу — свет приглушен над морем людей. Там стоит билетер, направляя к оставшимся свободным местам — было ясно, что трех мест сразу не будет.                     Гидеон, всегда легкий на подъем, взглянул на ситуацию и отмахнулся от нас без колебаний.                     — Вы двое, идите вперед, — сказал он, кивая в сторону лестницы. — Я сяду там, где останется.                     Он уходит, не говоря больше ни слова, а ты бросаешь взгляд через плечо на меня, вопросительно подняв брови. Я киваю, пожимая плечами, как будто это не имеет значения. Мысленно я выделяю Гидеону дополнительную порцию моего следующего ужина.              Ты первая поднимаешься по лестнице, лавируя в полумраке прохода, а я следом, засунув руки в карманы и пытаясь унять сердцебиение, чтобы оно не выдало меня с головой. Последний ряд почти весь занят — лишь два места рядом в самом дальнем углу, затерянные в тени, словно ждали нас.                     Мы занимаем их, и сиденья оказываются с подогревом, как я и обещал. Ты тихонько мурлычешь от тепла, тебе удобно, руки сложены на груди, пятки покачиваются на краю сиденья.       Свет тускнеет еще немного, и экран вспыхивает, начинается знакомая череда трейлеров. Идеальный тайминг.                     Ты наклоняешься ко мне и шепчешь, пока идут рекламные ролики:                     — Будешь плакать во время душераздирающего монолога зомби?              — Тсс, без спойлеров. И вообще, я не плачу в кино.                     — Врешь, — поддразниваешь ты. — Ты рыдал, как белуга, во время «Звездопада: Глубокое затмение».              Я качаю головой, невольно улыбаясь.                     — Это была аллергия.                     — Это были похороны космонавта, и ты плакал, как младенец.                     — Тсс. Аллергия.              Ты смеешься, и у меня сжимается сердце. Я смотрю, как ты вертишь в руках свой напиток, устраиваешься поудобнее с попкорном. Вижу, как мягко щурятся твои глаза, когда ты улыбаешься мне в мерцающем свете экрана.                     Я знаю, что через несколько часов ты уедешь. Отправишься на учебу. В свой кампус. В свою жизнь. Поэтому я стараюсь удержать то, что могу.                     Мы так легко входим в наш ритм — твои колкости и мои ответы, каждая реплика пронизана смехом, этот непрекращающийся обмен чем-то большим, чем просто ярлык или связь, — чем-то неотъемлемо общим.                     Свет гаснет совсем, начинается фильм. Но я все равно не могу сосредоточиться.                     Я делаю вдох — медленный, глубокий, размеренный — надеясь, что это успокоит бешено колотящееся сердце. Я думаю о наполовину сформированных словах, застрявших на кончике языка, хрупких и неуверенных. Мне всегда лучше, когда ты рядом. Я не хочу лишать тебя независимости, я просто ненавижу, когда ты уезжаешь. Но прежде чем я успеваю сообразить, что вообще пытаюсь сказать, экран взрывается оглушительным взрывом — громче, чем я помнил по трейлеру.                     Ты подпрыгиваешь, и из твоего горла вырывается испуганный звук, прежде чем ты успеваешь его подавить. Не крик, а просто тихий, непроизвольный звук — как инстинкт, как гравитация, как будто это самое естественное в мире — ты тянешься ко мне. Твои пальцы вцепляются в мою рубашку, маленькие, теплые и слегка дрожащие.       У меня перехватывает дыхание. Гром. Вот на что это было похоже. Ты всегда ненавидела гром — говорила, что ему будто не место в твоем теле, от него сжимается грудь, звенит в ушах. Я должен был вспомнить об этом, прежде чем тащить тебя в этот адский мир нежити с объемным звуком. Но от волнения я забыл.                     Я пытаюсь подавить ту маленькую, эгоистичную часть себя, которая хотела повода посидеть рядом с тобой в темноте. Ту, которая чувствует себя нужной сейчас, когда ты вцепилась в ткань моей рубашки, словно это единственная стабилизирующая вещь, что есть в комнате.       Я смотрю на твои руки — костяшки бледнеют на темной ткани, пальцы крепко сжаты.                     Я с трудом сглатываю. Ничего особенного, убеждаю я себя — просто инстинкт, рефлекс. Но это не чувствуется как что-то незначительное — я даже не помню, когда ты в последний раз так ко мне прижималась. Я вспоминаю свой первый раз в тренировочном модуле с перегрузками, когда понял, что сила, с которой я там нахожусь, мне знакома. Я остался после занятий в тот день, попросил инструктора еще один заход. И еще один. И еще.              Скачок пульса — это ты. Давление, нарастающее в ребрах, вытесняющее воздух из легких. Это сила, заставляющая меня потянуться и взять твою руку, чтобы успокоить ее своей. Сказать тебе, что каждое твое саркастическое замечание ранит сильнее любого комплимента. Что я ищу тебя в каждой толпе — всегда хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.                     — Эй, — шепчу я тихо и осторожно, наклоняясь, чтобы ты услышала меня сквозь шум. — Все в порядке? Хочешь, уйдем?              В моей голове проносится вихрь мыслей. Прости, клянусь, я не знал, это была глупая идея, я должен заботиться о тебе, а не пугать. Мы можем уйти прямо сейчас, я даже отвезу тебя домой, если ты этого хоч…                     — Нет. — Одно слово, отрывистое и тихое. Испуганное, но упрямое. Ты не смотришь на меня. Даже не колеблешься. Просто съеживаешься в кресле, стиснув зубы. Это значит, что ты не сдвинешься с места, даже с моим эволом, и готова устроить по этому поводу скандал.       На экране снова внезапный грохот, и ты вжимаешься пятками в сиденье, крепче сжимая мою рубашку. Ткань туго натягивается на моей груди, слегка тянет, и эта маленькая жадная часть меня ликует, и я почти улыбаюсь. Я впитываю тебя по кусочкам — желая знать, что с тобой все в порядке, и каждая собранная частичка заставляет меня желать еще больше этой редкой, бессознательной уязвимости, которую ты позволяешь себе проявить, когда думаешь, что никто не смотрит достаточно внимательно.                     Фильм продолжается, полный визгов, напряжения и брызг крови, но я смотрю на тебя. На то, как твои губы сжимаются вокруг соломинки, как нежно втягиваются щеки, на мягкую впадину под твоей челюстью, которая двигается, когда ты глотаешь (и однажды чуть не выплевываешь), когда вздрагиваешь. Я говорю себе, что это для уверенности. Моей или твоей? Я не знаю.              Ты продолжаешь вздрагивать. Каждый раз твои пальцы все глубже впиваются в мою рубашку, и я позволяю тебе — я нуждаюсь в этом. Это заставляет меня чувствовать себя полезным, нужным. Как будто, если ты позволишь мне держать тебя в объятиях, тебе больше никогда не придется испытывать боль.                     …что, черт возьми, со мной сегодня не так?              Я ерзаю на сиденье, пытаясь незаметно ослабить давящий воротник рубашки, чувствуя, как мое сердце колотится при этой мысли. Воздух в кинотеатре кажется густым, липнет к коже. Мне нужно отдышаться, попытаться успокоиться. Но ты снова двигаешься — слегка наклоняешься, впиваясь ногтями в мое предплечье, и мне приходится прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы оставаться в здравом уме.                     Ты, должно быть, заметила мое ерзанье. Ты слегка повернула голову, краем глаза заметив, что я пытаюсь вернуть себе хоть какое-то подобие самообладания. Я молюсь, чтобы ты подумала, что я просто раздражен шумной толпой или, может быть, просто скучаю во время фильма. Если бы я каким-то образом заставил тебя подумать, что мне некомфортно от такой близости, я бы катапультировался из люка своего следующего полета, и точка.       Но ты ничего не сказала, только бросила на меня этот свой короткий, всезнающий взгляд.                     Отчаянно желая отвлечься, я лезу в карман пальто и достаю коробочку, которую припрятал там раньше. Твои любимые конфеты. Я гремлю ею в твою сторону — подношение, диверсия, способ привязать нас обоих к чему-то простому и сладкому.              Ты смотришь на коробку, потом на меня и, не говоря ни слова, берешь ее из моей руки. Наши пальцы соприкасаются — снова и снова — затем ты снова поворачиваешься к экрану.                     Несколько минут проходит именно так — я наблюдаю за тобой, все еще напряженной и взвинченной, но теперь слегка смягченной сахаром.              Я позволяю своим глазам вернуться к экрану, но потом — фьють.                     Я моргаю — что-то легкое ударило меня по щеке. Кусочек попкорна катится и останавливается у меня на коленях, безобидный и абсурдный.              Ошеломленный я поворачиваюсь к тебе. Ты не двигаешься, лицо по-прежнему обращено к фильму, сама невинность и сосредоточенность. Но я вижу крошечный тик в уголке твоего рта — верный признак того, что ты сдерживаешь смех.                     Раздраженно качаю головой.                     — Эй. Осторожнее, — шиплю я достаточно громко, чтобы ты услышала, когда я хватаю зернышко с рубашки и швыряю его тебе обратно.       Ты делаешь вид, что ловишь его в воздухе, как я это делал раньше, — как будто ты резонировала со мной только для того, чтобы начать битву попкорном. Воображаемая закуска подносится к твоим губам, запихивается за щеки, как у хомячка.                     Я пялюсь, борясь со странным чувством сжатия, которое я испытываю в груди всякий раз, когда ты делаешь что-то особенно очаровательное — показания твоей ЭКГ прокручиваются у меня в голове, и я задаюсь вопросом, как должно быть, сейчас выглядит моя собственная.              Я не собирался смотреть на тебя так долго, но то, как озорно искрятся твои глаза, как изгибаются губы, с какой легкостью ты возвращаешь тепло в мою жизнь своей близостью, — я не могу не смотреть.                     Ты запускаешь в меня еще одним ядрышком, на этот раз чуть более прицельно, но оно промахивается на милю, отскакивает от сиденья рядом со мной и катится куда-то под ноги. Ты драматично пожимаешь плечами, как бы говоря, всех побед не одержишь, и откидываешься на спинку сиденья, поворачиваясь ко мне с торжествующей улыбкой, несмотря на неудачу. Ты могла бы погубить меня одной-единственной улыбкой, и я бы поблагодарил тебя за эту привилегию.              Это сводит с ума, правда, то, как ты существуешь так непринужденно в моей атмосфере, заполняя собой каждый уголок моего внимания, даже не прилагая усилий. И я подыгрываю — всегда так делаю. Потому что пока мы шутим, пока мы бросаемся попкорном и шепчем остроты, легко игнорировать тяжесть того, что назревает под всем этим — кирпичики, на которых построен наш дом, боль, от которой я тебя оберегал, растущее расстояние между нами.                     Готовая проиграть битву, но не войну, ты тычешь пальцами мне в бок. На этот раз я готов к твоей атаке. Перехватываю твои руки своими.                     — Прекрати! — шиплю я, умудряясь схватить тебя за запястья. — Из-за тебя нас выгонят.                     Ты не можешь заглушить свой смех руками, которые я захватил.                      — Из-за тебя нас выгонят.                     Я не могу заставить себя ругать тебя, не по-настоящему, не когда ты больше не дрожишь от страха и успешно нашла способ отвлечься. Я сжимаю твои руки — мои маленькие военнопленные, и их подергивание — единственный признак того, что ты, возможно, была потрясена. Ты прячешь свои ладони под моими. Я сижу там как идиот, неподвижно, держась за эту микроскопическую точку соприкосновения, а ты смотришь на меня.       Теперь мои глаза прикованы к экрану.                     Я тянусь за попкорном свободной рукой, скорее из-за нервозности, чем из-за чувства голода. Несколько минут спустя, когда я уговариваю себя украдкой взглянуть на тебя, ты вкладываешь мне в ладонь горсть конфет — безмолвное спасибо.              Наконец, начинаются титры.                     Ты потягиваешься, поднимая руки над головой с зевотой, а я отвожу взгляд. Инстинкт, дисциплина — выживание.       Мои руки упираются в колени, помогая подняться, и я чувствую, как ты толкаешь меня в спину.                     — Ну же, скоре-е-е, надо узнать, выжил ли Гидеон! — Видимо, я преграждаю тебе выход — ты стонешь, пока я намеренно медлю. Ты протискиваешься мимо меня, смешиваясь с медленно движущейся толпой, вытекающей из кинотеатра. Я иду следом, сердце колотится так сильно, что у меня трясутся руки.                     Я нахожу вас обоих внизу лестницы, ожидающих. Ты смеешься, запрокинув голову, пока Гидеон шатается по пустеющему кинотеатру, вытянув руки, волоча одну ногу за собой — изображает зомби. Он замечает меня первым.                     — Эй! Что думаешь о концовке?                     Я задерживаю взгляд на тебе — ты ухмыляешься, грызешь соломинку от напитка, чтобы скрыть это.                     — Там было много взрывов, — в конце концов выдаю я; это последнее, что я помню о фильме.                     Пауза.       Гидеон ахает.                     — И все? Тебе не показалось, что погоня была безумной? И даже не начинай про сюжетный поворот! — Он поворачивается к тебе за поддержкой. — Боже, он такой жестокий критик.                     Ты толкаешь меня, лишая равновесия.                     — Да, Калеб всегда ведет себя так, будто он теперь слишком крут для всего этого. — Ты лучезарно улыбаешься мне, самодовольно, с насмешливым обвинением. — Наверное, из-за того, что у него теперь общага больше.                     Я вскидываю бровь и делаю паузу для эффекта, будто не заглотну наживку.                     Твои глаза расширяются, совсем чуть-чуть, и да, ладно — этого достаточно. Я всегда клюну, если наживку подбрасываешь ты.       Ты взвизгиваешь, когда я приподнимаю тебя всего на несколько сантиметров над землей — не руками, а эволом. Твои ноги рефлекторно дергаются, руки взлетают вверх, чтобы ухватиться за нас с Гидеоном для сохранения равновесия.                     — Опусти меня! — кричишь ты, но смеешься. Я опускаю тебя обратно на землю, аккуратно и осторожно — и ты шлепаешь меня по руке — неуместное использование эвола — таков невысказанный упрек. Я пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица, несмотря на теплое чувство, распространяющееся по мне с места твоего удара.       — Да, я вышел на новый уровень, — смеюсь я, потому что делить крошечную комнату в общежитии с тремя другими парнями, которые храпят, — это, очевидно, роскошь. — Но-о-о, я никогда не бываю слишком занят, чтобы поиграть с тобой.                     Мир уже начал погружаться в вечернюю тишину, когда мы вышли из кинотеатра — ранний закат заморозил воздух, но моя куртка уже снята и наброшена тебе на плечи, прежде чем ты успеваешь поежиться.                     — Холодно? — спрашиваю я, глядя на свою черно-белую куртку, висящую на тебе.                     — Нет. — Твой отказ мгновенен, в том же тоне, что и во время фильма, с присущим тебе упрямством.              Я качаю головой, скрестив руки на груди и забавляясь. Я отвечаю тихим цоканьем.                     — Слишком гордая, чтобы признать, что тебе холодно.                     Ты подпрыгиваешь вперед на несколько шагов, лидируя, идя задом наперед, чтобы смотреть на Гидеона и меня. Мы все погружаемся в ритм светской беседы — Гидеон смеется над нашим выбором фильма для Весеннего дня, а ты небрежно фыркаешь.              — Ой, да, совсем вылетело из головы! — Мою внутреннюю дрожь спасает оптимизм: значит, что ты, по крайней мере, не планировала проводить время с кем-то другим. — Кстати, никто из вас не знает, что это был за актер? — Ты слегка склоняешь голову набок, взгляд устремлен куда-то вдаль, будто обдумываешь что-то, в чем не хочешь признаваться. — Тот, кто играл полевого врача.                     Я медлю с ответом, снова занятый тем, что наблюдаю за тобой. За тем, как моя куртка поглотила тебя целиком, как рукава скользят мимо кончиков твоих пальцев, а руки спрятаны где-то в тепле, которое я тебе дал.       Гидеон опережает меня.                     — Понятия не имею! — Затем с ехидной ухмылкой: — Оу. Тебе он показался симпатичным?                     Ты отводишь взгляд, а он смотрит прямо на меня.                     — Лучше следи за всеми плохишами, что будут клеиться к ней!              Я сверлю его взглядом, острым и намеренным. Он лишь шире ухмыляется, совершенно невозмутимый, вдруг неспособный принимать невербальные сигналы.                     Все, в следующий раз, когда я буду готовить десерт, ему достанется только половина порции.              Мой взгляд опускается к телефону, и я открываю его, чтобы поискать имя актера.                     — Да ладно, — фыркаю я. — Она никогда не замечает, когда парни пытаются с ней флиртовать. Вот почему мне приходится изображать телохранителя.                     — Мне тоже приходится! — парируешь ты, мгновенно переходя в оборонительную позицию. Ты надуваешь губы, поворачиваясь к Гидеону. — У него просто глаза красивые, вот и все.                     Мы идем, а я прокручиваю в памяти результаты поиска фотографий лица актера. Его глаза — фиолетовые, с розовато-оранжевым оттенком, не способные определиться с одним цветом, несомненно, странные.              Такие же, как у меня.              Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, челюсть сжимается, когда отвожу взгляд от слабого свечения моего телефона — слава богу, я всегда держу его на максимально низкой яркости. Я вдыхаю, снова включаю свою личность — поддразнивание заряжено в патронник и ждет выстрела.                     Я прочищаю горло.                     — Мы почти вернулись в общежитие. — Я киваю в сторону знакомого силуэта здания впереди — кирпичи темные и слегка скользкие от тающего снега, окна слабо светятся, как глаза, полуприкрытые ото сна.                     Гидеон драматично выдыхает, потирая руки.                     — Наконец-то. Здесь чертовски холодно.                     Ты смеешься, и пар твоего дыхания туманится в воздухе, когда глубже закутываешься в мою куртку.              Последние несколько метров мы проходим молча — ты кутаешься в мою куртку, а я делаю вид, что не считаю часы до того, как ты снова уедешь. Пытаюсь игнорировать поисковый запрос на моем телефоне.                     На последнем шаге, ведущем ко входу в общежитие, ты поворачиваешься слишком резко — игриво, чтобы что—то сказать Гидеону, — и вес моей куртки смещается вокруг твоего тела. Твой ботинок скользит, цепляется за край бетона, и ты спотыкаешься назад.              Я не использую свою эвол, только не для этого. Мои руки уже на месте, рефлексы быстрее разума, руки ловят твой импульс.                     Ты приземляешься на меня, и я издаю тихое: «ух».              — Осторожнее, — хочу звучать остроумно, поддразнивающе. — Не хотелось бы, чтобы ты споткнулась на пути к своему прекрасному принцу.                     Но это звучит как идиотство — фальшиво, как попытка отвлечь внимание. Это так и есть.                     Ты морщишься и отбиваешься от держащих тебя рук, и момент проходит. Ты выпрямляешься, отшучиваешься.       Внутри теплее — спертый воздух пропах едой из микроволновки и дешевым пивом, которое я разрешил себе только после того, как мы все достигли совершеннолетия. Мы молчим, разуваясь у двери.              Я готовлю тебе обещанный ужин, а ты говоришь, что моя еда пахнет домом. Я прячу улыбку.                     Гидеон тоже помогает, и в какой-то момент ты крадешь последний пельмень с моей тарелки, но это все равно, что подарить мне еще одно драгоценное воспоминание. Я не знаю, как его сохранить, как уберечь его свежесть и яркость, как спрятать его в укромное место. Поэтому я лишь полушутя принимаю похвалу и поддразниваю тебя, пока ты помогаешь убирать посуду.              Вскоре после этого Гидеон что-то бормочет о чистке зубов и, бросив на меня многозначительный взгляд — исчезает в своей комнате.              Непостижимым образом становится уже поздно, и я направляюсь к дивану, уже наполовину разложенному. Одеяло заранее накинуто на край, запасная подушка наготове. Я буду спать здесь, как и всегда, когда ты приезжаешь — несмотря на все твои споры о том, что я слишком большой для дивана. Мы пожелаем друг другу спокойной ночи, и я буду лежать без сна, ощущая тяжесть предстоящего вечера. Ты уснешь, не задумываясь ни о чем, свернувшись калачиком в моей постели.       Утром я буду подшучивать над твоими взъерошенными волосами. Я позабочусь о том, чтобы ты позавтракала, и провожу до вокзала. Я буду смотреть, как ты садишься в поезд и исчезаешь из моего поля зрения, возвращаясь в свой собственный мир.                     Я поднесу к губам ожерелье, которое ты подарила, и буду говорить себе, что могу любить тебя тихо, и что этого будет достаточно.                     Это ложь.