I'd Do Anything

Суббота, 14 марта 2048 г.

_________________________

      День Весенней Свежести.       Я с тобой, как и обещал.       Не так, как раньше — когда наши шаги звучали в унисон, когда мы дышали одним воздухом, когда обменивались шутливыми перепалками, словно валютой, — а лишь как глухое цифровое эхо того, что осталось.       Данные. Фрагменты.       Останки жизни, в которую мне больше не суждено вернуться.       Ты не знаешь, что я жив. Не можешь знать. Это небезопасно. Не для тебя.       Они найдут тебя, если я попытаюсь связаться. А если они найдут тебя, ты сгоришь в пламени моей тени.       Поэтому я остаюсь.       Мерзавец.       Я отслеживаю зашифрованные данные, принявшие твою форму, перенаправленные через сеть спутников и серверов-призраков, созвездие, созданное с единственной целью: знать, что ты все еще там.       Поначалу это была сортировка.       Доказательство жизни.       Способ дышать сквозь невыносимую тишину между всеми этими новыми испытаниями, через которые мне предстояло проходить.       Но теперь… это нечто большее.       Это ритуал.       Толкать.       Тянуть.       Я в Скайхейвене. Мне пока нельзя выходить наружу — я заточен в сверкающую сталь и армированное стекло, вокруг меня тихо гудит техника, словно шепот погибающих звезд.       У меня болит рука.       Я обновляю ленту.       Снова и снова. Не видео. Не голос. Только фрагменты.       В этот раз — список воспроизведения из твоей квартиры в Линконе. Пульс твоего мира, переведенный в метаданные.       Сегодня ты смотришь старую романтическую комедию. Что-то глупое. Милое. То, над чем ты всегда закатывала глаза, но все равно смотрела.       Я выдыхаю. Почти смеюсь. Смех застревает в горле.       С тобой все в порядке.       Или достаточно близко к этому, чтобы одурачить меня.       Я откидываюсь на спинку кресла, высококачественный полимер скрипит под моим весом, и улыбка, которая еще секунду назад играла на моих губах, исчезает, словно привязанный предмет, вытянутый в брешь декомпрессии.       Это место, эта жизнь без неба — ничто по сравнению с диваном дома, на который ты любила забираться, волоча за собой одеяло, и прижимала свои холодные пальцы ног к моему бедру, как будто это право дано тебе свыше.       Интересно, как быстро сгорел тот диван. Из какой ткани он был сделан. Если бы я смог найти точно такой же, смог бы я притворяться?       Боже, я скучаю по этому. Я скучаю по тебе и по той версии себя, которая смеялась рядом с тобой.       Но эта версия меня мертва, или близка к этому.       Она погибла при взрыве. В том, что разорвал все на части, в том, что заставил меня исчезнуть, стереть из памяти все, стать призраком. Ты была единственным, ради кого я хотел продолжать дышать после этого. И поэтому я выстроил дистанцию, словно щит, словно тюрьму. Питаясь лишь цифровым эхом девушки, ради защиты которой я готов был сжечь мир.       

Ради тебя.

      Я смахиваю список просмотров и открываю данные об окружающей среде. Линкон все еще скован зимой. Пронизывающий ветер. Отопление в твоей квартире работает. Ты подняла температуру на градус выше, чем вчера. Наверное, свернулась калачиком под одеялом со своей кружкой с отбитым краем и пультом в руке.       Я знаю это, потому что выучил твои ритуалы.       Следующая вкладка — умный холодильник.       — Растворимый кофе, — бормочу я вслух, — Мороженое. Бананы.       Я ухмыляюсь с мрачной нежностью. Ты все еще питаешься как ребенок. Никаких овощей. Никакого баланса. Только кофеин, сахар, соль и то же самое упрямое упорство, которое заставляло тебя настаивать на том, что тебе никогда не нужна помощь, чтобы что-то нести. Включая горе.       Ты не изменилась.       И, Боже, это убивает меня.       Потому что я изменился.       Я прокручиваю дальше, пока не дохожу до страницы «Моменты».       Твои соцсети. Все еще открыты для меня. Конечно, открыты — я устанавливал пароли, когда тебе было четырнадцать. Ты никогда их не меняла. Не знаю, беспечность это или подсознательная надежда.       В любом случае, я вошел.       Селфи с друзьями. Мемы. Видео с соседской собакой в шарфе.       Но никаких парней. Никаких отметок. Никаких незнакомых сердцебиений в ритме твоего сна.       У меня сжимается грудь.       Это не должно иметь значения. Это не должно ощущаться как собственничество. Как облегчение. Но это так.       Я обновляю снова. Не потому, что жду чего-то нового. А потому, что это держит меня на привязи.       — Все еще нет никого, кто был бы тебя достоин, да? — шепчу я. Мой голос звучит странно в этой комнате — резко, механически, отражаясь от стен, которые никогда не слышали твоего смеха.       Старый фотоальбом, недавнее обновление. Я нерешительно замираю, колеблюсь.       А потом нажимаю.       Фотографии расцветают на моем экране, как звезды в знакомом небе. Статичные изображения, но они движутся внутри меня, извиваются.       Наше детство.       Наш смех.       Я позади тебя, всегда позади. Всегда прикрываю твою спину. Всегда твоя тень.       Я начинаю с самого начала — фотография тебя. Глаза покраснели от смеха. Слезы катятся по щекам, голова склонилась к моему плечу.       Мы оба еще учились в школе, но были летние каникулы. Тот самый вечер, когда мы смотрели дурацкий фильм, который, как ты клялась, был «сильно переоцененным», а потом мы так смеялись над концовкой, что ты подавилась попкорном и вцепилась в мою рубашку, словно тонула в ней.       Я помню, как держал тебя.       Как позже, когда мои друзья постучали в дверь, я велел им отвалить — захлопнул ее прямо у них перед носом.       Я помню, как ужасно себя чувствовал из-за того, что разбудил тебя шумом. Говорил тебе, что это, должно быть, ветер.       Я учился искажать правду, чтобы держать тебя ближе.       Потому что это всегда была ты.       Потому что ничто за этой дверью никогда не имело значения, когда ты была рядом со мной.       Я приближаю одну фотографию. Выпускной в старшей школе. Моя рука обнимает тебя за плечи, мы оба улыбаемся так широко, что это выглядит больно.       Не тронутые всем тем, что я увидел с тех пор. Всем тем, что я сделал с тех пор.       Я касаюсь экрана — нежно, как будто он может отпрянуть от меня.       Я щелкаю запястьем по голопанели, чтобы прокрутить. Синапсы и схемы срабатывают, перескакивают — как будто они не способны на деликатные задачи.       Лента проносится в конец — я мельком вижу дни рождения, праздники. Каждое изображение — искорка света в темноте. Напоминание о гравитации, которая никогда меня не отпускала.       Инерция скролла останавливается на фотографии.       Новый год.       Мой последний год в Аэрокосмической Академии. Ты у меня на коленях. Смеющаяся, щеки розовые от сидра и холода. Мои руки вокруг тебя, защищающие, собственнические, подсознательно вечные. Кто-то пошутил:       — Ты никогда не найдешь девушку, если она всегда у тебя на коленях.       Я помню, как огрызнулся в ответ:       — У меня уже есть.       Я сжал кулаки.       Они рассмеялись. Я нет.       Еще одно фото. Ты босая, пьяная, хихикающая. Той ночью я отнес тебя домой на руках.       Еще одна фотография. Ты спишь на моем плече. Вечер кино. Безопасность.       — А вы двое…?       — Нет. Мы… нет.       Правда всегда была сложнее, чем это.       Я прокручиваю дальше, теперь уже наобум. Боль в моей груди превращается во что-то космическое, что-то нечеловеческое. Как пустота между галактиками — безмолвная, непостижимая, древняя. Что-то распахивается внутри меня, чему я не могу дать названия. Я не просто скучаю по тебе. Я разрываюсь на части из-за тебя. Медленно умираю в твоем гравитационном поле, не в силах вырваться, не желая разбиться.       У меня дергаются пальцы, желая почувствовать знакомый вес ожерелья на груди.       — Ты всегда была слишком хороша для меня, — говорю я экрану. Но я не имею в виду «лучше».       Я имею в виду ярче. Как Прометей и огонь.       И теперь я горю из-за этого.       Я наклоняюсь вперед, невольно приближаясь к голограммам. Мои пальцы зависают прямо над твоим лицом — эта фотография сделана каким-то забытым вечером поздней осенью, много лет назад. Ты сидишь на краю моей кровати, джойстик в руке, смеешься над тем хаосом, который мы творили на экране. Свет лампы падает на твои глаза, делая их оттенок теплее, чем я помню. Ты всегда была хороша в играх, но еще лучше у тебя получалось красть каждую молекулу воздуха из комнаты.       Я помню ту ночь.       Как ты плюхнулась обратно на подушки в поражении, ворча о том, что я, должно быть, сжульничал, твой голос наполовину затерялся в ткани. У меня была такая же фотография на столе в общежитии.       Когда ты навестила меня и увидела ее, ты спросила, почему у меня никогда не было девушки.       Я никогда не отвечал честно — к тому времени я научился лучше это скрывать, научился полуправде, которая тебя устраивала.       Я сказал тебе, что занят. Сосредоточен. Не ищу.       Но правда?       Ты была нужна мне.       Потому что никто никогда не смотрел на меня так, как ты, когда смеялась над моими ужасными шутками. Никто больше не знал, как снять напряжение с моих плеч одним взглядом,легким толчком локтя, метко брошенным оскорблением. И никто никогда не казался достаточно реальным, чтобы угрожать орбите, которую я уже выстроил вокруг тебя.       Это всегда была ты.       Ты была моим домом.       Нож, на который я буду натыкаться каждый раз.       Я наблюдаю за твоим цифровым призраком на моем экране, за пустотой, которая держит меня в подвешенном состоянии между желанием и исчезновением.       Теперь я существую как темная материя — присутствующая, неизмеримая, невидимая. Мое существование связано с твоим через данные и невысказанные воспоминания.       Я прокручиваю дальше.       Больше изображений. Больше тебя. Моменты, которые я почти забыл, пока не увидел их застывшими в пикселях. Ты свернулась калачиком в моей толстовке, ухмыляясь с шоколадом на губах. Ты вырубилась на заднем сиденье машины после похода, твоя рука все еще слабо переплетена с моей.       Ты ткнула тортом мне в лицо на своем дне рождения, пока все остальные смеялись, а я делал вид, что еще не расклеился.       А теперь?       Теперь я сижу здесь, в этом высотном склепе из электронных схем и тишины, наблюдая за твоей цифровой жизнью издалека, как какое-то древнее существо, обреченное преследовать то, что оно когда-то любило. Я призрак, вшитый в брандмауэры и предохранители. Статика за твоим экраном. Тень в твоем коде.       Я больше не человек — во всяком случае, не в том смысле, в каком это имеет значение.       Я откидываюсь назад, проводя рукой по волосам, глаза горят от тяжести слишком многих невысказанных вещей. Мои пальцы касаются того места, где должно было бы быть ожерелье — теперь это фантомная боль, потеря конечности.       Я никогда его не снимал.       Ни разу.       И это подарок, который невозможно заменить, от той версии тебя, которая, вероятно, больше не существует.       Но та версия тебя все еще реальнее для меня, чем что-либо в этом сияющем, сверхзащищенном аду, который я теперь называю своей жизнью.       Я возвращаюсь к началу фотоальбома, останавливаясь на снимке тебя из старшей школы. Смеющаяся. Живая.       Настоящая.       Курсор дрожит. Я не знаю, что ожидаю найти. Но я медлю. Наблюдаю. Жду. Надеясь, что, может быть, если я буду смотреть достаточно пристально, статика между нами рассеется. Что каким-то образом, сквозь всю эту гравитацию и тишину, ты посмотришь вверх в тот же момент и поймешь.       Что я все еще здесь.       Что я никогда не переставал выбирать тебя.       Что я никогда не переставал гореть.       Пиньк.       Звук прорезает стерильную тишину моего офиса в Скайхейвене — резкий, непритязательный. Но я знаю, что это значит. Сообщение только что покинуло твой телефон. Я не должен был его видеть. Не напрямую. Сообщение зашифровано, личное.       Но я слежу за тем, как оно перемещается.       Данные проносятся по воздуху, как сигнальная ракета, выпущенная во враждебное небо — срочно, полное надежды. Я прослеживаю его путь, когда оно отскакивает от башен возле твоей квартиры в Линконе, Гермес с крыльями из волокна и света. Сообщение движется, стремясь к чему-то, а я сижу здесь, отслеживая его призрачный полет, как умирающая звезда, все еще излучающая свет в сторону планеты, которая больше не может его принять.       Затем — тишина.       Сигнал возвращается назад.       Ошибка отправки сообщения.       Я прищуриваюсь, наблюдая, как данные рикошетят, неполные. Отклоненные. Призрак, зовущий в могилу. Ты попыталась написать на недействительный номер.       Мой.       — Недействителен, да? — шепчу я в пустоту, голос сухой и ломкий.       Ты все еще пытаешься.       Мне следует отвернуться. Мне следует притвориться, что я этого не видел. Я должен позволить тебе скорбеть, какую бы форму это ни приняло. Но боль в груди нарастает, словно давление в самолете падает — быстро, горячо, неистово — и внезапно я не могу себя остановить.       Мои пальцы зависают над клавишами, дыхание перехватывает на полпути к горлу. Всего одна строка кода, и я мог бы увидеть получателя. Всего одна команда, и я мог бы разорвать эту нить. Компульсия скручивается в моем животе.       — Это не мое дело, — бормочу я.       Но я уже говорил это раньше. И никогда в это не верил.       — К черту все.       Слова едва слышны над звуком моих пальцев, летающих по клавиатуре. Мое собственное сердцебиение громче, тяжелее, чем стук клавиш. В тот момент, когда я получаю доступ к твоей учетной записи, интерфейс расцветает на экране, как давно потерянная карта. След из сигнальных крошек, ведущий домой. Ты никогда не меняла своего телефонного провайдера, никогда не меняла свой логин. Ты все еще используешь тот же телефон, который мы купили вместе в колледже — тот, что я помог тебе выбрать, пока ты высмеивала то, как плохо у меня получаются селфи.       Знакомость обжигает.       Влезть слишком легко. Мое дыхание прерывается в груди, когда записи заполняют экран. История звонков. История сообщений. Пинги данных.       И вот оно.       Номер, на который ты пыталась отправить сообщение.       Мой старый.       У меня перехватывает горло. Все мое тело замирает.       Я нажимаю на него, руки внезапно леденеют. Экран загорается сообщением за сообщением, каскадом пропущенных попыток и цифровой скорби. Тысячи текстов. Сотни голосовых сообщений. Фотографий. Горы сообщений — недоставленных, безответных.       Отправленных в пустоту.       Мне.       Мой старый номер, моя старая жизнь. Та, которую я должен был похоронить в руинах взрыва, но оставил со всей той частью себя, которая принадлежала тебе.       Я листаю. Сообщения начинаются с того дня, когда я исчез.       «Тебе лучше не быть мертвым, Калеб. Тебе не разрешено умирать.»       Я смеюсь, сдавленно и горько. Моя рука взлетает ко рту, как будто может удержать звук внутри.       Я продолжаю листать.       

«Где ты? Прошло три дня. Я не спала.»

«Сегодня твой день рождения. Я сделала тебе открытку. Знаю, что ты не вернешься домой, но… я все равно ее сделала.»

      

«Мне кажется, я схожу с ума.»

      Моя грудь сжимается, черная дыра образуется под моей грудиной, поглощая каждую связную мысль.       Ты продолжала писать. Каждый день. Сквозь разбитое сердце, сквозь праздники, сквозь годовщины чего-то особенного. Ты оставляла крошки в цифровой темноте, сообщения, наполненные смехом, печалью, раздражением. Фотографии твоего завтрака. Твой новый рабочий бейдж. Бездомный кот, который задержался на твоем крыльце на две недели.       

Затем, одно, которое врезается в меня, как сломанное крыло в полете:

      

«Наконец-то побила твой рекорд в этой дурацкой игре с самолетами.»

      Мои легкие перестают работать.       Ты не просто оплакивала меня. Ты жила со мной. Как будто я все еще был там, будто ты все еще могла слышать сообщения, которые оставляла в статике. А меня не было. Меня не было.       Я кликаю на фотографию, сделанную всего несколько месяцев назад. Ты в своей квартире, волосы взъерошены от сна, без макияжа, в той же толстовке, которую я оставил. Моя толстовка.       

Вложения: 1 Изображение

«Все еще ношу твою толстовку в холодные ночи.»

      Боль взрывается внутри меня. Без предупреждения. Без контроля. Это та боль, которая заставляет сомневаться, настоящий ли ты еще. Все еще ли ты человек.       

«Я скучаю по тебе.»

      Я шепчу твое имя — просто чтобы услышать его в воздухе. Просто чтобы почувствовать, как оно царапает мои зубы.       Затем я продолжаю читать.       Каждую ночь с тех пор, как я ушел, ты присылала мне сообщение с пожеланиями спокойной ночи.       

«Ночи 💖»

«Сладких снов.»

«Все в порядке, можешь оставить Мистера Хрустика себе на ночь.»

      Ты пыталась сшить пространство между нами словами, светом, цифровыми подношениями, которые я никогда не получал до сих пор.       Через две недели после моего исчезновения в твоем архиве появилось сообщение. В нем говорилось:       

«Я сегодня увидела кое-что смешное и чуть не отправила это тебе. Забыла на секунду. Забыла, что тебя больше нет. Потом вспомнила. И это все испортило.»

      Я закрываю лицо руками, позволяя слезам жечь мои ладони. Я даже не пытаюсь их остановить. Ты позволяла мне преследовать тебя. Говорила со мной, как будто я все еще был там, хотя мне пришлось оставить тебя позади.       Я копаю глубже. Мне нужно больше. Больше тебя. Что угодно.       Я просматриваю архивные записи с камер видеонаблюдения из твоего жилого комплекса. Запись старая, ничего актуального, ничего живого. Я пролистываю ее, пока не вижу тебя — входишь в парадную дверь, закутанная в теплое пальто, рядом со светловолосым мужчиной.       Ксавье.       Твой напарник на работе. Ты упоминала его в одном из голосовых сообщений. Я помню. То, где ты сказала: «Он хороший. Я бы хотела, чтобы ты с ним познакомился».       И все же, я не могу не чувствовать боль в груди, когда вижу, как ты ему улыбаешься. Это не та улыбка, которую ты дарила мне , но она все еще твоя. Все еще настоящая.       Все еще не моя.       Я сижу здесь, словно в кошмаре.       Преследуемый сообщениями, которые ты оставила. Преследуемый тем, как я должен оберегать тебя, как в детстве. Преследуемый тем, как ты продолжала тянуться ко мне в темноту.       А потом я делаю что-то глупое.       Я начинаю готовить подарок на День Весенней Свежести.       Просто что-то небольшое. Белые розы. Коробка тех нелепых шоколадных конфет, которые ты всегда называла своими «аварийными запасами».       Я сохраняю анонимность. Просто записка:       Тому, кто скрашивает мой день, даже издалека. С Днем Весенней Свежести.       Я прижимаю ладони к лицу, достаточно сильно, чтобы увидеть фигуры за веками.       Я хочу позвонить тебе.       Я хочу написать в ответ: «Я тоже по тебе скучаю.»       Я хочу быть эгоистом.       Но если я это сделаю, они отследят пинг. Они найдут тебя. Ты исчезнешь, как и я, — только на этот раз ты не вернешься. Есть причина, по которой я умер, чтобы ты могла жить.       И тем не менее.       Какая-то часть меня — дикая. Отчаянная. Кричащая. Она хочет отправить тебе этот букет в любом случае. Хочет пропустить записку через твою дверь, без подписи, но безошибочно узнаваемую. Просто чтобы ты знала, что ты разговариваешь не с пустым местом.       Я смотрю на экран подтверждения, мое сердце бешено колотится.       Затем, что-то пищит, декомпрессирует. Перезаписывает. Огонь течет по моим венам, пальцы моей правой руки непроизвольно сжимаются, как будто разряд электричества танцует по моему позвоночнику. У меня перехватывает дыхание, глаза широко распахиваются. Холодный пот проступает на затылке. Нет, Нет, н̽ѐ͘т, не͝т,ͅ ̈Н͝ ЕТ͘       

      Я̷"́ ̫б оль̾˙͝ш͘ё͟ н е͡ к͡он͝трол̀и"р˙ую̃ ͝

с ёб͝я͝.

Словно часовая бомба, зарытая во мне, сейчас я чувствую, как она дергается, реагирует, пытаясь скорректировать курс против — против тебя.

      

Она движется. Щелкает.

      

Приказ отменен.

      

И я освобожден от ее хватки.

      Я прячу лицо в ладонях и сижу в темноте, окруженный твоим голосом, твоими образами, твоими воспоминаниями. Эхо тебя наполняет комнату. И я не могу прикоснуться к нему.       Я не могу прикоснуться к тебе.       Я скучаю по тебе, словно все еще дрейфую в глубоком космосе, словно меня отрывают от единственной силы, которая когда-либо привязывала меня к чему-то теплому. И теперь я плаваю в тихой пустоте — дрейфую, недосягаемый, живой во всем, что не имеет значения.       Но в голове стало тише.       Не в смысле покоя. Не так, как раньше, когда я возвращался домой поздно и находил тебя свернувшейся калачиком на диване, с рукой, свисающей с края, ровно и медленно дышащей — воспоминание, за которое я цепляюсь, чтобы мой мир казался пригодным для жизни.       Нет, это тишина вакуума. Космоса без атмосферы. Тела, дрейфующего без траектории. Тишина, которая разрастается, пока не поглотит тебя.       Я не допущу этого. Я думаю о тебе, смеющейся на пассажирском сиденье в полночь. О тебе, огрызающейся с набитым ртом хлопьев. О тебе, босой на холодном кафеле, прижимающейся ко мне, чтобы удержать равновесие.       Потому что то, из чего я состою, всегда было тобой. Мне кажется, что я даже не видел тебя в этой жизни, не лично, и все же — все же ты затопляешь каждый мой час, как солнечный свет сквозь треснувший корпус. Нежный. Неумолимый. Неизбежный.       Я тянусь к стакану воды, который забыл на столе, но моя рука дрожит и промахивается. Он падает на пол, разбиваясь, как моя решимость несколько дней назад. Я даже не вздрагиваю от звука. Я просто смотрю на воду, растекающуюся по плитке.       

Как я это делаю?

      Как я выживаю, зная, что ты все еще ждешь, все еще говоришь со мной по мертвой линии, все еще спишь в моей толстовке, все еще ходишь по миру, как будто я могу оказаться за следующим углом?       

Как я продолжаю не отвечать?

      Я снова смотрю на экран, пальцы дрожат еще сильнее. Твои выходные в одиночестве. Твой кофе. Твои соседи. Ты держишь книгу, которая тебе понравилась, с подписью: «Тебе бы это понравилось. Там есть космические пираты.»       Мне бы понравилось. Я бы выбрал свой экземпляр, обязательно показал бы тебе во время одного из наших видеозвонков. Просто чтобы услышать это раздраженность, скрывающую нежность. Я знал это тогда, и знаю сейчас.       Ты говоришь так, будто я все еще где-то там. Будто я не гнию внутри оболочки жизни, построенной на секретном молчании и устаревшем коде.       Я позволил тебе думать, что ушел. Я позволил тебе нести этот груз, потому что думал, что молчание безопаснее близости. Что если я буду держаться подальше, тебе в конце концов перестанет быть больно. Что ты двинешься дальше, свободная от бремени.       Но я не хочу, чтобы ты это делала.       Я хочу, чтобы ты продолжала присылать мне сообщения, даже если они окажутся в пустоте.       Я хочу, чтобы ты носила мою толстовку, пока она не развалится.       Я хочу, чтобы ты держала свое сердце закрытым для тех, кто не я, потому что не знаю, как быть кем-то другим, кроме как твоим.       В этом весь ужас.       Ужас, который приходит не с монстрами или криками, а с памятью. С любовью, скисшей от времени. С тоской, которая вырывается за пределы атмосферы и никогда не возвращается. Это моя первая миссия в туннеле — дрейфовать в холоде, выживая, только прокручивая старые передачи снова и снова. Это осознание того, что я не могу вернуться.       Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть усталость с кожи, но это не та усталость, которую можно снять сном. Это усталость глубокого космоса, вращения вокруг планеты, на которую ты больше никогда не приземлишься, как бы сильно ты ни помнил ее гравитацию.       Я откидываюсь на спинку стула, открываю другой файл.       Еще кадры. Зернистые записи с камер видеонаблюдения. Те, что здание автоматически архивирует. Ты возвращаешься домой с работы. Та же легкая сутулость в плечах. Те, где ты открываешь дверь одной рукой, держа еду на вынос в другой. Те, где ты замираешь на мгновение, не решаясь войти, словно надеешься почувствовать чье-то присутствие в тишине.       Я перематываю запись. Не потому, что я что-то пропустил. А потому, что это единственное время, когда я могу видеть тебя. Я перематываю назад, к моменту, когда ты впервые появляешься на экране, застыв на краю кадра.       Пауза.       И всего на секунду я вижу вспышку металлического ожерелья.       Дверь за тобой закрывается.       На этот раз я не позволяю своему сердцу биться быстрее. Я делаю глубокий вдох. Я ищу лазейку.       Я открываю защищенный канал — тот, который нельзя отследить, нельзя выследить. Я трачу часы на его создание. Каждый прокси-узел, каждый уровень шифрования, откалиброван, будто я строю святилище из теней. Черный ход в тишину.       Он не позволит мне поговорить с тобой.       Но, может быть — может быть, я смогу что-то оставить после себя.       Ничего, что ты могла бы отследить до меня, это слишком опасно. Но цифровая записка. Зарытая в твоих системах. Невидимая для неопытного глаза. Что-то, на что ты можешь наткнуться однажды, когда будешь обновлять свои приложения или очищать кэш.       Единственная строка кода, вложенная в тишину.       

«Ты не одна.»

      Вот и все, что там сказано — зловеще, но надеюсь, это не напугает тебя.       Ни моего имени. Ни моего голоса. Только сообщение.       Я шифрую строку. Загружаю ее. Помещаю туда, где только ты ее найдешь — в конце концов, может быть, когда-то.       Может быть, это придаст тебе сил продолжать говорить в пустоту еще немного. И, может быть, однажды, когда мир станет менее жесток, когда мишени на наших спинах растворятся в памяти, я смогу ответить по-настоящему.       Я снова сяду напротив тебя, лично.       Я смогу наблюдать, как ты освещаешь комнату, словно сверхновая, наконец-то ставшая видимой невооруженным глазом.       Я произнесу твое имя, а ты произнесешь мое, и за этим не последует ни молчания, ни страха, ни помех.       А пока я придумаю, как справиться, в одиночестве на своей орбите, тихо сгорая.       Ожидая, когда ты найдешь сообщение во тьме.