I'd Do Anything

Среда, 14 марта 2046 г.

_________________________

             Я задержался. Слишком рассеянный, чтобы сосредоточиться на тренировке, слишком поглощенный мыслями, от которых никак не мог отделаться — особенно теми, что снова и снова возвращались к тебе. Глупая ошибка, уровня новичка, честное слово. За это я поплатился визитом к университетской медсестре, где спросил, нет ли у них каких-нибудь особенных бинтов, которые помогут заодно залечить мою гордость. Вместо этого я получил запас обезболивающих на несколько дней — маленькие капсулы передышки, которые позвякивали между тетрадями, пока я сидел в поезде. Дорога домой проносилась мимо заснеженных полей и мерцающих огней станций, но я чувствовал себя неприкаянным — дрейфующим, пока не добрался до ступеней дома.                     Снег толстыми сугробами лежал вокруг крыльца, и я мысленно отметил, что завтра обязательно нужно расчистить его для бабули. Я вставил ключ в замок, осторожно провернул. Дверь со вздохом поддалась, приветствуя меня дома, и меня встретил знакомый запах чистящего средства для хвойных пород дерева и старых книг. Я открыл кухонный кран, и трубы прокашлялись, прежде чем установиться в ровный поток, наполняющий мою кружку. Я порылся в сумке и прочитал этикетку на упаковке таблеток. Проглотил одну, вытер кружку и убрал на место.              Я шел сквозь темноту, и с каждым шагом наверх лестница скрипела, вздрагивая, чтобы приспособиться к форме мужчины вместо ребенка, которого она когда-то знала. Я поднимался, проводя рукой по древесине перил, чувствуя бороздки, отполированные до гладкости маленькими, знакомыми прикосновениями.                     Наверху слышался тихий храп — бабуля, без сомнения, свернулась калачиком в своем кресле, приглушив свет, чтобы осветить книгу, над которой она и заснула. Эта неизменная картина заставила меня улыбнуться.              Но из-под двери ванной комнаты пробивалась полоска света — и это неожиданно. Я думал, ты уже спишь.                     Я замялся возле своей старой комнаты, позволил тяжести сумки соскользнуть с плеча, чтобы бросить ее на кровать. Я услышал твое тихое, мелодичное мурлыканье, разносится в тишине дома, проходящее сквозь меня, как воспоминание. Этот звук жил в моих костях. Я слышал его в глубине души во время каждой лекции, сквозь каждый плейлист с белым шумом, который зацикливал. Я задержался в коридоре всего на мгновение, чтобы сделать вдох.                     Когда я все-таки постучал, это было тихо, неуверенно. Мой голос хриплый, когда говорю:                     — Привет. Знаю, что опоздал, но я добрался.                     Твое мурлыканье обрывается мгновенно, переходя в резкий вдох, а затем послышался звук чего-то, звякнувшего о раковину. Неуклюжие шаги, и вот дверь открывается, ты уже в моих объятиях.              — Калеб! — Твой голос приглушен моей курткой, но по-прежнему громкий и ясный, больше не искаженный динамиком мобильного телефона, больше не эхо сохраненного голосового сообщения, которое я переслушивал одинокими ночами в общежитии.                     Ты наваливаешься на меня всем весом, и я ощущаю тупую вспышку боли, когда твой локоть натыкается на повязку под моей рубашкой. Я морщусь, затем прихожу в себя, превращая ругательство в длинный слог:                     — Ччч-ш… — шиплю я, — …не разбуди бабулю!       Ты закатываешь глаза, достаточно, чтобы подчеркнуть свою мысль, но недостаточно, чтобы отстраниться. Ты, должно быть, рада меня видеть.                     Ты опускаешься обратно на пол, и твои пальцы скользят по моим губам, веля молчать.                     — Это ты слишком громкий, — шепчешь ты. Мягкость упрека, расслабленная поза твоих плеч говорят о том, что ты ждала меня.              На секунду дольше положенного я задерживаю взгляд на твоей футболке, вернее, моей футболке. Вспышка красного, мелькнувшая в уголке моего зрения, теперь стала видна в полной мере: моя старая футболка, поношенная, слишком большая для тебя, и ты носишь ее, несмотря на растущую коллекцию пижам с кошачьими принтами.                     Я наклоняю голову и вижу, что улыбка на моем лице получилась кривой. Все немного расплывается по краям.                     — Милая футболка.              Ты морщишь нос, надуваешь щеки в притворном возмущении.                     — Кто нашел, того и тапки.                     Я подхожу ближе, чувствую тепло недавнего душа, исходящее от плитки в ванной.                     — Вот как? Тогда, наверное, мне придется начать воровать свою одежду обратно.              Вызов заставляет тебя поднять подбородок.                     — Или ты мог бы перестать смешивать свои футболки с моей стиркой.                     Мягкий, искренний смех вырывается у меня.                     — …Или, может, ты могла бы перестать пробираться в мою комнату, чтобы «одолжить» их.                     Розовый румянец на твоих щеках распускается, как цветок, но я не могу понять, почему. Однако в выражении твоего лица было что-то такое, что-то нежное, скрывающееся за напускной бравадой.                     — Н-не будь идиотом, Калеб! — выдавливаешь ты и тянешься, чтобы ткнуть меня в лицо. В твоем голосе снова появляется этот тон, игривый, легкий — что-то, что звучит так, будто ты скучала по мне, не говоря этого прямо. Мое сердце бьется вдвое быстрее.              Я протягиваю руку и ловлю твой палец, а когда он отдергивается, обхватываю твои ладони своими, и улыбаюсь.                     — Тогда не будь такой очевидной, ну.                     Ты опускаешь взгляд на наши переплетенные руки, затем снова поднимаешь его на мое лицо. Твое выражение лица нечитаемо — открытое и дразнящее, с маленьким секретом в изгибе твоих губ. Что-то под этим притягивает меня, что-то, что я не могу расшифровать так быстро, как когда-то мог. Я ненавижу, что расстояние заставило меня подзабыть энциклопедию имени тебя.                     Обезболивающие что-то ослабляют — может быть, мой язык, а может, просто мою гордость. Я виню их за внезапный приступ уязвимости, за боль, которая накатывает, когда я смотрю на тебя так близко. Я вздыхаю, тихо и хрипло, и снова прижимаюсь к теплу твоего тела. Мои руки скользят вокруг твоей талии, и я опускаю лицо в изгиб твоей шеи.                     — Я скучал по тебе, — бормочу я, прижимаясь носом к макушке твоей головы.       Твое дыхание на секунду замирает, но ты не смягчаешься. Вместо этого твоя рука поднимается и намеренно находит повязку на моем плече. Я чувствую, как твои пальцы впиваются в нее, не жестоко, недостаточно, чтобы причинить мне больше боли, чем уже есть, но достаточно, чтобы напомнить мне, что я не могу ворваться сюда, полный извинений, и притворяться, что ничего не скрываю.                     Боль пробивается сквозь туман. Шипение вырывается прежде, чем я успеваю его сдержать, повязка тянет за собой нежную кожу под ней. Ай.              Твой голос ровный, взгляд вровень.                     — Ты ранен. Что случилось?                     Я пытаюсь отмахнуться от этого.                     — Ничего страшного. Просто небольшая царапина.                     — …Почему у меня такое чувство, что все гораздо хуже?       Я вздыхаю. Чувство вины опускается мне на грудь, липкое и знакомое. Я отстраняюсь от объятий, чувствуя себя слишком недостойным, чтобы обнимать тебя. Мои руки тянутся к затылку, и я откашливаюсь, выигрывая время, которого у меня нет, когда дело касается тебя.                     Твои глаза не отрываются от меня — рука тянется к моей цепочке, находит кулон, висящий на моей груди. На мгновение я не уверен, что сейчас произойдет.              Затем ты дергаешь, сильно. Цепочка впивается в шею, и я едва сдерживаю удивленный стон, который вырывается наружу. Это укор за то, что я скрыл от тебя свою рану. Я смотрю на тебя из-под нахмуренных бровей, чувствуя себя виноватым, зная, что поступил глупо.                     Ты прищуриваешься, все еще держа цепочку.                     — Я полагаю, тебе все еще следует быть в медпункте. — Обвинение не злое, но прямолинейное — так ты всегда делаешь, когда выводишь меня на чистую воду.              Я поднимаю руки в знак поражения, кривая улыбка трогает мой рот, хотя желудок скручивается от тяжести того, что я разочаровываю тебя.                     — Не надо обо мне беспокоиться, кроха. Я в порядке.                     — Ты снова лжешь, Калеб. — Это сказано нерешительно, почти капризно, и на мгновение я переношусь в дни нашей юности, когда ты дулась и обзывала меня, когда я был особенно невыносим.       Я разрываюсь между желанием улыбнуться и сожалением.                     — Я не хочу, чтобы ты обо мне беспокоилась. Ты не должна. — Слова выходят немного медленнее, чем я намеревался.                     Ты скрещиваешь руки на груди.                     — Верно. Потому что то, что ты что-то от меня скрываешь, заставляет меня чувствовать себя намного лучше.                     И вот он, этот взгляд, — который заставляет меня чувствовать себя шестнадцатилетним дураком, тот, что говорит — ты видишь меня насквозь, особенно ту версию, которую я пытаюсь выдать за храбрую. Я тихо фыркаю и снова смущенно потираю затылок.                     — О боже, уже этот взгляд? Да ладно, я только пять минут как приехал…                     Ты издаешь тихий звук, что-то между «тц» и усмешкой, но твой взгляд устремляется вниз. Я вижу едва заметное изменение в твоей осанке, то, как слегка опускаются твои руки. Гнев не исчез, не совсем, но это уже не острая кромка лезвия. Оно притупилось, смягченное нежностью и десятилетиями заботы друг о друге.       — Если ты не хочешь видеть мое злое лицо, — говоришь ты, теперь уже тише, — то в следующий раз не лги.                     Я хочу пообещать, что не буду. Хочу сказать, что буду лучше, что позволю тебе в следующий раз, не буду таким идиотом. Но слова приходят недостаточно быстро. Вместо этого из меня вырывается нефильтрованное и пропитанное чрезмерной лаской:                     — Ты милая, когда злишься.                     Ты вздрагиваешь, совершенно застигнутая врасплох, и я умиляюсь тому, как твои щеки загораются красным. Я ничего не могу поделать с теплом, разливающимся в моей груди, с тем, как ты выглядишь в сияющем свете лампы над раковиной.              — Надеюсь, тебе было весело недооценивать меня, — фыркаешь ты, драматично отворачиваясь и взмахивая волосами, как оружием. — А теперь, если позволишь, я пойду в твою комнату и буду игнорировать тебя все время, пока я здесь. Посмотрим, буду ли я еще когда-нибудь ждать тебя, Калеб.                     Я глупо улыбаюсь, наблюдая, как уголки твоих губ дергаются вверх, даже когда ты пытаешься играть роль.                     — Да ну? Я бы хотел посмотреть, как ты попытаешься.              И ты пытаешься — сворачиваешь налево, не в свою комнату, а в мою, как и сказала. Я следую за тобой, не раздумывая, мои ноги тянутся за раскаленным следом, который ты нарочно оставляешь за собой.                     Ты резко захлопываешь дверь, и на этот раз я рад, что слух у бабули уже не тот, что раньше.              Я останавливаюсь прямо за дверью, позволяя моменту повиснуть между нами, мое сердце все еще колотится в ритме, который ты пробуждаешь просто находясь рядом. Все кажется легким и плывущим, и я тихонько посмеиваюсь, этот тихий звук я не могу сдержать.                     Затем я поднимаю руку и стучу — мягко, размеренно, прекрасно зная, что ты стоишь по ту сторону и слушаешь.              Я прижимаюсь ухом к двери твоей спальни — слышу твой вздох. Наверное, сидишь там, привалившись спиной к косяку, поджав ноги — я еще не совсем надоел тебе. Когда надоем, ты исчезнешь — зароешься под гору одеял, чтобы заглушить мой голос, построила бы свой маленький форт, чтобы отгородиться от своего глупого братца.                     Ты всегда была такой — вещала на более тихой частоте, пряча смысл между паузами. Но я годами настраивался на твой сигнал. Я изучал его. Запомнил твои интонации, словно маршруты, выгравированные на звездных картах. Я знаю, как твой голос взлетает вверх, когда пытаешься казаться храбрее, чем есть на самом деле; как меняется твой смех, когда за ним скрывается боль.              Так что, если ты сидишь здесь? Прямо возле этой преграды между нами?              Значит, ты не так уж и зла. Не слишком И я снова стучу, пробуя новую тактику.                     — Ну же, кроха.              И разве это не смешно — стучаться, чтобы войти в свою же комнату. Эта мысль едва успевает прийти в голову, как я отбрасываю ее. Здесь больше нет ничего, что принадлежало бы только мне. Ни книги, ни плакаты, ни даже потертые половицы или покосившийся вентилятор на потолке. Все мое — твое. Так было всегда. Мое пространство, мое время, мое сердце — ты завладела этим всем, просто находясь рядом.                     Затем: шарканье. Мягкое шарканье твоих носков по паркету, шепот ткани, такой тихий, что я едва слышу. Задержанное дыхание и смещение веса. Мое тело непроизвольно наклоняется вперед, гравитация подчиняется чему-то более древнему, чем физика — чему-то, что ты излучаешь, словно притяжение. Даже за закрытой дверью я чувствую тебя.                     И тут начинается это.       

      

Тук. Тук. Тсс.

      

      

Тук. Тук. Тук.

      

Тсс. Тук.

      

Тсс. Тук. Тук.

      

Тсс. Тук.

                    Я моргаю, а потом смеюсь — тихо, ошеломленно, почти благоговейно.                     Азбука Морзе, и ты выстукиваешь «уйди».                     Только ты можешь сказать мне, чтобы я проваливал, используя закодированный язык, которому я тебя и научил, — только ты можешь превратить нашу ностальгию в оружие с помощью точек и тире, как будто это остро отточенная шутка.                     Я выстукиваю в ответ по двери, каждый стук медленный, обдуманный.              

Нет.

                    Пауза. Сердцебиение. Затем твои пальцы отвечают сквозь дерево.              

Тупица.

             Я снова смеюсь, тише на этот раз, и представляю твою улыбку — как она изгибается в одну сторону, прежде чем охватить все лицо, едва заметную ямочку, которая появляется только тогда, когда ты пытаешься не поддаться очарованию. Я представляю нас обоих улыбающимися в унисон, ни один из нас не видит другого, но каким-то образом все равно чувствует это.                     Я отвечаю более длинным сообщением. На этот раз я не утруждаю себя тем, чтобы скрыть мягкость в ритме стуков.              

Мне нравится, когда ты так меня называешь.

             Я снова слышу шарканье, более целенаправленное теперь. Отодвигается стул, тихий шелест открывающегося ящика — ты роешься у меня на столе, ища ручку и бумагу. Он завален памятными вещами, слишком хрупкими, чтобы брать их с собой — бумажными журавликами, открытками и той самой кривобокой глиняной лягушкой, которую ты сделала для меня, когда тебе было 10.              Мгновение, и потом я слышу недоверчивый смех.                     — Калеб!                     Я ухмыляюсь, прислонившись плечом к дверному косяку, ленивый от нежности.                     — О, так она теперь разговаривает. Можно мне войти?       Я растягиваю последний слог просто чтобы пораздражать тебя, и в награду слышу тихое ворчание. Дверь распахивается, и ты стоишь на пороге, делая вид, будто я потревожил тебя посреди ночи. Освещенная светом моей спальни, ты разворачиваешься и плюхаешься обратно на мою кровать, сворачиваясь калачиком на боку.                     Твое лицо наполовину зарыто в мою подушку, голос приглушен, когда ты спрашиваешь:                     — Пообещай, что все на самом деле не так уж плохо?                     Ты не смотришь на меня, когда говоришь. Ты держишься ко мне спиной, но я вижу напряжение в твоих плечах, то, как твои пальцы теребят край одеяла.                     Я медленно захожу внутрь, засунув руки в карманы, потому что не знаю, что еще с ними делать.                     — Обещаю, что все не так уж плохо.                     Это ложь.                     Все довольно плохо.                     Ты все еще хмуришь брови, не до конца убежденная, но не настаиваешь. Ты просто медленно киваешь, и моя грудь сжимается от нежности, которой я не заслуживаю.              Я пересекаю комнату, задевая носком край порога. Я бросаю взгляд на тебя, вижу, как ты устраиваешься на том же матрасе, на котором я когда-то мечтал.              — Я позволю тебе взглянуть на рану позже, — говорю я, больше чтобы заполнить тишину, чем для чего-либо еще. — Если от этого тебе станет легче.                     Ты неопределенно мычишь.                     Я останавливаюсь в изножье кровати.                     — … Можно мне сесть?              Ты, не оборачиваясь, похлопываешь по матрасу позади себя, твой голос тихий.                     — Ладно… Раз уж ты все равно здесь.                     Я медленно опускаюсь, стараясь не сокращать расстояние между нами слишком быстро, и медленно выдыхаю.       Твой голос тихий, нежный.                     — Как ты собираешься загладить свою вину?                     — Это ты мне скажи. Чего ты хочешь?       Ты поднимаешь глаза от перебирания пальцами края одеяла и смотришь на меня оценивающим взглядом. В нем читается: «Я хочу, чтобы ты перестал прятаться, когда тебе больно».                     — Хорошо, я заглажу свою вину, правда. Но тебе хотя бы было весело грабить мою комнату? — спрашиваю я, но в моем голосе нет и намека на злость. Я наблюдаю за тобой, насмешливо склонив голову, уже понимая игру, в которую ты играешь — ты даже не пытаешься быть незаметной.              Ты прячешь руки за спину, как ребенок, пойманный на месте преступления.                     — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — напеваешь ты слишком сладко, твоя улыбка совсем не невинна.                     — Верно, — медленно произношу я, растягивая слово. Я упираюсь пятками в кровать, обозревая последствия хаоса. — Я полагаю, мои книги просто решили перевернуться с ног на голову от скуки?                     Ты торжественно киваешь.                     — Должно быть, это был призрак. Или твой эвол. — Твои руки копаются в моей сумке, а я сижу, ухмыляясь и позволяя тебе делать это. Твоя рука натыкается на что-то мягкое — мы оба знаем, что это.                     — Э-э, — предупреждаю я, качая головой и грозя пальцем, как будто это тебя остановит. — Даже не думай красть мистера Хрустика.                     — Я и не собиралась, — протестуешь ты, даже когда твои руки вытаскивают его из сумки. — Это его идея. — Ты указываешь на угрюмого вида плюшевое красное яблоко, словно это ты здесь самая рассудительная.       Я прищуриваюсь, не веря ни единому слову. Прежде чем ты успеваешь броситься вперед, я двигаюсь — но неуклюже. Моя рука обвивается вокруг твоей талии, притягивая тебя обратно с удивленным визгом.                     — Грубо! — вопишь ты, и смех вырывается из твоих уст, пока ты извиваешься. Ты без особого энтузиазма толкаешь меня кулаками, но я не сдвинусь с места. Мой подбородок слегка касается твоей макушки — мои руки тяжелые, и они обнимают тебя — недостаточно сильно, чтобы поймать в ловушку, но достаточно, чтобы сказать, что я не готов отпустить.                     — Готова хорошо себя вести? — мой голос звучит низко и хрипло у твоего уха.       Твой ответ приглушен хлопком моей рубашки. Я не понимаю, что ты говоришь, но не думаю, что это крик поражения.                     Я смеюсь, тепло, лениво и близко. Мои пальцы сжимаются на твоей талии, прежде чем отпустить, отстраняясь ровно настолько, чтобы можно было вздохнуть.                     — Хм, дай-ка угадаю. — Я пытаюсь понять твое невнятное сообщение. — Калеб — подлец. Калеб не делает то, что ему говорят. Калеб… эгоист.              Я подхватываю мистера Хрустика на руки и прижимаю его к груди, словно защищая, как будто ты уже не забирала эту плюшку дюжину раз до этого.       Ты скрещиваешь руки на груди, обиженно надувшись.                     — Ты сказал, что в следующий раз, когда мы пойдем в зал игровых автоматов, ты выиграешь для меня еще один! Это было, наверное, пять раз назад, и каждый раз ты тратил все мои монеты, пытаясь это сделать.                     Я прикусываю губу, явно стараясь не рассмеяться.                     — И? — бросаю я в ответ. — Это были и мои монеты тоже. — Я приподнимаю мистера Хрустика повыше, и он зависает в воздухе, надменный и самодовольный. — Кроме того, разве я не стою того, чтобы тратить на меня монеты?                     — …Нет, — отвечаешь ты придирчиво и быстро.                     Моя рука тянется к руке плюшевой игрушки, чтобы помахать рукой мистера Хрустика в шутливой обиде. Ты хмуришься еще больше.                     — Ты не так неотразим, как думаешь, — бормочешь ты,опустив глаза в пол, твой голос тише, чем прежде. — Ты больше не можешь вести себя как глупый щенок, чтобы отвлечь меня.                     Это останавливает меня. Ухмылка сползает с моего лица, совсем чуть-чуть. Я чувствую, как мои глаза теряют фокус, и следующие слова звучат тише, почти задумчиво.              — Но щенки в некотором роде идеальны. Преданные. Теплые, — мой голос дрожит на последнем слове, слишком поздно осознавая, насколько честно это звучит.                     Ты переносишь вес тела на одну ногу, пытаясь выглядеть рассеянной, пока осматриваешь комнату. Ты не смотришь на меня, а я не давлю. Но мы оба чувствуем это — витающее в ночи.              Затем, медленно, не спеша, я поднимаю мистера Хрустика и поворачиваю его маленькие глазки-бусинки в твою сторону.                     — Знаешь, — говорю я, нарочито небрежно. — Мистер Хрустик думает, что ты чего-то избегаешь.              — Мистеру Хрустику нужно заткнуть свой набитый рот, — огрызаешься ты, слегка взволнованно.              Я прижимаюсь ухом к плюшке, получая сообщение через нити набивки, а затем пожимаю плечами и ухмыляюсь.              — Он не умеет говорить. Но я могу сказать, что он чувствует, по выражению его лица.                     Ты прищуриваешься.                     — Когда ты хмуришься, вы как близнецы.              — Эй! — ахаю я, хватаясь за грудь в притворной обиде. — Это просто невежливо. Мы с мистером Хрустиком совсем не похожи. Он намного приятнее, чем я.                     Ты протягиваешь к нему свои цепкие руки.                     — Я знаю. Вот почему он идет со мной сегодня вечером.              — Ни в коем случае.                     Ты надуваешь губы, подпрыгивая на носочках.                     — Тебе не нужен приятель для обнимашек. Ты и так ходячая печка по ночам.              — А откуда тебе знать? Прошли годы с тех пор, как ты забиралась ко мне в постель, — я останавливаюсь, перестраиваюсь. Мои глаза расширяются, и твои тоже.                     Наступает удушающая пауза, я поднимаю свой флаг капитуляции и протягиваю тебе мистера Хрустика.                     Ты торжествующе визжишь, хватаешь плюшку и крепко прижимаешь к себе. Я смотрю на тебя с непроницаемым выражением лица, и что-то теплое вспыхивает в моей груди, прежде чем я быстро отвожу взгляд.                     — Так ты правда собираешься спать с этой штукой?                     — Ну конечно. В моей комнате холодно, — киваешь ты.              — Ну да, это правда, твоя комната дальше от печи. Но серьезно? Плюшевое яблоко? Сколько тебе лет? — спрашиваю я, будто не использую твою дату рождения для всех своих паролей.                     Ты крепче прижимаешь к себе плюшевую игрушку, вызывающе вскинув подбородок.                     — Говорит парень, который выпускается через пару месяцев, — твой голос смягчается. — Он приятно пахнет.              Я моргаю, отвожу взгляд, и в горле пересыхает.                     — Ну да… он пахнет мной. Я с ним каждую ночь сплю.                     Ты ухмыляешься.                     — Только потому, что я заставила тебя перестать пользоваться этим ужасным спреем для тела.              — Да не такой уж он и ужасный был! — стону я.                     Ты поежилась.                     — Ты им пользовался только чтобы меня позлить.                     — И это работало, — смеюсь я, делая шаг ближе.              Ты ничего не отвечаешь — только морщишь нос и закатываешь глаза, — но уголки твоих губ предательски дрожат.                     Ты пытаешься спрятать это за мистером Хрустиком, но я все равно замечаю — легкий румянец на щеках, морщинки в уголках глаз.       — От тебя всегда хорошо пахло, — бормочу я, пытаясь говорить небрежно, но выходит как-то иначе. Как лето, думаю я. Как теплое белье и морская соль, как не спать всю ночь и шептать то, в чем никогда бы не признаешься при дневном свете.                     Ты прочищаешь горло, и твоя внезапная неловкость так же очевидна, как румянец, заливающий твою шею.              — Спасибо, — бормочешь ты, почесывая затылок и словно прячась за плюшевой игрушкой.                     Я чувствую себя идиотом — стою в своей собственной комнате, засунув руки в карманы, как гость в доме, который мне больше не принадлежит.                     — Ну, что ж… — прочищаю я горло. — Уже поздно. Развлекайся со своими трофеями, маленький тиран.              Ты вызывающе вскидываешь подбородок.                     — А у кого я научилась? — Твоя улыбка кажется знакомой, но в ней есть что-то новое.                     Ты переминаешься с ноги на ногу, и я замечаю твое колебание, когда ты направляешься к двери, но не переступаешь порог. Ты медлишь, и я знаю этот взгляд — тебе есть что сказать, но ты оцениваешь, просчитываешь, стоит ли рисковать. В этом моменте чувствуется что-то более важное, чем обычно. Я чувствую направленность. Как будто два самолета, идущие на параллельную посадку, траектории полета которых почти соприкасаются.              Может быть, именно это меня и пугает. Что мы кружим над одной и той же взлетно-посадочной полосой, с полными сердцами и пустыми руками, и никто из нас не знает, как запросить посадку.                     — Ты всегда так стоишь, когда собираешься струсить, — говорю я, наклоняя голову ровно настолько, чтобы хорошенько тебя рассмотреть. — Давай, выкладывай, пока мне не пришлось угадывать.              Ты не отвечаешь сразу. Вместо этого ты поднимаешь плюшевую игрушку и заставляешь ее помахать мне, повторяя мой жест.                     — Мистер Хрустик желает тебе спокойной ночи.                     Ты исчезаешь в своей комнате, и глупая лапа плюшевой игрушки все машет, когда дверь за тобой закрывается. Даже когда тебя нет рядом, улыбка не сходит с моего лица, словно приклеенная к пустоте, которую ты после себя оставила.              Я снова валюсь на кровать и, не раздумывая, тянусь к телефону. Он мягко светится в полумраке комнаты, и я открываю нашу переписку. Набираю сообщение.                     Стираю. Набираю снова. Стираю.                     Словно вызванный силой моих противоречивых мыслей, телефон жужжит. Это от тебя.               >> Вложения: 1 изображение                     Фото. Мистер Хрустик уютно устроился в твоей постели, окруженный нелепой горой одеял. Подпись гласит:        >> с ним удобно🍎       

Надеюсь, предатель сможет <<

согреть тебя :P       

                    Слышу твой смех сквозь стену — тихое, приглушенное хихиканье. Секунду спустя еще одно сообщение:                      >> Точно. Думаю, модель «персональный обогреватель» уже сняли с производства 😭       

Уже поздно для нас обоих, теперь <<

спать, как хорошая маленькая       яблонька ;)      

                    Я жду. Тишина затягивается, и я думаю, может, ты и правда легла спать. Уже собираюсь отложить телефон, и он снова жужжит.               >> Вложения: 1 изображение                     Еще одно фото.       Ты крепко прижимаешься к мистеру Хрустику, взгляд ласковый, волосы в беспорядке падают на лоб. Ты выглядишь счастливой. Умиротворенной.        >> Спокойной ночи 💖                     У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на фото долгую секунду, и что-то теплое и необъяснимое разливается в груди.       

Ночи <3 <<

      Выключаю телефон.       ...Включаю обратно.                     На экране высвечивается твоя фотография. Твоя нежная улыбка.                     Я пролистываю старые сообщения. Твои дурацкие рожицы, твои язвительные сообщения, твое присутствие, ты всегда рядом. Останавливаюсь на селфи, сделанном несколько месяцев назад, — ты показываешь язык, глаза сияют. Мой палец в нерешительности замирает над мягким изгибом твоего лица, над твоими яркими глазами, и я думаю о том, что произойдет, если ты снова постучишь в мою дверь.                     Экран гаснет. Вина вспыхивает, словно я пойман — кем, я не уверен. Лучшей версией себя, возможно. Той, у которой еще осталось немного здравого смысла.       Я роняю телефон и откидываю голову на подушку, вцепляясь пальцами в волосы, словно могу выжать эти мысли из корней. Смог бы я согреть тебя ночью? Смог бы я хотя бы попытаться?                     Я лежу, уставившись в потолок, и чувствую знакомую скованность в бедрах. Грудь сжимается, живот скручивается в узел. Это из-за обезболивающих, успокаиваю себя я.       Ответ приходит тихо, неприятная правда, которую я пытался усыпить. «Ты выпил одну. На упаковке написано четыре». Я зажмуриваюсь — тупая пульсация не вызвана химией. Дело не в таблетках, а в тебе.                     Я отчаянно пытаюсь игнорировать нарастающее возбуждение, стараюсь не думать о том, как учащается дыхание. Перед моими глазами твоя улыбка столь ярка, что затмевает стыд.              Я с трудом сглатываю, а мой разум мечется, выдавая одно суждение за другим. Я пытаюсь отвлечься. Чтение. Шекспир. Что-то о вине, коронах и головах, которые слишком тяжелы, чтобы их носить.              Но тело так просто не остановить. Оно велит мне думать о том, как мои руки обнимут тебя в постели. Велит вспоминать, как твой взгляд скользнул к моим губам, как ты стояла там в моей футболке, которую носила как платье.              Сердце бешено колотится о ребра. Я бывал здесь раньше, но всегда был осторожен. Я никогда не позволял имени или лицу застыть в моей памяти — я всегда следил за тем, чтобы не связывать это чувство ни с чем, что связано с тобой. Я знал все о физиологических эффектах, о силе, стоящей за главной директивой — поддержанием численности населения планеты, биологической конечной целью выживания.              Поэтому я бы не позволил твоему имени осесть на языке — и не стал бы думать о том, как ты прижимаешься ко мне, когда прыгаешь в объятия. Я бы просто покончил с этим, как делал всякий раз, когда такое случалось.              Я слышу скрип в коридоре, и мой пульс взлетает до небес. Мой взгляд прикован к дверной ручке, а рука замирает прямо над поясом.              Нет. Успокойся, парень.              Я сжимаю простыни до белых костяшек, дыша сквозь зубы. Думаю, я справился. Кажется, я победил.                     Я мог бы отправить тебе сообщение.                     Это ты в коридоре? Что-то случилось, не спится? Давай помогу, хм?              Я стягиваю ткань шорт и, с шипением, которое не могу сдержать, обхватываю себя ладонью.                     Допущена опасная брешь.                     Я ругаюсь себе под нос — не от удовольствия, а от горя. Какая-то рациональная часть меня сопротивляется, пытается вмешаться. Разрозненная часть меня кричит — передний мозг, та часть, которая принимает правильные решения и не позволяет рисковать. Но другая часть — это жажда облегчения, утопающая в жаре, голоде и образе тебя — ухмыляющейся мне так, словно ты точно знаешь, что делаешь. Тебя, которую я каждый день катал на спине по дороге из школы домой. Тебя, которая украсила свою больничную койку рисунками нас, борющихся с преступностью. Тебя, что снится мне, невинно наблюдающая закат в поле в мире, которого я никогда не видел, с серебряным зернышком в руке. Блять, что это вообще значит?                     Я думаю о тебе, что лежала здесь, свернувшись калачиком, несколько минут назад, и мои бедра приподнимаются, разрываясь между фантазией и стыдом. Мои зубы находят мои губы, и я даже не двигаюсь, но сцены разворачиваются в моей голове — твой тихий вздох у моих губ, твои пальцы, запутавшиеся в моих волосах, то, как ты наклоняешь голову ровно настолько, чтобы впустить меня глубже. Я всегда боялся, что окажусь здесь, движимый низменными желаниями, отчаявшийся так, как и должен отчаиваться мужчина из-за такой женщины, как ты.                     Предплечье напрягается, заставляя меня двигаться, но теперь я знаю, что дело не в лекарствах, и мне не удастся легко убедить себя в этом при свете дня. Мышцы моей руки сжимаются так сильно, что становится больно, и я по глупости думаю, что именно это все исправит. Я могу сделать заставить себя страдать, вывести это из своей системы, вернуться к нормальной жизни. И в конце концов, дело в этом — в возможности. В том факте, что ты всего лишь за стеной, возможно, даже все еще в коридоре, и можешь слышать, как сильно твой брат…                     Я прихожу в себя, задыхаясь, весь липкий и сжигаемый стыдом, а мой разум пережевывает только что приобретенный комплекс, словно это его новая любимая пищащая игрушка. Разочарование смешивается с виной, которая цепляется за удовольствие. Я опускаю взгляд на свои боксеры, все еще частично спущенные, и на беспорядок, что я устроил.              Сквозь щель в двери я вижу, как в коридоре гаснет свет. Шаги, затем звук закрывающейся двери.       По мере того как мое дыхание замедляется, я думаю о свободе воли и потере контроля. Думаю о том, каково это — представлять тебя так, как я раньше не мог себе позволить. Думаю о том, что это неправильно, что буду притворяться завтра, и что это не должно повториться.              С этого момента это становится мантрой.