I'd Do Anything

Четверг, 14 марта 2047 г.

_________________________

      Мы общаемся еженедельно, иногда каждый день. Сообщения, начавшиеся как короткие приветствия, превращались в длинные полотна ни о чем, а телефонные звонки, которым не суждено было длиться дольше ужина, часто затягивались до полуночи. Но это не то, даже близко.       Я скучал по тебе. Это была самая простая истина, лишенная всяких оправданий. Ощущение, которое все чаще становилось моим привычным состоянием. Я скучал по тому, как твой смех согревал комнату еще до того, как твои шаги достигали ее. Я скучал по возможности взглянуть на тебя и знать, что ты в безопасности. Я скучал и по обыденным вещам. Скучал по тому, как раздражал тебя своей болтовней без умолку. По тому, как ты закатывала глаза, лишь для того, чтобы улыбнуться спустя две секунды. Я скучал по плохому настроению, которые ты тщетно пыталась скрыть. Скучал по твоему присутствию так, что ныло в груди.       Поэтому я приглашаю тебя в День Весенней Свежести, под предлогом помочь мне с переездом.       «Зачем тебе моя помощь с переездом, когда ты буквально можешь управлять гравитацией?» — Вот что я ожидал услышать, но ты позволила мне сохранить эту маленькую отговорку, чтобы скрыть правду — что я чувствую себя все менее и менее человеком, чем дольше обхожусь без тебя. Мне была нужна твоя суперспособность, без всякого эвола, когда любое место, где ты находишься, кажется мне домом.       В квартире почти не было мебели — только белые стены и наполовину распакованные коробки. Теперь мое жилье, элегантное и практичное, оплачивало DAA, что стало молчаливым подтверждением того, что я буду проводить больше времени в миссиях и на полевых станциях, чем спать в своей постели. Это отличалось от нашего дома, отличалось от моего общежития — никаких тихих звуков, издаваемых другим человеком, живущим в тех же стенах. Одиноко.       Ты пришла в том же платье, что и на моей выпускной церемонии, где ты подбежала и поцеловала меня в щеку, словно отмечая свою территорию перед всем моим выпускным классом. Это заставляет меня вспотеть и вытереть руки о джинсы.       Ты поднимаешь коробку, на которой четко указано, что я в нее упаковал — 7 541 полностью собранных вместе деталей. Не указаны часы, что мы провели вместе, собирая, склеивая, препираясь. Это должно было стать центральным элементом гостиной. Я с опозданием понимаю, что у меня даже нет телевизора, я не хотел, чтобы что-то отвлекало от того, что мы создали вместе.       Что это ты так нарядилась? Слишком красиво для простого переноса коробок.       Моя правая рука с помощью эвола перенаправляет коробку мимо твоего смеха, в то время как левая сдерживает тысячу слов, которые я хотел сказать. Ты ведь не знаешь, что мое сердце идет на посадку каждый раз, когда ты смеешься, не так ли? Что ты поселилась навсегда между моими ребрами?       У меня свидание! — Я не давал сердцу разрешение биться так быстро, но оно уже начало. Словно я пропустил последнюю ступеньку лестницы. — Просто погуляем, мы пересекаемся на некоторых занятиях. — Ты всегда много болтала, когда нервничала. — Я отказывала ему раньше, но третий раз — это судьба, верно?       Что-то внутри меня сдвинулось, переключив на автопилот. Сделай глубокий вдох. Постарайся улыбнуться. Постарайся не уронить коробку, которая все еще висит над тобой, постарайся не разбить то, что мы построили.       Получается, он тебя измором взял? — бормочу я, пытаясь казаться веселым, но это выходит резко, отрывисто, словно предупредительный гудок, пытающийся звучать приветственно.       Ты фыркаешь, поворачиваясь ко мне спиной, чтобы взять другую коробку. Я почувствовал как твое настроение угасает — напряжение скрутилось в клубок на затылке. Коробка с нашей моделью в ней на мгновение колеблется в воздухе, теряя контроль так, как не было годами. Она приземляется, и хотя я смог смягчить падение, мне кажется, что я слышу несколько щелчков внутри — словно между нами трескается лед.       Что случилось с оптимальным темпом? — хотел пошутить я. Я хотел, чтобы это вызвало у тебя улыбку. Прошло еще недостаточно времени, чтобы       воспоминания начали стираться по краям, но жизнь, в которой мы существовали тандемом, кажется теперь такой недосягаемой. Это была шутка, но в то же время правда. Это было нечто, танцующее на границе чего-то более глубокого, чего-то, что хотело спросить тебя, почему это не я.       Ты смотришь на меня через плечо, и я вижу, как напрягаются мышцы твоей челюсти, как меняется баланс всего в комнате.       Не относись ко мне как к ребенку, Калеб.       Я не знаю, что сказать, онемев и пытаясь что-то придумать.       Забудь, что я сказала, это все равно не твое дело, — добавляешь ты, слова звучали горько.       Это задело. Не потому, что ты была не права. А наоборот. Ты не была вещью, как я считал, что владею — у нас и так было достаточно подобного от монстров в белых халатах. Но это не помешало мне почувствовать, словно что- то внутри оборвалось. Я с трудом сглотнул и кивнул, как будто это могло все исправить.       Ты помогла мне распаковывать вещи на кухне; тишина и сдвинутые плечи. Прошло несколько минут, и ты уходишь.       Позже ты рассказала мне, что прошла на три квартала, чтобы подождать его. Что тебе нужно было проветрить голову, начать устанавливать какие-то границы между мной и твоей личной жизнью. Ты не хотела, чтобы он знал, что ты пришла от меня.       Прошло чуть больше часа, когда ты снова открыла входную дверь, и я постарался не дать надежде слишком ярко вспыхнуть в моих глазах, когда я услышал тебя раньше, чем увидел — сначала громкие, расстроенные шаги, а затем та же куртка на плечах, растрепанные ветром волосы, лицо, раскрасневшееся так, что это не имело ничего общего с холодом.       Ты топаешь ближе ко мне, глаза устремлены не на мое лицо, а на дурацкий фартук, который на мне надет — тот, что ты купила для меня, с милым корги спереди.       Кроха. — Я знаю, что это прозвище не извинение, но хочу, чтобы оно им было.       Ты стонешь, а затем всхлипываешь.       Ты был прав. Это была катастрофа.       Я тянусь к тебе инстинктивно, желание утешить тебя подавляет любые другие импульсы. Я не хотел быть правым. Я хотел поддразнить. Я хотел оттолкнуть тебя от разочарования, а не втянуть в него.       Твои руки обнимают меня в мгновение ока, пальцы снова цепляются за мою рубашку, притягивая ближе с отчаянной нежностью.       Эй. Эй, эй, все в порядке, расскажи мне, что происходит, — шепчу я, проводя руками по твоей спине, пальцы расправляются по лопаткам. Твое тело содрогнулось раз — тихий, сломанный звук в глубине твоего горла — и мою грудь сдавило. Я знаю имя этого парня, где он учится. Интересно, сколько еще я мог бы узнать, просто посмотрев — аккаунты в социальных сетях, может быть, адрес?       Я думаю, что теряю немного рассудка каждый раз, когда узнаю, что ты плакала. Что-то вырывается на поверхность тогда, эти покрасневшие глаза провоцируют на драку, бегство или оцепенение, призывая меня все исправить, исправить, ИСПРАВИТЬ.       Его мама подвезла нас до кафе. — Ты перечисляешь список грехов, и я съеживаюсь. — Я сидела там 30 минут и смотрела, как он играет на гитаре.       Потом он сказал мне, что забыл кошелек.       Ты рассказываешь историю неловкого, ужасного первого свидания, но такого, где ты была в безопасности, за исключением того, что тебя подвергли его ужасной компании. Я вздыхаю с облегчением — короткий смешок.       Ты смотришь на меня снизу вверх, и твой голос хриплый:       Ты не злишься?       Я отшатываюсь, немного ненавидя себя за то, что заставил тебя так думать.       Злюсь? — Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть тебя, ровно настолько, чтобы обхватить твои щеки ладонями, большими пальцами стирая влажное тепло под твоими глазами. — Нет, нет. Я не злюсь.       Но ты мне говорил. А я не послушала. Я качаю головой.       Сейчас фраза «я же тебе говорил» не поможет тебе почувствовать себя лучше, поверь мне. У нас еще будет время для этого.       Это заставило тебя рассмеяться. Совсем немного, но это ослабило напряжение в твоих бровях. Ты наклоняешься навстречу моему прикосновению. Я убираю прядь волос с твоего лба.       Знаешь что? Забудь о нем. Он тебя не заслуживает. И близко нет.       Ты шмыгаешь носом, руки по-прежнему слабо обхватывают мою талию.       Просто это была такая милая идея — свидание в День Весенней Свежести. В его устах это прозвучало мило.       Я знаю. — Моя рука задержалась на твоей щеке, не желая отпускать. — Но есть милые идеи, а есть ты. Эти два понятия не всегда сочетаются.       Это вызвало легкое фырканье.       Вау, спасибо.       Нет, я имел в виду… — стону я, задаваясь вопросом, когда я заразился этой глупостью, и должен ли я дистанцироваться на случай, если она заразна.       Ты заслуживаешь большего, чем просто милую идею, ты заслуживаешь самого лучшего.       Лучше самого лучшего. Подальше от парней, которые путаются в словах, которые ставят тебя на первое место и знают, когда нужно заткнуться. За исключением присутствующих, если ты меня простишь.       Я иду к холодильнику, поворачивая голову назад, чтобы не сводить с тебя глаз. Я все еще здесь, все еще слушаю.       Изнутри я достал тарелку шоколадных трюфелей. Глупая, спонтанная вещь, которую я приготовил из того, что ты помогла мне распаковать. Я надеялся, что ты вернешься.       Я выкладываю их перед тобой на столик.       Они не самые лучшие, — говорю я, держа один между пальцами. — Но это извинение для одной охотницы-стажерки. Даже несмотря на то, что она вылетела отсюда, не попрощавшись.       Я вижу, как дрогнула нижняя губа, сжались зубы.       Ты говорила, что собираешься поужинать, так что… — Мой палец стучит по фарфоровой тарелке. — Я подумал, что сделаю что-нибудь на десерт.       Ты тянешься за трюфелем, держа его между указательным и большим пальцем. С твоей точки зрения, я представляю, что теперь у меня гигантская шоколадная голова.       …Да, ты знал, что все пройдет плохо.       Я пожимаю плечами, изображая беззаботность.       Я надеялся, что этого не произойдет. Но на всякий случай, если это случится, я хотел дать тебе повод улыбнуться, когда ты вернешься.       Ты откусываешь. Я задерживаю дыхание. Затем ты жуешь, медленно киваешь.       М-м-м. Неплохо. Я ухмыляюсь.       Высокая оценка.       Я опираюсь локтями столешницу рядом с тобой, наблюдая, как ты изучаешь оставшиеся конфеты, нерешительно держа пальцы над тарелкой.       Что тебе следовало делать, так это распаковывать вещи. Твоей спине будет очень плохо, если ты не соберешь свою кровать.       Я не спешил с ответом, позволив тишине приятно повиснуть в воздухе, склонив голову и позволив ленивой улыбке расползтись по моим губам.       И тут появилась твоя улыбка — широкая и до боли знакомая, с морщинками в уголках глаз, от чего сдавило горло, лишая меня покоя, кажется, сколько себя помню.       Надо было познакомить его с тобой. — Ты легонько толкнула меня плечом. — Ты бы его спугнул, как в старые добрые.       Наконец можно достать мой фирменный взгляд из арсенала, — соглашаюсь я, выпрямляясь и сужая глаза, в не-связывайся-с-ней взгляде. Верное оружие тех лет — доспех, который я надевал всякий раз, когда вокруг тебя начинали кружить с недобрыми намерениями.       Ты рассмеялась.       А, чуть не забыла! — Ты тянешься к сумке, висевшей на плече. — Взяла на вынос твои любимые чуррос.       Ты их по дороге из эпицентра катастрофы купила? — спрашиваю я.       Аромат ударил мне в нос сразу же — жареное тесто и коричный сахар. У меня аж слюнки потекли.       Ага. Так что не жалуйся, если они не такие вкусные.       Снова пауза, и ты выдыхаешь,с грустью и самоиронией, как будто прокручиваешь в голове события этого вечера.       Урок усвоен, никаких больше свиданий. Будешь за мной ухаживать, когда я стану старой девой.       Я поперхнулся первым же куском, закашлялся и засмеялся в облаке коричной пыли.       Ч-что? — наконец выдавливаю я. — Ты думаешь, я буду твоей сиделкой, когда ты станешь старой ворчуньей?       Ты облокачиваешься бедром о столешницу, чуть выпячивая нижнюю губу       и это всегда, всегда меня обезоруживало. Даже без этого кошмарного свидания я мог бы сдаться, поддавшись одному только этому взгляду.       Ладно, но я рассчитываю на аванс — по уродливому свитеру за каждый год, — вздыхаю я.       Ты хлопаешь в ладоши, радуясь, как ребенок, берешь себе чуррос и стряхиваешь сахар с кончиков пальцев.       Тогда тебе сначала нужно научиться вязать, чтобы потом меня научить.       Идет, — соглашаюсь я, и на моих губах играет улыбка. — Но за качество не ручаюсь. Твой шарф может оказаться похожим на змею после нападения.       Ты хмуришься, но это несерьезно и очень мило.       Не-а. Мой Калеб хорош во всем, за что берется.       Мой Калеб. Ты произнесла это так легко, так естественно, словно всегда знала этот секрет.       Я тихо рассмеялся, в основном потому, что не знал, что еще делать с тем, как у меня все перевернулось внутри.       Ну вот, теперь у меня нет шанса быть плохим в чем-то.       Ты подпираешь подбородок рукой, наблюдая за мной с легкой, лукавой улыбкой. От нее время замедляет свой бег, становится более тягучим. От нее немного болит в груди.       Что мы творим? Хотелось спросить мне. Что это за танец с нашими взглядами, эти ускользающие прикосновения? Как долго играет музыка, аккомпанируя нам? Вместо этого я тянусь за еще одним чурросом.       Какое-то время мы сидим в тишине — той самой тишине, когда держишься достаточно близко, чтобы быть нужным, и достаточно далеко, чтобы ничего не испортить.       Я пытаюсь защитить тебя уже очень давно, и иногда ты мне это позволяла.       Этот инстинкт — оберегать тебя — настолько глубоко во мне укоренился, что стал почти инстинктивным. Это способ создать для тебя убежище, оградить от тягот воспоминаний детства. Но это не может быть совместимо с такими моментами, как этот. Это напряжение между нами не может существовать в Эдеме, который никогда не падет.       Если моя забота обходится ценой желания быть твоим, то это уже не защита, а что-то иное. Она становится собственнической, контролирующей, превращая меня в того, кем ты никогда не просила меня быть. Я напоминаю себе, что мы не намного старше детей. И что знание, обретенное за чертой дозволенного, нельзя забыть.       Ты заслуживаешь чего-то приятного, неторопливого и незапятнанного, чтобы найти свой собственный путь вдали от моих следов. Но это не значит, что меня не будет рядом, если ты решишь вернуться.       Эта мысль повисла в воздухе невысказанной, переплетаясь в пространстве между нами, как пар. Я не произнес ее вслух, потому что она была слишком верной — слишком близкой к той части меня, которая пугает больше всего. К той части, которая никогда не оставалась спокойной достаточно долго, и я никак не могу понять, как к ней подбежать или за нее ухватиться.       Мы проводили вместе каждый Весенний день, не так ли? — мычишь ты.       Нет, это неправда. Были годы, когда мы жили порознь, по разные стороны лабораторной стены. Я не могу открыть тебе правду, лишить тебя невинности так же, как ее лишили меня. Поэтому я просто киваю.       Ага, все до единого. — Мои руки дрожат, пальцы скользят по краю столешницы.       В ответ ты улыбаешься, и, Боже, кажется, что ты светишься изнутри. Ты смотришь на меня, как на что-то хорошее, как на островок безопасности. Это переполняет мою грудь, давление превышает критическое, заставляет меня чувствовать, будто я слишком быстро набираю высоту.       Нам нужно что-то придумать на следующий год, что-нибудь новенькое.       Есть идеи?       У меня перехватывает дыхание. Кажется, что ты предлагаешь мне что-то опасное, будто ты уже откусила от яблока, и у меня нет иного выбора, кроме как последовать за тобой. Правда пульсирует под кожей громко и непрестанно. Я мог бы рассказать тебе сегодня — не только об Эвер, но и обо всем остальном. Было столько подходящих моментов — ускользающие вздохи между фразами, мимолетные касания пальцев — сейчас, задним числом, все кажется проще, когда страх потери не так силен. Вместо этого я теряюсь, цепляясь за шутки, как за спасательный круг.       Если ты зовешь меня на свидание, то хотя бы сделай это правильно.       Правильно? — в твоем голосе звучит легкое недоверие. — Это как?       У меня нет ответа. Я думаю о вещах, которые видел в кино: букетах цветов и вопросах, заданных на одном колене. О держании за руки, об обещаниях, скрепленных касанием губ, а не изгибом мизинцев. Я думаю о рядах цветущих вишен, о теплом весеннем свете и предвкушении чего-то нового — то, как я хотел бы предложить тебе это, когда подойдет время.       Выражение твоего лица подсказывает, что ты, возможно, думаешь о чем- то подобном, и поэтому я отступаю. Откашливаюсь, упираюсь рукой в бедро, стараюсь вести себя непринужденно.       Не перегревай мозг, слишком усердно думая.       Ты бросаешь на меня сердитый взгляд, но в нем нет и капли злобы.       Ну, поскольку у тебя и так выдался не самый лучший день, думаю, я не стану его усугублять. — Моя улыбка теплой волной заливает лицо, скрывая за собой бушующий океан чувств. Я не знаю, насколько это все еще шутка, а насколько план на случай непредвиденных обстоятельств, построенный на остроумных фразах.       Тем не менее, ты знаешь, что я никогда не смогу тебе отказать.       Я согласен. — Мне хочется запечатлеть выражение твоего лица, то, как поднимаются яблочки твоих щек, и я вижу всю силу твоего сияния. — Но при одном условии. Я планирую это — начиная прямо сейчас.       Подожди, что… уже? — ты одаряешь меня забавной улыбкой, и на твоей губе крошечная шоколадная крошка. Ты выглядишь как самый красивый закат, который я когда-либо видел, паря на высоте десяти тысяч метров. Это даже не имеет особого смысла, но это правда.       Осталось всего 364 дня ожидания.       Мы можем прогуляться утром, я куплю тебе кофе, и ты будешь просыпаться под щебет птиц. О, а еще я построю в гостиной крепость из одеял и развешу гирлянды, потому что на улице слишком холодно, чтобы ловить светлячков. — Я перебираю в голове идеи, не упуская ни одной. — И я приготовлю нам пикник с твоими любимыми лакомствами.       Ты строишь гримасу, а я ухмыляюсь в ответ.       Что? Я знаю, у тебя аллергия на сюрпризы.       Я же запомню все, что ты мне скажешь. — Ты запрокидываешь голову, чтобы посмотреть на меня краем глаза, как ты делаешь, когда хочешь еще одно печенье, но думаешь, что тебе непозволено. — Так что лучше ничего не забудь!       Ничего не забуду, клянусь. — Я сжимаю ткань своей рубашки, когда даю обещание. — 14 марта. Пикник, гирлянды, и я рядом с тобой.       Всего через несколько месяцев тебе предстоит закончить учебу. Ты получишь свое собственное жилье и станешь полноправным Охотником Дальнего космоса — членом отряда Юникорнс. Мы будем навещать бабушку по выходным, а я буду вращаться на твоей орбите, готовый и ожидающий следующего раза, когда мне удастся тебя увидеть.       А потом всему придет конец.