I'd Do Anything

Воскресенье, 14 марта 2049 г.

_________________________

      Прошло несколько часов — не знаю, сколько точно. С тех пор, как мы оказались в туннеле, время сочится неровными толчками, словно разбитое на осколки.       Люциус снова позвал меня, щелкнув пальцами и ожидая, что я примчусь по первому зову, словно какой-то боевой пес, слишком хорошо выдрессированный, чтобы кусать кормящую руку. Я сделал, как велели — проскользнул за линию фронта, но намеренно ввел неверный код и сорвался с места, как призрак из могилы. Я бежал обратно. К тебе.       Не знаю, сколько у меня времени, прежде чем они почуют обман — несколько дней, если повезет. Но сейчас я там, где всегда должен был быть.       Я толкаю дверь твоей квартиры — ты оставила ее незапертой. Челюсти сводит. Я чувствую твой взгляд, когда вхожу — он скользит по линиям моей формы, по этой удушающей маске. Я стараюсь тихонько снять сапоги, хоть как- то смягчить звук, но один падает на пол с глухим стуком.       Руки все еще дрожат, пока я вожусь со вторым сапогом, шнурки запутались от спешки. Я стягиваю его с таким усилием, словно он сопротивляется, и отбрасываю в сторону, наконец-то осмеливаясь взглянуть на тебя.       Ты сидишь там — купаешься в последнем яростном вздохе солнца. Красный и золотой прорезают твою кожу, окрашивая тебя в те же цвета, что запятнали мои руки. Одна из моих старых футболок свободно висит на тебе, поглощая фигуру. До боли знакомо. Священно. Как нечто украденное из сна, который я не думал, что заслуживаю увидеть снова.       — Привет.       Простое приветствие, твой голос нежный, словно ты только проснулась.       Я понимаю, что все еще тяжело дышу, и чувствую себя немного глупо. Я стягиваю перчатку зубами — теми же зубами, что стискивал, когда вставлял дуло пистолета в чужой рот и спускал курок.       Я хочу сбросить эту шкуру как можно скорее. Сжечь ее. Я хочу быть чистым к тому времени, когда сяду рядом с тобой.       Я жалко машу рукой.       — Привет, — мой голос застревает в горле, словно полузадушенный крик. Эхо звучит тише, чем должно. Все во мне кажется уменьшенным в твоем присутствии — очищенным до того, что осталось.       Ты поджимаешь ноги под себя, ткань моей старой футболки обнимает тебя, окутывает воспоминаниями. Я не могу сдержать улыбку при виде этого. Я любил, что у тебя был свой секретный тайник с моими вещами. Ты можешь забрать их все. Всего меня.       Я выдыхаю, даже не осознавая, что задержал дыхание, плечи напряжены, пока я сбрасываю пальто. Оно не попадает на крючок и комком падает на пол. По правде говоря, оно выглядит лучше, чем я себя чувствую. Неважно.       Я опускаюсь на диван рядом с тобой, глубоко выдыхая. Я двигаюсь, и мой локоть касается твоего — левый — случайно, но не нежелательно. Контакт отзывается гулом, как оголенный провод, и я осторожно смотрю на тебя.       — Что? — спрашиваешь ты, голос легкий, с озорной ноткой, которая означает, что ты уже понимаешь меня лучше, чем я сам.       Я выдавливаю усмешку, но она не достигает моих глаз. Я пытаюсь взять себя в руки. Снова смотрю на твою футболку, и если прищуриться, то могу вспомнить, как носил ее в старшей школе.       — Просто пытаюсь понять, как, черт возьми, ты все еще влезаешь в эту футболку после стольких лет.       — Может, это просто ты стал больше, — фыркаешь ты.       Мое сердце замирает, не зная, имеешь ли ты в виду мое тело или то место, которое ты позволяешь мне занимать в твоем мире.       Больше. Лучше. Сильнее. Тем, на кого можно положиться. Тем, кому можно доверять, кто не сломается под давлением и не спрячется за приказами. Не я, больше нет.       — Тяжелый день? — спрашиваешь ты мягко, направляя мои беспорядочные мысли в более спокойное русло. Твои глаза ловят мягкий свет уходящего солнца, нежно и ровно поблескивая.       Я вздыхаю, проводя рукой по волосам, все еще жестким от пота, соли и стресса.       — Можно и так сказать, — бормочу я. Глаза скользят к окну, где заходит солнце: небо истекает нежно-розовым и оранжевым, слишком нежным для такого мира. — Просто… много политики и бюрократии сегодня.       И крови. Всегда кровь, пропитывающая швы между бумагами и обещаниями.       Ты наклоняешь голову, издаешь тихое мычание — не осуждение, проверка. Интересно, пройду ли я ее, или я слишком далеко отошел от того человека, которого ты помнишь.       — Ты ел? — спрашиваешь ты, отрываясь от дивана. Ты уже на ногах, прежде чем я успеваю солгать. Мне хочется схватить тебя за запястье, зашептать. Пожалуйста, останься здесь — дай мне минутку, обещаю, я скоро приду в норму. Вместо этого я остаюсь на месте.       Я слышу твои тихие шаги в сторону кухни. Слышу слабый гул вытяжки, слышу, как ты открываешь холодильник. Маленькие, домашние дела, язык, по которому я скучаю.       Я вижу тебя, стоящую на цыпочках, чтобы дотянуться до чего-то — оно падает, ты ловишь. Что ты делаешь?       Потом ты поворачиваешься, и мои глаза обводят линию твоей спины, изгиб ног. Не сейчас.       Ты напеваешь что-то под нос, пока готовишь, а когда оглядываешься на меня с приподнятой бровью, я выпрямляюсь. Молчу, замираю, ожидая разрешения двинуться. Ты готовишь что-то сладкое, с шоколадом. Думаю, я знаю что.       Ты протягиваешь мне кружку, пальцы едва касаются моих, и аромат накрывает волной — насыщенный, сладкий, невозможно не вспомнить. Я обхватываю ее обеими руками, цепляясь за тепло, словно оно может исправить что-то во мне, что остыло.       — Пей, — говоришь ты, садясь обратно рядом. Это приказ, но мягкий. Я держу драгоценную чашку перед собой, чтобы сдержать руки, которые хотят обнять тебя.       Я усиленно моргаю.       — Твой фирменный рецепт горячего шоколада, — бормочу я, глядя на то, как кружится жидкость. Тепло растекается по моим пальцам; вверх по запястью, в горло, где образуется комок. — …Ты не сделала себе. — Я делаю медленный глоток, наслаждаясь теплом, которое распространяется по мне. Это мало связано с напитком. Я не могу не спросить: — Почему?       Ты пожимаешь плечами, не отвечая, и достаешь телефон.       — Потому, что ты заказываешь мне еду. — Ты подталкиваешь устройство в мою сторону.       Я пытаюсь сфокусировать взгляд, чтобы просмотреть меню. Наши пальцы соприкасаются, когда я беру телефон. Думаю, я благодарен тебе, надеюсь, что так. Я заказываю первое попавшееся блюдо из меню, чтобы было проще.       Я возвращаю телефон в твою руку, и вижу улыбку — ты добавляешь дополнительную порцию моей любимой закуски. Мне даже не нужно было смотреть, чтобы знать. У меня щемит в груди. Ты все помнишь. Ну, не совсем… Я обрываю мысль на полпути.       — Ты слишком добра ко мне, кроха.       — Заткнись.       На голографической панели на другом конце комнаты появляется ожидаемое время доставки. Мне хочется нажать, но я не стану. Любая доброта, что-либо от тебя, — я слишком жаден, чтобы задавать вопросы.       — Ладно. — Пожимаю я плечами, оставляя все как есть и делая еще глоток.       Я чувствую на себе твой взгляд.       — Ладно? И все? …Ты уверен, что ты мой Калеб?       Я чуть не поперхнулся напитком, выдав смех, наполовину настоящий, наполовину рефлекторный.       — Я ничуть не изменился.       Это ложь, мы оба знаем.       Но вид твоей улыбки снова делает воздух пригодным для дыхания.       — Да ладно, посмотри на себя, угощаешь меня какао, ухаживаешь за мной       это почти как будто ты стала хорошей.       Я ничего не могу с собой поделать, как глупый ребенок, неспособный быть благодарным за то, что ему дано — никогда не доволен тем, чтобы просто держать рот на замке.       Ты выхватываешь кружку у меня из рук и сама делаешь глоток.       — Все, хватит с тебя. Какао только для тех, кто в списке «хороших».       Твоя улыбка, наполовину скрытая за краем кружки — это все, ради чего я когда- либо хотел возвращаться домой.       Я снова смеюсь — на этот раз по-настоящему. Ты всегда возвращаешь меня к тому, что важно.       — А вот и она. — Я чувствую, как моя улыбка становится шире. — Я думал, что потерял тебя из-за какой-то самозванки. — Мои руки тянутся к тебе, не думая, надеясь обнять. Я обрываю себя, меняя курс рук на напиток. — …Отдай обратно, пожалуйста?       Ты позволяешь мне вырвать его из твоих пальцев — не могу поверить, что ты позволяешь мне такое. Я держу кружку, как святыню, словно она может привязать меня к той версии мира, где ты настоящая и все еще тянешься ко мне.       Мое сердце делает что-то… странное. Неровное.       Ты прочищаешь горло.       — Итак… Это действительно была чрезвычайная ситуация?       Я смеюсь. Или, по крайней мере, пытаюсь. Смех получается рваным, хриплым от усталости.       — Нет, не совсем. Просто… Чье-то самолюбие пострадало, так что мы все будем страдать из-за этого в ближайшие несколько дней.       Ты вздыхаешь, и этот вздох тяжел. Целый абзац чувств, упакованный в один выдох.       — Прости.       Я замечаю перемену в твоей позе, невысказанную тяжесть за ней. Я качаю головой.       — Тебе не за что извиняться, — бормочу я, тише на этот раз. Мой голос уже не резкий, он изношенный, надтреснутый от того, что я отдаю слишком много приказов людям, которые никогда не хотели меня слушать. Но здесь, рядом с тобой, он смягчается без моего разрешения. — Могло быть и хуже. По крайней мере, сегодня никто не закатывал истерику в прямом смысле этого слова.       — Ты этого не знаешь. Мне пришлось смотреть остаток этого дурацкого фильма одной. — Твоя улыбка возвращается, сладость, которая смягчает напряжение в воздухе: шторм отступает на дюйм.       Я невольно ухмыляюсь, слегка приподнимая уголок рта.       — О, какой ужас. Скажи мне: самый завидный жених в мире наконец-то признался в своей вечной любви героине?       Я хочу рассказать тебе, что делал в последний Весенний День — время размывается для меня сейчас, но я все еще помню год назад, как будто это было вчера.       — Теперь я действительно знаю, что ты не смотрел фильм раньше.       Я заливаюсь смехом — резким и радостным, пугающим даже меня самого. Твоя рука ложится мне на плечо, придерживая серую пуговицу.       Я ловлю твою руку, прежде чем ты успеваешь отстраниться, направляю ее туда, где ей место.       — Ты права, — признаю я. — Я, должно быть, пропустил все важные моменты.       Это упрек самому себе — я чувствую, что пропустил все важные моменты в твоей жизни.       — Сюрприз, — смеешься ты, и я преследую этот звук. — В конце они оба оказались призраками. Или, может быть, это был сон… Или это сделал дворецкий, я забыла.       — Все эти концовки? А я думал, что у меня слишком простой вкус в фильмах. — Мои пальцы выводят узоры на твоем запястье, маленькие петельки и линии, складывающиеся в миниатюрные признания. Ты позволяешь мне это, и я делаю вид, что не чувствую твой пульс под кончиками пальцев. — Рад, что ты все еще продолжаешь писать рецензии на фильмы.       — Ты действительно повзрослел, — дразнишь ты, — раньше ты их ненавидел.       — Потому что ты всегда попадала в точку и ломала всю интригу, — огрызаюсь я, притворно обороняясь. Я думаю о каждом сообщении, которое ты отправляла на мой старый номер, каждом, пойманном в статичном эфире того, что я упустил. Каждое из них — подарок.       Твой ответ мягок:       — Сам виноват, что взял с собой критика. — Твой большой палец слегка касается ткани на моем плече. Я перестаю дышать.       Полагаю, это было неправильно, потому что твоя рука снова отстраняется. Мое плечо умоляет о прикосновении, способе для тебя остаться привязанной ко мне. Я сглатываю, в горле слишком сухо, и пытаюсь замаскировать тишину шуткой:       — Тебе повезло, что я тогда не заблокировал твой номер.       — Я бы просто писала тебе записки и подкладывала их под подушку, — смеешься ты.       — Тогда мне пришлось бы просто выбрасывать все твои записки, не читая.       Беспокойство просачивается в грудь — ты же знаешь, что я сохранил их все, верно? У меня были коробки воспоминаний, ты ведь не знала, что это ты помогла мне их перевезти? Многое было потеряно в огне, но у меня теперь новое место — оно больше на этот раз; мы можем сделать капсулу времени из твоей комнаты в Скайхейвене. Я сохраню все как есть для тебя.       Ты качаешь головой, выдыхая.       Я даю задний ход. Слишком. Я пытаюсь снова, используя слова.       — Эй, что творится в твоей голове, хм?       Мой большой палец нежно касается твоей челюсти — это предложение. Не требование. Что бы тебе ни понадобилось, скажи. Я встречу тебя. Понесу, если позволишь.       Ты встречаешься со мной взглядом, и я вижу нечто, что ни с чем нельзя спутать. Я знаю, что это не неисправность чипа, не аберрация, вызванная Кибезином. Я вижу нечто, что соответствует тому, что есть во мне.       Твои губы приоткрываются, давая мне ответ:       — То же самое, о чем мы не можем решить, позволено ли нам говорить или нет.       Мое дыхание застывает в легких, скованное в напряжении слишком многого, что осталось невысказанным, гравитация танцует вокруг чувств, слишком сильных, чтобы их можно было назвать.       — Верно, — бормочу я, и это слово дрожит. Мой большой палец очерчивает край твоего подбородка, медленное скольжение, которое я не могу остановить. — Это.       Я пойман в ощущение твоей кожи против моей собственной, загипнотизирован. Может быть, ты забралась внутрь меня, проникла так глубоко в костный мозг, что теперь там только ты.       — Мы больше не дети, играющие в домике, Калеб.       Я вздрагиваю — твои слова эхом повторяют мои собственные, резкие и полные гордости. Теперь они звучат мягко и обиженно, предлагая мне второй шанс быть храбрым. Я не заслуживаю этого.       Моя челюсть сжимается, я заставляю себя отпустить. Впусти ее. Дай ей увидеть. Это медленно, но я учусь преодолевать чип, ноющую боль в руке — есть привязь, которую я храню, в безопасности и спрятанной.       — Не прячься от меня, — упрекаешь ты, сморщив лицо тем очаровательно строгим образом, который ты делаешь, когда я упрямлюсь. — Все и так достаточно сложно.       Я тихо, без тени юмора, усмехаюсь. Твое смущение всегда меня ошеломляет, делает храбрым.       — Думаешь, тебе сложно? — я наклоняюсь чуть ближе, чувствую, как твое дыхание смешивается с моим. — Ты бы видела, сколько раз я репетировал, как прошу тебя остаться в Скайхейвене со мной.       Я думаю обо всех способах, которыми я мог бы быть добрее, убедить себя, что есть способ дать тебе знать все, чего Эвер хочет, и при этом уберечь. Это утешительная ложь, у нас никогда не могло быть и того, и другого.       — И запереть меня — это то, на чем ты остановился? — спрашиваешь ты с намеком на недоверие.       Я вздрагиваю — это жалит. И да, я заслуживаю этого.       Я глупо улыбаюсь и беспомощно пожимаю плечами:       — Эй, отдай мне должное. По крайней мере, в общих чертах, я попал в то, что пытался сказать. Заставить тебя говорить и уберечь было моей целью, даже если исполнение было… э-э-э? — Я делаю слабенький жест.       Ты смеешься, и это один из моих любимых смешков — тот, где твои плечи трясутся, а лицо светится. Я цепляюсь за этот звук, обнимая тебя. Я прячу лицо в твоих волосах, вдыхая запах дома.       Мой голос приглушен:       — …Ты смеешься? — Это должно быть сном — вспышкой, и я вернусь в бесконечную пустоту, ужасы неизвестности — прекрасной галлюцинацией между травматическими реакциями. — Я предпочитаю воспринимать это как комплимент моим навыкам планирования и предвидения.       Раздается звуковой сигнал с голоэкрана, и ты отстраняешься. Ты смотришь вверх, взгляд пойман в мягком голубом свете индикатора доставки, когда он сигнализирует о нашей предстоящей еде. А я просто… смотрю. Не двигаюсь, думая, может быть, я спугну тебя, если сделаю это. Ты переносишь свой вес с легкой, бездумной грацией, твои волосы рассыпаются вперед через одно плечо. Свет падает на твою скулу так, что у меня перехватывает дыхание.       Никогда не было такой версии меня, которая не ждала бы этого — тебя, как Священное Писание, как дыхание. Тебя, вырывающейся из моих объятий, чтобы проверить что-то настолько обыденное, и все же тебе удается переписать законы всемирного тяготения.       Я не говорю ни слова. Застываю в той позе, в которой ты прикасалась ко мне, пальцы покалывает от того, как твоя кожа согрела их. Я думаю, возможно, если буду достаточно неподвижен, ощущение твоего веса на моей руке продлится дольше. Может, врежется в мышцы и кости.       Окно слабо светится, когда приближается дрон-доставщик. Я слышу его механический гул. Ты достаешь контейнеры, руки полны той тщательной заботы, которую ты всегда проявляешь к задачам, о которых никто другой не беспокоится. Дополнительная закуска, которую ты заказала для меня, неустойчиво балансирует сверху.       Ты снова устраиваешься рядом со мной. Ближе на этот раз. Твое бедро касается моего, и сердце замирает. Я стараюсь не вздрагивать. Я тренировался во всем, кроме такой близости.       — Ты хорошо справилась с дополнительными блюдами, — говорю я, кивая на закуски. — Слишком хорошо меня знаешь.       Ты сияешь, лучезарная в своем простом удовлетворении, и начинаешь есть.       Ты жуешь, и тепло затопляет мою грудь. Я почти забываю, что собственная еда передо мной, поэтому откусываю кусочек, и смотрю на то, что осталось:       — Хотя я почти уверен, что ты заказала гораздо больше, чем нам нужно.       — О нет, кто же пожертвует собой, чтобы съесть любимую хрустящую жареную лапшу Калеба? — Уголок твоего рта подергивается. Я пытаюсь смеяться, подыгрывать, но под шутками мое сердце бешено колотится, достаточно громко, чтобы у меня закружилась голова. Мои руки дергаются, когда я подвигаю тарелку ближе к тебе.       — Все, очевидно, исчезнет полностью, не так ли? — я смотрю, как ты тянешься за еще одним кусочком, и наклоняюсь ближе. — Ты вообще планируешь что-нибудь оставить мне?       — Нет, если ты сейчас же не начнешь есть. — Ты поднимаешь жареную лапшу, хрустя ею с треском.       Я ухмыляюсь и хватаю одну, прежде чем ты успеваешь забрать ее. Я поднимаю ее, как ребенок, размахивающий призом:       — А-а-а, мне тоже досталось. Ты слишком быстра с этим.       — Хм… Не знаю, это на меня не похоже. — Ты наклоняешь голову, поглощая закуску. — Бедный Калеб, приходится проявлять сдержанность и делиться.       Я задерживаю дыхание — тяжесть давит мне на грудь. Близость, выкованная за тысячу тихих моментов, как этот, а также закаленная в огне, в невыразимой утрате. Я молчу, наблюдая за тобой, гадая не в первый раз, должна ли любовь чувствоваться такой тяжелой. Должна ли она опустошать тебя и наполнять желанием одновременно.       Ты снова ерзаешь, тянешься за следующей лапшой, и мои пальцы касаются твоих, когда я тянусь за последней. Наше прикосновение мимолетно, но этого достаточно, чтобы пронзить меня током, будто что-то первобытное просыпается под кожей.       — Похоже, я выиграл лапшичную войну, — заявляю я, пытаясь звучать гордо.       Твой смех наполняет пространство, как песня, которую я когда-то знал. Что-то в твоем выражении лица смягчает всю чертову комнату.       — Да, да, хорошо. Вольно, капитан Калеб.       У меня перехватывает дыхание. Это прозвище — оно сбивает меня с оси. Я улыбаюсь, но улыбка формируется медленно, губы приоткрываются, когда нахлынувшие воспоминания сменяют друг друга. Моя рука опускается, чтобы нависнуть над местом, где покоится мое ожерелье, металл теплый и тяжелый у моего сердца. Но ты вступаешь в контакт первой, просовывая свои пальцы между моей грудью и ладонью.       То, что ты ищешь — уже твое. Я пододвигаюсь, чтобы предоставить тебе лучший доступ, и вытаскиваю жетоны из-под рубашки. Это подношение.       — Оно прямо здесь. — Мой голос тих и интимен, предназначен только для тебя.       Оно слабо поблескивает в угасающем свете — жетон и яблочный амулет. Ты благоговейно тянешься к нему обеими руками. Твое прикосновение нежное, но целенаправленное. Ты обводишь гравировку кончиками пальцев, и я чувствую, как призрак твоего прикосновения отзывается по всей моей груди.       Ты всегда знала, как обращаться с моими сломанными частями. Может быть, потому что несешь свои собственные.       — Мы… мы не можем продолжать обходить это стороной, Калеб, — твой голос дрожит, и я вижу, как ты прикусываешь нижнюю губу. Этот маленький, нервный жест пронзает меня насквозь. Это опасно. Это все. Тишина растягивается — напряженная и дрожащая.       Мои глаза скользят вниз к твоим губам, затем снова вверх, чтобы встретиться с глазами. Я сглатываю с трудом, и мой большой палец начинает медленное, нежное движение по твоим костяшкам.       — Я знаю, знаю.       Ты закрываешь глаза. Я смотрю, как трепещут твои ресницы на фоне щек. Мое сердце снова замирает, не зная, собраться с силами или упасть. Ты медленно выдыхаешь, пытаясь успокоиться.       — Ты первый.       Хорошо, я могу быть храбрым. Если это для тебя.       Я подбираю слова, кровь из раны, которую я слишком долго скрывал — я проигрывал это в своей голове сотни раз раньше, но теперь, когда я здесь, то полностью отхожу от сценария.       — Что ты хочешь знать, кроха? Что я понял, что влюблен в тебя, в семнадцать? Что я думаю о тебе каждую секунду, когда далеко? — Мой большой палец продолжает свое медленное, нежное движение по твоей коже. — Что единственная причина, по которой я пережил свой случайный полет в Глубокий космос, заключалась в том, что мысль о том, что я больше никогда тебя не увижу, была хуже смерти?       Я сглатываю, грудь поднимается и опускается немного быстрее, чем обычно.       Ты смотришь в ответ, но я уже вижу — ничего из того, что я говорю, тебя не удивляет — ты просто ждала, пока я догоню. Твое лицо не меняется, но я вижу, как ты впитываешь каждое слово. Ты уже знала. Тебе просто нужно было, чтобы я сказал это. Ты задаешь вопрос в ответ.       — Почему ты не сказал мне раньше?       Пальцы свободной руки сжимаются в кулак, упираясь в подушку дивана. Я отвожу взгляд. Мне пришлось. Стыд душит.       — А что бы я сказал? — шепчу я, голос сдавлен. — Ты была ребенком, а я должен был тебя защищать… Я… Я был твоим братом, и этого должно было быть достаточно.       — Этого недостаточно. Уже нет.       Мой большой палец замирает на твоей коже. Твои слова ломают что-то внутри меня.       Ты начинаешь свою исповедь дрожащим, но твердым голосом:       — Я не знаю, когда это началось, если честно. Но теперь, когда это есть, я чувствую себя… неполноценной, когда ты рядом. И это меня пугает, потому что я однажды уже потеряла тебя. — Ты сжимаешь губы, и это как благословение. — Но это также ощущается… как голод. Как будто, если я не украду воздух из твоих легких, я задохнусь. — Твои слова живут в моей груди, как второе сердцебиение — аритмичное, настойчивое, отчаянное. — Я хотела и раньше, но не… ничего подобного. Не то, что я не могу сдержать.       И я знаю — я точно знаю, что ты имеешь в виду, потому что я чувствую то же самое. Я чувствую это так давно, что научился жить с этим, как люди учатся жить с болью, которая их не убивает.       Я смеюсь, тихо и ранено, как будто звук был извлечен откуда-то глубоко изнутри.       — Ты думаешь, что я тот, кого ты не можешь иметь?       Ты вздрагиваешь — незаметно, но я чувствую это, как ток под кожей. Такое же напряжение существует и во мне. Мы — два магнита, танцующие вдоль линии, которую поклялись не пересекать.       Я наклоняюсь и озвучиваю единственную правду, которую когда-либо знал:       — Не было ни одной части меня, которая уже не принадлежала бы тебе.       — Калеб, прекрати. Я… мы оба знаем, что ты не можешь сказать мне «нет», — твой голос дрожит, и я бы отдал все, чтобы он снова звучал целостно. — И я не могу… не должна втягивать тебя в это. — Ты распадаешься, пытаясь удержать нити вместе, даже когда твои пальцы болезненно сжимают мои. Я чувствую, как твои ногти впиваются в мою кожу, и не отстраняюсь. Я хочу этой боли. Мне она нужна. Хотя бы для того, чтобы напомнить себе, что я все еще привязан к чему-то реальному. — Ты уступаешь мне, а я не могу быть той, кто втянет тебя… в то, что происходит.       Моя рука вздрагивает от давления твоих ногтей на кожу, и мой взгляд заостряется с новой силой. Я переворачиваю твою руку, крепко прижимаю ладонь к твоей, обхватывая твои пальцы своими.       — А что, если я хочу, чтобы меня втянули в это? — шепчу я, голос низкий, почти опасный.       — Ты не можешь позволить мне это сделать. Мы… мы должны быть сильными друг для друга. Мы — все, что у нас осталось.       Ты ищешь мой взгляд. Все, что ты видишь в отражении — это то же желание, ту же борьбу.       Ты встречаешься со мной взглядом, ища хоть какой-то проблеск брата, которого знала, солдата, которого они создали, выжившего, которого они оставили позади. Я сокращаю расстояние, и мой лоб касается твоего, дыхание смешивается, теплое и частое, в пространстве между нами.       — …Почему? Потому, что я был недостаточно силен один, не мог защитить тебя от мира, от самого себя? Или потому, что ты считаешь, что тебе нужно заботиться о своем брате, потому что он не может держать руки при себе?       Мое желание отражает движения моей руки, неспешно переплетая наши пальцы. В моих глазах — безмолвный вызов, поиск решения вопроса, который преследовал меня годами.       — Вот почему ты так на меня смотришь? Как будто ты… — моя фраза обрывается, теряясь в глубине чувств. Моя рука отпускает твою, переходя к твоему лицу, большим пальцем касаясь твоей нижней губы. — Как будто ты хочешь…       — Потому что хочу, — выпаливаешь ты. Мои глаза расширяются, доверчивые, как у собаки, которая не понимает, за что ее отчитывают. Как будто сопротивление искушению и есть настоящее наказание. Слова ранят, как физическая сила, и вдруг ты оказываешься у меня на коленях, твой вес заземляет меня, высекая этот момент. Мои руки притягивают тебя ближе, а я смотрю на тебя снизу вверх, как человек, нашедший религию в зоне боевых действий. — И я ненавижу, как мы постоянно отталкиваем друг друга.       Мои глаза закрываются, пока я слушаю.       — Каждый раз, когда мы это делаем… — мой голос срывается от переполняющих меня эмоций. — Каждый раз, когда мы останавливаемся…       Я чувствую, что умираю. Мои губы касаются твоего лба, шепот соприкосновения.       — Иногда я задаюсь вопросом... — звук, с которым воздух выходит из моих легких, пугает меня. — Не какая-то ли это форма пытки: любить того, кого ты не можешь иметь. Быть полностью в его власти.       Большой палец моей правой руки скользит по твоей губе, задевая зубы. Я не хотел. Так получилось. Я открываю рот, чтобы взять слова обратно, извиниться, но потом я вижу, как ты наклоняешься. Я чувствую, как ты тянешься к моим пальцам.       Это не больно, но я отдергиваю его, как от электрического разряда, и завороженно подношу палец к собственному рту.       Я не понимаю, но не думаю, что это нужно — мне нужно, чтобы ты знала.       Моя рука скользит по твоей щеке, ощущая нежную кожу под ней. Секунду спустя у меня звенит в ушах.       — Я представляю, каково было бы… если бы нам не приходилось отстраняться.       Я чувствую, как вокруг чипа возникает электрический разряд.       — Я представляю, какими мягкими были бы твои губы на моих. Какой сладкий у тебя вкус.       Огонь в венах.       — Я представляю тихие звуки, которые ты бы издавала… если бы у меня когда-нибудь был шанс поцел…       

Э͆моц̎ион̲альͪн̿ы̚й̚ п͖орӧг преͩв̹ы̆шен̝.

      

Я больше не собираюсь ни от кого принимать приказы, кроме тебя.

      Твои губы прижались к моим. Лишь секунду спустя я прихожу в себя — и стук моего сердца подсказывает, что чип не взял контроль. Я запутываю пальцы в твоих волосах, притягиваю ближе, и мои губы прижимаются к твоим в безумии всего, в чем я так долго себе отказывал. Это не аккуратно. Это не красиво. Это грязно, неуклюже и по-настоящему. Я чувствую острые края зубов, скользкое касание языков, электрическую дрожь, которая должна была бы перенаправить меня, но вместо этого исходит от твоих губ, прижатых к моим.       — Я… — бормочу я, голос хриплый от желания и потрясения, магнитное притяжение. — …Мы не можем… это не…       Но есть только это, только ты.       Мои губы снова находят твои, медленнее на этот раз, извинение и молитва в одном.       Ты отвечаешь на мой поцелуй, тихие стоны срываются с твоих губ.       — Я знаю, — шепчешь ты, в то время как твои руки скользят вокруг моей шеи, притягивая обратно. — Нам нужно остановиться.       Но руки выдают тебя. Твои пальцы пробираются сквозь мои волосы, ногти задевают раковину уха с той дрожащей уверенностью, которая существует только тогда, когда все остальное рушится.       Я тяжело дышу. Ты тоже. Мои руки на твоем лице, нежно обхватывают его, как будто я боюсь, что ты исчезнешь. Твои губы красные, припухшие от поцелуев, и одного этого зрелища достаточно, чтобы у меня закружилась голова.       — Нам нужно остановиться, — говорю я, но мое тело не двигается. Это похоже на блокировку, но нет ни бреши, ни захватчика, вытесняющего меня из собственного сознания. С усилием я снова прижимаюсь лбом к твоему, наше дыхание смешивается, словно что-то хрупкое и электрическое. Я чувствую вкус твоего дыхания на своем языке. Я чувствую, как твои бедра прижимаются ко мне с обеих сторон, якоря меня, удерживая на месте, как исповедь.       — Тогда просто… останься со мной. Вот так, всего на мгновение. — Твои глаза широко раскрыты, когда ты смотришь на меня — губы все еще приоткрытые, волосы в беспорядке, следы войны написаны на твоей коже в виде едва сдерживаемого желания.       Мой взгляд падает на твои губы, пока ты говоришь, припухшие и розовые от интенсивности поцелуев. Требуется все мое самообладание, чтобы не наклониться к тебе снова. По твоему велению мои руки обнимают тебя собственнически, как будто ты — последнее, что мне дозволено держать на земле. Я притягиваю тебя к себе, пока твоя грудь не прижмется к моей, наши сердцебиения пойманы в один и тот же заикающийся ритм.       — Вот так? — Мои руки сжимаются вокруг твоей талии, удерживая тебя на месте. — Это достаточно близко?       Мои руки находят твои бедра, пальцы сгибаются на мягкой, теплой плоти. Собственнически. Преданно. Я чувствую легкую дрожь в твоем теле, когда делаю это.       Я хочу говорить. Хочу сказать, что это — ты — для меня все, что я потерял, и все, ради чего выжил. Мои руки сжимаются чуть сильнее, как будто одной лишь силой я могу слепить тебя по своему образу и подобию — две души, пытающиеся поместиться в одной израненной оболочке. Я слышу твое прерывистое дыхание. Затем тихий смех, едва слышный, когда твои губы прижимаются к изгибу моей шеи.       Ты наклоняешь голову, и твоя кожа касается моей. Затем твой рот находит мое горло — горячий, медленный и неторопливый, — мне приходится закрыть глаза, ибо, если я увижу тебя такой, если увижу, что ты делаешь со мной, я могу полностью сломаться.       — Калеб, пожалуйста. Останься. — Ты слегка ерзаешь на моих коленях, и давление — Боже, это давление — там, где твое тело встречается с моим, заставляет мои мысли рассеяться, как пепел. Я пытаюсь дышать, но легкие не слушаются. Это нежно, едва уловимо, но это посылает молнии по моему позвоночнику. Я сильно кусаю губу, чтобы не выпустить и звука. Мои руки взлетают к твоим бедрам, удерживая их на месте, дрожа от сдержанности.       Ты двигаешься у меня на коленях, и я ощущаю каждый дюйм этого движения — твои бедра плотно прижаты к моей талии, твое дыхание осыпает мои губы. В глубине горла застрял стон, и я не знаю, чей он — твой или мой. Теперь мы сплетены воедино, наше отчаяние идет в ногу, а сердца бьются в ритме военных барабанов.       Я сжимаю твою талию, удерживая нас обоих, и ты снова подаешься вперед, испытывая границы дозволенного.       — В-вообще-то, погоди, все закончится до смешного быстро, если... — выдыхаю я слова, даже не уверенный, что говорю связно. Мои глаза судорожно закрываются, и низкий стон вырывается из меня прежде, чем я успеваю его проглотить, а твои пальцы цепляются за мою рубашку, словно ты держишься за спасательный круг.       — Пожалуйста, Калеб, еще немного?       Ты произносишь это тем тоном, которому я никогда не мог сопротивляться. Мягко манипулирующий, притворно-невинный голос, которым ты пользовалась с самого детства, когда хотела чего-то незначительного, чего-то нежного, вроде моей толстовки или последней конфеты. Тогда это было опасно, а сейчас смертельно. Ты используешь его, обдавая горячим дыханием мою кожу, выпрашивая, пока не останется ничего, кроме того, что ты решишь сохранить.       Наше дыхание смешивается, неровное и резкое, наши тела застывают в лихорадочной неподвижности. Я чувствую твой пульс под пальцами, покоящимися на твоих бедрах, — быстрый, неритмичный, эхом повторяющий мой собственный, словно мы стали единым организмом, пытающимся пережить голод. Я провожу руками вверх по твоей спине, цепляясь за ткань твоей футболки, пытаясь напомнить себе о том, кто я, кто мы.       Мое тело знает тебя.       И ты знаешь, как склонить его к себе, словно цветок к солнцу.       — Калеб.       Это приказ, но в то же время нет.       Я издаю сдавленный звук и прячу лицо у тебя в шее, касаясь ее поцелуем, просто чтобы удержаться на земле. Мои бедра невольно дергаются вверх, предавая мой самоконтроль. Я стискиваю зубы, пытаясь сосредоточиться на чем угодно, кроме той сладкой силы притяжения, которую ты создаешь, даже сквозь одежду.       — Хорошо. — Это больше, чем любовь. Это мученичество. Это поклонение. Ты — алтарь, к которому я полз всю свою жизнь, окровавленный и сломленный, лишь бы умереть у твоих ног. — Все, что ты хочешь. Все, что угодно.