a fuoco

С учётом всего дерьма, которое он вывалил вчера на Джисона, Минхо сам не имел ни малейшего понятия, какое произведение выбрать. В голове проносилось слишком много вариантов. Остановиться на классицизме? Или лучше вдариться в барокко или романтизм? Скорее всего, их выступление и будет касаться какой-то ранней эпохи – они явно не исполнят что-то современное или постмодернистское. Но даже в этих рамках выбрать было не так просто… Танцевальные сюиты конца XVII века, фуги начала XVIII, рококо, сентиментализм, художественные песни или какой-нибудь постромантический импрессионизм? Какого вообще чёрта он должен был выбирать? Он не знал, что именно нравится Джисону. Хотя… не совсем уж он и не знал. Если быть честным, то ночная «интернет-разведка», о которой никто никогда не узнает, всё же оставила кое-какие подсказки. Минхо не знал, сам ли Джисон в детстве выбирал концертные произведения, но заметил – вернее, не заметил, потому что он, конечно, не сталкерил его в интернете и уж точно не уделял такого внимания деталям, – что существовала какая-то мнимая шкала, по которой можно было судить о том, насколько страстно он играл. Джисон выпрямлялся на сложных контрапунктах позднего барокко, подпрыгивал на месте во время авангардных пьес, но его тело становилось словно механическим во время исполнения пассажей с чрезмерной техникой. Когда дело доходило до исполнения выразительных, мелодичных произведений эпохи рококо – он словно растворялся в них. Джисон покачивался под импрессионизм, позволял телу плыть по течению на концертах эпохи высокого романтизма, воплощал в себе плавность мелодраматических менуэтов и чувственность этюдов. Что-то словно овладевало им, когда музыка становилась возвышенной, когда сонаты начинали рассказывать целые истории. Но он всё равно не знал, что выбрать. Минхо понимал, что этот выбор не имел такого значения, какое он себе надумал. Это была всего лишь пробная пьеса, что-то, что поможет почувствовать направление, в котором нужно двигаться, когда настанет время подбирать нечто действительное сильное и яркое. Но он не мог избавиться от давления, которое сам же возложил на собственные плечи. По сути, это должно было заставить его понять, насколько некрасиво он поступил, но вместо этого вызывало лишь раздражение. В итоге он в спешке не смог выбрать абсолютно ничего.

***

Минхо часто приходил на репетиции раньше всех. Он ценил каждый момент уединения в звукоизолированной комнате – в этом что-то было. Он всегда чувствовал себя комфортнее, выполняя привычные упражнения в одиночестве. Под взглядами других, наблюдающих, как он медленно натягивает струны, как скрупулёзно втирает канифоль в волос, как тщательно настраивает скрипку, ему становилось не по себе. Он чувствовал себя слишком уязвимым, почти обнаженным в своей одержимости ритуалом. Поэтому он снова и снова приходил пораньше, чтобы не изменять привычке, позволявшей войти разумом и телом в необходимое состояние перед игрой. Но на этот раз кто-то опередил его. Не просто кто-то. Знакомые плечи, переходящие в стройную талию, легкая и в то же время прямая осанка человека, сидевшего перед раскинувшимися клавишами. Белая, черная, белая, черная, белая, черная – идеальные, как и ловкие пальцы, перебирающие их. Минхо сделал шаг ближе, чтобы уловить приглушенную мелодию, доносящуюся из-за тяжелой двери с поднятыми жалюзи, через которые силуэт играющего был виден любому прохожему. Пряди каштановых волос колыхались в такт движениям его корпуса. Что-то знакомое, что-то, что Минхо вдруг узнал, прежде чем оно перетекло во что-то иное. Вступление было нежным, космическим. Interstellar. Джисон начал в до миноре, и это начало стало ритмом, к которому подстроилось сердце Минхо. В этом было нечто… задумчивое, особенно когда Джисон вдруг поднимался на другой регистр с напором и страстью. Это завораживало. Минхо едва уловил переход в другую тональность. Фа минор. Знаменитая музыка из фильма перетекла во что-то совершенно иное, популярное среди любителей и непрофессиональных музыкантов, доступное широкой публике и, без сомнения, простое. Слишком простое для пианиста такого уровня – и всё же он играл его с такой нежностью и любовью, под его пальцами даже эта простая мелодия становилась почти гипнотической. Ему не нужен был ни аккомпанемент, ни внешняя сложность исполняемого – всё это рождалось внутри него самого. Нечто чудесное. Переход в следующую мелодию оказался почти неземным – арпеджио взлетали и опускались, каждая нота кружилась вокруг предыдущей, пока он не перешёл в ми бемоль. Минхо не закрывал глаз – не хотел отрывать взгляд от изящных пальцев, которые двигались в ритме сложных пассажей – но «Лунный свет» обладал некой усыпляющей магией. Эмоциональной, текучей. Идеальной. Он не признался бы никогда, но переход в «Лебедя» был настолько мягким, что он бы и не заметил, если бы не знал творчество Дебюсси так хорошо. Возвращение к «Interstellar», которое обрело какое-то иное звучание к концу, стало вдруг чем-то призрачным, опьяняющим. Грандиозным. Чувства выныривали прямо с нотного стана, на который младший даже не смотрел: мастерство было для Джисона не главным. Искусство – вот его кровь и воздух. Его мерцающая янтарная кожа сверкала под неумолимым светом солнечных лучей, электрические разряды в искрились каждом его движении. Он был создан из него. Он был создан из искусства. Финала Минхо не услышал. И не услышал, как открылась дверь. – Минхо? – голос Джисона выдернул его из оцепенения, в которое он определённо не впал из-за его игры. Из-за его, блять, игры. Из-за плавности пальцев на сияющих клавишах чёртового рояля. – Ты… слушал, как я играл? – Что? – Минхо даже не узнал свой голос – слишком высокий и хриплый, – не почувствовал, как собственные губы произнесли вопрос. Он это не контролировал… – Нет. Я только… только что пришёл. Младший изогнул бровь, поглядывая на него скептически и с недоверием. Затем он подошёл к нему, наклонил голову и притворно улыбнулся, едва скрывая насмешку: – То есть ты просто ходил тут с закрытыми глазами, да? Жаркий румянец прошёлся по спине и поднялся к шее. Тысячи мыслей пронеслись в голове одновременно, но основным чувством было унижение. Уши горели, жар поднялся к ним от багровеющей шеи. Он впился зубами в нижнюю губу и поморщился от резкой боли. – Что? Нет, я не… я просто задумался! Кабинеты же со звукоизоляцией! Он проговорил это с такой фальшивой уверенностью, что оба сразу почувствовали её. Минхо выпрямился. Джисон надавил снова: – Из других кабинетов не слышно, да. Но прямо у двери – вполне. Мы оба это знаем. Слышишь виолончелиста в третьем кабинете? Хочешь сказать, ты не узнаёшь, что он играет? Безжалостный. Он узнаёт. Конечно, блять, узнаёт. Концерт для виолончели с оркестром ми минор, соч. 85, Эдвард Эльгар. Каждый струнник узнает. Но он не признался. Он просто прошёл мимо Джисона, задевая его плечом. Было ясно, что спорить бесполезно: младший тут же заметил бы ложь в этой жалкой попытке защититься. Вместо этого он начал расстегивать футляр со скрипкой, стараясь не обращать внимание на дрожащие руки. Хлопок двери приглушился акустическими уплотнителями по краям, но шаги Джисона, проходящего по кабинету, зазвучали в ушах слишком резко. Он вдруг почувствовал чужой взгляд на себе: тот будто щекотал кожу на шее. От живота к горлу начала подниматься горячая злость. – Знаешь, – начал Джисон, опуская жалюзи одним лёгким движением руки. Минхо только и мечтал, чтобы он, блять, замолчал, – ничего, если ты слушал. Я не против, правда- – И почему, по-твоему, я должен был слушать, как ты играешь какую-то детскую пьеску? Думаешь, меня это впечатлит? – Яд сказанного вдруг обжег ему и язык, и губы, и Минхо тут же пожалел. Резкий вздох Джисона окутал Минхо липким стыдом. Он не должен был говорить этого. Ему нельзя было быть таким грубым, даже если фактически пьеса и правда была ниже уровня Джисона. Взгляд младшего, полный обиды, надавил на его плечи, пока они не опустились в стыде. Он выпустил канифоль из руки, и та грохнулась на линолеум. Если бы он сейчас не был наклонен к футляру, то, возможно, его колени рассыпались бы под тяжестью вины. – Блять… что, блять, опять не так? – в его голосе словно пылал огонь, и Минхо даже не мог винить его за это. В конце концов, это он сам поливал их обоих бензином и раздувал пламя, надеясь, что самому удастся уйти невредимым. Когда он повернулся к Джисону, тот уже стоял слишком близко. Минхо отшатнулся, спиной ударившись о панельную стену. Слишком, блять, близко. Его дыхание вдруг застряло в груди, запертое рёбрами, не позволяющими даже вдохнуть. Глаза расширились и почти начали двоиться от такой мизерной дистанции, когда Джисон шагнул ещё ближе. Когда у него вообще начало так быстро биться сердце? И почему он, блять, ощущал, как по скулам расползается жар? У него вдруг затуманилось зрение – или это просто пряди волос младшего маячили перед глазами? – Ты ведёшь себя по-скотски с самой первой нашей встречи, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. Воздух между ними искрился, словно они были целым источником возгорания. Но Минхо слишком небрежно обращался с горючим: если загорится – оба вспыхнут. Глаза Джисона, обычно мягкие и округлые, сузились от обиды, их тёплый оттенок померк и стал серым, как пепел на выжженной земле. Минхо почувствовал на губах чужой неуверенный выдох, и не смог отвести взгляда. Хмурый взгляд… выглядел уже не таким злобным в сочетании с его губами – розовыми, мягкими, с четкими изгибами. – Я тебе ничего не сделал, Минхо! Почему ты так ко мне относишься? Или ты по жизни такой придурок? – Я… отвали, нет! Ты… – Я что? Ну давай, скажи. Это был вызов, на который Минхо не хотел отвечать. Но нечто ужасно импульсивное стремилось вырваться наружу. Он пытался сдержаться, зажать слова за зубами, чтобы не подливать масла в и без того пылающий огонь, который сам же и разжег. Несмотря на усилия, злость в глазах Джисона вырвала из него все тормоза, и Минхо оказался бессилен против этого пожара. – Проблема в том, – процедил он, тыкая дрожащим пальцем в грудь, которая находилась уже слишком близко к его собственной. Джисон не колыхнулся, – что ты просто высокомерный ублюдок, который строит из себя бога классической музыки! В отличие от всех остальных, я не боготворю тебя настолько, чтобы слушать, как ты играешь какое-то посредственное дерьмо. Люди вкалывают годами, чтобы оказаться в Джульярде, а ты- – О, – смех, сорвавшийся с губ Джисона, был равнодушным, а улыбка – жестокой и холодной. Он не отступил, и с каждым тяжелым вдохом Минхо чувствовал, как их тела почти соприкасаются. – Так вот, в чем дело. У тебя комплекс неполноценности? Он не ответил сразу – впрочем, и не смог бы. Ответ застрял в горле, сдавленный диким приступом ярости. Комплекс неполноценности. Эта мысль только подлила масла в огонь, и Минхо наклонился вперед, почти касаясь носом носа Джисона: – Я тебе не какой-то неполноценный. У меня просто есть дисциплина и достижения, которые это доказывают. Громко. Мысли гремели, путались и звучали максимально нестройно. Словно в одной комнате разом зазвучали расстроенные скрипки и сбившиеся барабаны. Катастрофически шумно, и- Шум стих, когда он увидел, как взгляд Джисона упал на его губы. Это длилось меньше минуты, но тишина сразу стала оглушающей. Джисон сделал вид, будто не смотрел, будто это не имело значения. Будто они только что не стояли нос к носу, пальцы к пальцам. Но Минхо не удержался – сам тоже метнул взгляд ниже, так же быстро, как только можно сыграть тридцать нот в шестнадцатой. Влажные, бледно-розовые, словно распустившийся бутон. Кровь прилила к его ушам и залила щеки. Жар ощущался везде, и от него некуда было деться. Джисон тоже это заметил, и, судя по выражению его лица, ему это явно доставляло удовольствие. – Напомню ещё раз, – проговорил Джисон. Голос его стал ниже, но был спокойным. Как затишье перед бурей. – Ты не знаешь меня. Не знаешь обо мне, блять, ничего. Слезь со своего пьедестала и спустись на землю, окей? Он отступил. – Мы можем начать? Или ты хочешь продолжить свои попытки поставить меня на путь истины? – Минхо услышал, как у младшего щёлкнула челюсть – отчетливо, почти гулко. Он начал считать, чтобы успокоиться. – Или ты не успел выбрать пьесу? Придурок. – Я выбрал, идиотина, – отозвался Минхо. Нет, он не выбрал. Но он смотрел, как у Джисона лицо становилось всё более нетерпеливым с каждой секундой, и, кажется, если бы кровь еще хоть немного прилила к лицу, он был упал в обморок прямо в репетиционной. Надо было что-то придумать. Он не хотел признавать правоту Джисона. Не мог признаться, что боялся, что тому не понравится его выбор. Не мог сказать, что отвлекся на его игру и был пойман, блять, с поличным. Бетховен, Франк, Шуман. Нет, нет, нет. Чёрт, почему в голове пусто… – Концерт для клавира ми-бемоль мажор, седьмой опус, пятый номер. Второе действие. Губы Джисона дрогнули. Он хмыкнул: – Бах, да? Ну конечно. Выбрал композитора с ужасным контролем гнева. Кто бы мог подумать? – он издевательски улыбнулся, и у Минхо внутри снова всё вспыхнуло, он готов был собрать скрипку и убраться прочь. – Если не хочешь играть, то просто… – Успокойся, – Джисон поднял руки в знак капитуляции, улыбка исчезла. – Я же не говорил, что не хочу. Мне нравится эта пьеса, я просто прикалываюсь. Минхо уставился на него. Моргнул раз, другой, третий. Он не понимал, как можно было минуту назад вдавливать его в стену, а сейчас вот так шутить. Это не укладывалось в голове. Он не верил. – Не лучшая твоя шутка, – пробормотал он, сжимая гриф и большим пальцем нервно перебирая струны. Джисон это заметил – конечно, заметил. – Тогда извини, – кивнул он, прикусив нижнюю губу. Она у него больше верхней. Минхо не обратил особого внимания, это просто очевидный факт. Неважно. – Ты будешь разогреваться? – Эм… ты не мог бы… – он задумался, думая, как спросить. Нет, он не думал о том, что это может прозвучать грубо или странно. Он не хотел показаться слабым, менее… подготовленным. Менее профессиональным и достойным быть здесь. – Ты не мог бы выйти, пока я разогреюсь? У меня… особый подход к этому, и… – Тебе не нужно объяснять, – ответил Джисон. Вдруг в его голосе появилось спокойствие и… простота? Никакого осуждения. В глазах была доброжелательность, и Минхо не понимал: он это ценит или ненавидит. – Делай, что тебе нужно. Я здесь, недалеко. Просто напиши, когда будешь готов. Когда он вышел, дыхание, которого Минхо даже не замечал до этого, наконец вырвалось наружу одним отчаянным порывом.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Джисон вернулся спустя две минуты после того, как Минхо отправил сообщение. Они оба открыли ноты на электронных дисплеях, и, несмотря на все приготовления, Минхо всё ещё не чувствовал себя готовым. С дрожащими руками и прерывистым дыханием он отсчитал такт. И они заиграли. Они не прошли и половины страницы, как начались споры. Джисон начал добавлять какую-то абсурдную импровизацию поверх общей композиции, из-за чего Минхо постоянно сбивался. Джисон продолжал играть, и Минхо подумал, что, может, это была случайность. Он вернулся в свою партию, но через несколько тактов произошло то же самое. Снова и снова. В конце концов ему это надоело – он резко остановился и повернулся к Джисону с лицом, уже полным ярости: – Что за неуважение к композитору? Играй, блять, что написано! – Это ведь не то произведение, которое мы будем играть на открытии, я просто получаю удовольствие, импровизируя на основе черновика, – он закатил глаза и усмехнулся. – Виртуозный концерт – это не черновик, на котором можно каракули рисовать! Они едва дошли до середины, как вспыхнула очередная ссора, полная тех же самых упрёков, что и в прошлые разы. И хоть это было изнурительно, в итоге они сыграли пьесу от начала до конца один раз, прежде чем Минхо в спешке собрал скрипку и выскочил из репетиционной. Он не мог поверить в эту чёртову наглость. Менять что-то в одном из самых известных художественных произведений эпохи барокко? «Я просто плыву по течению». Блять, он с ума сошёл? Насколько высокомерным нужно быть, чтобы считать, что твои искажения произведений композиторов вроде Баха – это дополнение, а не оскорбление? Верить, что, украшая эталон, совершенство, ты становишься творцом? Это смешно. Это бред. Он явно не в себе. Минхо ворчал себе под нос, спеша по коридорам школы к выходу. Он знал: если встретится взглядом хоть с кем-то – тот ощутит всю чёртову тяжесть его раздражения, так что он держал голову опущенной и твердо шагал, пока не услышал своё имя: – Минхо! Я уже и не надеялся поймать тебя на этой неделе, – знакомый голос вмиг остановил его. Чёрт, – выругался он про себя, оборачиваясь на уже приближающегося мужчину. Ну конечно, это был декан. Он попытался улыбнуться, но получилось лишь неискреннее подобие вежливости. – Здравствуйте, сэр, – тихо ответил он. Вокруг мелькали студенты, но ему показалось, будто лёд пополз от ног по всему его телу. Минхо никогда не разговаривал с деканом наедине, не считая той встречи в кабинете, поэтому он даже не думал, что тот вообще знает, кто он такой. Неожиданный разговор вдруг вызвал в животе неприятное волнение, а в груди расползлась тревога. Подстриженные каштановые волосы и стильные очки в чёрной оправе. Улыбка – вежливая и деловая, но не более. Руки декана спрятаны в карманы брюк, потёртых годами выступлений. В школе он был весьма уважаемым человеком, и Минхо редко замечал его в коридорах. Воздух чуть ли не трещал от его мягкой, но непреклонной власти. – Как проходят репетиции с мистером Ханом? Полагаю, вы уже начали работать, – поинтересовался он. В словах сквозила показушная заинтересованность, и она заставила Минхо напрячься. В тоне будто слышалось ожидание – словно есть правильный и неправильный ответы. И... ну, вроде бы они и начали репетировать, но как ему объяснить, что у них, по сути, нет никакого прогресса? Он не хочет портить репутацию, потому что такая честность выставит их в дурном свете. Тем более его самого. Он не может рассказать декану музыкального факультета о том, как всё проходит на самом деле. Виноват ли он, Джисон – или оба – это не важно, но признаваться в том, что за всё это время они только и успели, что обнаружить свою как музыкальную, так и психологическую несовместимость – не лучший вариант. Так что он солгал. – Да, сэр, – уверил его Минхо. Его голос был тихим и лёгким. Если бы он говорил громче, децибел обмана тоже возрос бы. – Всё... нормально, мы ещё не выбрали произведение, но... мы работаем над этим. Мы... мы пытаемся пока прощупать почву, найти точки соприкосновения, чтобы понять, что подойдёт нам обоим. Мужчина кивнул, его глубокие ультрамариновые глаза всматривались в вымученно-спокойное лицо Минхо. Он словно его исследовал. Сердце Минхо забилось в груди громко и быстро, и он сжал ремни от футляра так крепко, что те уже начали впиваться в плечи, оставляя на них следы. – Понимаю. Но у вас не так много времени на подготовку, так что я надеюсь скоро увидеть прогресс. Я надеюсь на вас. Если вам понадобится помощь с выбором произведения – не стесняйтесь обращаться. Минхо кивнул и поблагодарил декана, но взгляд мужчины всё ещё был тяжелым. Казалось, на этом всё, но ни один не сдвинулся с места, и ожидание следующих слов декана буквально разъедало Минхо от лжи изнутри. Минхо ничего больше не сказал. – Ещё кое-что, Минхо, – начал тот, шагнув ближе, чтобы студенты не подслушивали. – Хочу напомнить, что вы оба представляете Джульярд... – Разумеется, сэр, мы- – ...И кроме того, вы представляете друг друга. Имей это в виду. Он уже не слышал, как тот пожелал удачи. Не слышал прощальных снов. Не слышал, как сам ответил ему. Голоса вокруг вдруг стали просто вибрацией, будто он оказался под водой, пока все остальные остались на берегу. Больше не было слышно цоканья каблуков по полу и щелчков открывающихся дверей. Ни смеха, ни шуршания бумаги. Он слышал только хаотичный гул в ушах и тонкий намек, что капал, как расплавленный металл, с языка декана. Что они представляют друг друга. Что он представляет Джисона. И Минхо не мог перестать об этом думать.

***

Последние несколько дней он продолжал кипеть изнутри. Друзья уже бросили попытки его успокоить – они просто позволили ему хмуриться и мрачнеть столько, сколько ему понадобится: и на ланче, и на общих занятиях. Он жаловался на выходки Джисона в репетиционной, но слова декана держал при себе. То ли из гордости, то ли из стыда, что-то внутри него отказывалось даже вспоминать эти унизительные слова. Никогда ещё он так не желал, чтобы это всё оказалось просто ночным кошмаром, его неуверенностью, тревогой, каким-то ощущением собственной неполноценности. Но нет: намёк был предельно ясен. Акцент на «вы» и «друг друга». Минхо был уверен, что заслужил своё место в Джульярде – он знал, что работал не покладая рук многие годы, что блистал на сцене и впечатлял людей, что истекал потом и кровью над каждым заданием, пока оно не становилось достойным похвалы, которую преподавали щедро ему давали. Но именно в этом и заключался самый главный вопрос. Сможет ли когда-нибудь упорный труд превзойти славу по блату? Всю жизнь он в это верил. Минхо вырос без единого музыкального примера в семье, годами умолял родителей купить ему скрипку, чтобы он мог практиковаться дома, натирал пальцы в кровь жесткими струнами. С каждой наградой, с каждым сольным номером, с каждой медалью и первым местом – он верил. Но вот он здесь – Нью-Йорк, Джульярд, концертмейстер и лучший скрипач своего курса – и всё равно живёт в тени. Что ещё он должен был сделать? Что ещё отдать, чтобы его имя было наравне, нет, выше имени Хан Джисона? Он увиливал от следующей репетиции под предлогом плохого самочувствия и не обращал внимания на озадаченный взгляд Джисона, когда тот видел его в коридоре. Выходные принесли долгожданное облегчение. Эмоциональное истощение проело его насквозь, оставив только уставшую оболочку, изношенную, стертую и рассыпавшуюся в пыль. Всё, чего он хотел – это просто отдохнуть эти два дня. Он надел свои самые уютные растянутые спортивные штаны и свитер, заварил себе чашку горячего чая и расслабился на потёртом диване, поджав под себя ноги. Сынмин улетел накануне днём в Лос-Анджелес к родителям, и теперь вся квартира была в распоряжении Минхо. Простой благодарности было мало, чтобы описать его радость – ему ещё никогда не было так нужно остаться одному. Маленький телевизор освещал тусклую гостиную, когда солнце наконец зашло. Какое-то незнакомое шоу гремело из повидавших жизнь колонок. Минхо не хотел делать громче, но грохочущий бас из квартиры сверху уже сводил его с ума. Это длилось уже несколько часов и становилось только громче: топот, какие-то хриплые крики, гогот и пьяные вопли. До полуночи оставались считанные минуты, а всё, что чувствовал Минхо – это напряжение в мышцах, которое с каждой минутой только усиливалось. Он ненавидел вечеринки. Но продолжать отключаться под бессмысленное ночное шоу было бессмысленно – он с яростью надавил на кнопку выключения на пульте, встал и потянулся, ворчливо направляясь в спальню. И тут – стук в дверь. Он аж подскочил – звук был резкий и настойчивый, почти грубый. Минхо попытался проигнорировать его и продолжить путь к постели, но стук повторился. Снова. И снова – и, в конце концов, он взбесился и зашагал к входной двери. Мудрое ли это решение? Конечно нет – он никого не ждал. Но Минхо был слишком зол, слишком вымотан, слишком, блять, раздражён, чтобы подумать о своей безопасности. Стекло в глазке было старым и мутным, так что смотреть в него было бессмысленно, а тот ублюдок всё ещё стучал. Как только он распахнул дверь – в него врезалось тело. Не резко – нет, это было неловко: неуверенные ноги и путающиеся руки, лязг и испуганный вскрик. Минхо едва успел поймать его за плечи, пока парень судорожно вцепился ему в талию. Минхо тут же выпрямился, оттолкнув от себя незнакомца, чтобы держать хоть какую-то дистанцию, и вдруг услышал, как за ними захлопнулась дверь. Сначала его внимание привлекли растрёпанные каштановые волосы, потом – знакомые оленьи глаза, покрасневшие и полуприкрытые, пухлые щёки и губы, надутые, как лепестки пионов. – М-Минхо? – пролепетал Джисон, с трудом выговаривая слова. Его кожа поблёскивала от легкой испарины, а сам он пах осенним вечерним воздухом и лимонным коктейлем. Он едва мог приподнять веки от удивления – алкоголь оттягивал их вниз. – К-когда ты пришел? И… куда все подевались? Слова едва можно было разобрать, но сказаны они были так близко к его уху, что по телу Минхо прошелся слабый холодок, на мгновение парализовавший его. Джисон попытался сделать шаг… в каком-то направлении, Минхо уже сам не понимал, в каком, и снова повалился прямо на него. Минхо попытался оттолкнуть Джисона, чтобы тот хоть как-то удержался на ногах, и с трудом добился того, чтобы тот хотя бы просто стоял и не лапал его руками. – Какого хрена ты здесь делаешь, Джисон? Откуда ты знаешь, где я- – Я на вечеринке, хён. У Минхо чуть челюсть не отвисла от растерянности. Хён? С каких это пор они так свободно разговаривают? Тепло вдруг поползло по телу вверх к ушам и залило румянцем щеки и шею. Почему у него сердце- Нет. Это все просто из-за того, что он подумал, будто в квартиру ввалился какой-то незнакомец. Это не из-за того, что Джисон назвал его хёном. – По-твоему… – Минхо хотел, чтобы это прозвучало твёрдо, но вышло сбивчиво, почти с удивлением. – По-твоему, это похоже на вечеринку? Он хотел говорить сурово, но все вышло так растерянно… К счастью, Джисон, похоже, был слишком пьян, чтобы заметить – он только лениво окинул взглядом квартиру, освещенную одной лампой и светом, пробивающимся из приоткрытой двери спальни. Джисон нахмурился в замешательстве: – Но я же слышал вечеринку… – его губы обиженно надулись, а волнистая прядь каштановых волос упала на лоб, мешаясь и заставляя его судорожно затрясти головой и сморщить нос, потому что та не хотела убираться. Вокруг глаз размазался легкий макияж: темно-коричневые тени, нанесённые на верхние веки, чуть осыпались на нижние, делая его глаза ещё больше. Когда он посмотрел на Минхо, в них засверкал золотой отсвет от лампы. Чего он хочет? Объяснений? – Ты… серьезно? – начал Минхо. Джисон что-то пробормотал, но он не расслышал. – Вечеринка наверху, тупица. Поэтому ты ее и слышал. Джисон пошатнулся, нелепо запрокидывая голову к потолку. Его щеки залились румянцем от алкоголя, и это делало его… Минхо оборвал мысль, прежде чем она зашла слишком далеко. – Ааа… – пробормотал тот. Когда его взгляд снова встретился с глазами старшего, на его губах расплылась легкая улыбка: – Тогда пойдём туда, хён! – Чего? – Минхо отшатнулся, когда Джисон потянулся за его запястьем. Тот снова споткнулся, и, как и в прошлый раз, Минхо успел его поймать. – Я не пойду ни на какую грёбаную вечеринку. – Почему нет? – спросил Джисон почти с нытьем, и Минхо отвернулся, чтобы окончательно не выйти из себя. Он не любил вечеринки. Даже в лучшие дни. Его всегда отталкивали эти вынужденные разговоры, бездумное пьянство – вся эта пустая суета. Но даже если бы он был душой компании, последним человеком, с которым он бы пошел куда-то, был бы, блять, Хан Джисон. И тем более не тогда, когда ему предстояло представлять его, верно? Злость обожгла язык, когда он направился к двери, чтобы выпроводить Джисона. Обида перехватила дыхание, и он уставился в исцарапанный пол себе под ноги. Но Джисон упирался, и Минхо пришлось остановиться. – Почему ты меня... так быстро выгоняешь? Я же только пришёл… – пролепетал тот. У Минхо дернулся глаз, а грудную клетку будто стянуло какой-то ржавой проволокой, которая вот-вот норовила лопнуть. – Я даже никого там не знаю… Побудь со мной, хён… – Почему ты вообще собрался на вечеринку, на которой никого не знаешь? – выпалил Минхо с яростью, избегая взгляда младшего. Джисон тяжело вздохнул, его плечи опустились: – Я просто… хотел отвлечься от всего этого дерьма, – сказал он прямо. – Знаешь, у меня не так много друзей в школе. Под каждой его фразой словно скрывалась тихая подавленность, нечто робкое, чего Минхо прежде не замечал в нем. – С трудом в это верится, – огрызнулся Минхо, но грубость продлилась недолго. Как только потухший взгляд Джисона встретился с его собственным, уязвимость в глазах младшего вдруг сняла с Минхо всю кору презрения, которой он так долго укрывался. – Просто… ну, я просто предполагал, что ты довольно популярный. Смех Джисона был тихим и невеселым. Он всё ещё шатался – держать равновесие было трудно, у него внутри все словно было перемешано. Эта странность вдруг сделалась заразительной, но Минхо сопротивлялся сочувствию, которое уже пробиралось к нему, которое хотело заставить его беспокоиться о младшем. – Скорее наоборот. Не знаю… Наверное, люди делают слишком много ложных выводов обо мне. Он вдруг икнул от алкоголя, но это не уменьшило буквально отрезвляющей силы столь мрачного признания. Минхо подумал, не является ли он таким же, делающим поспешные выводы о Джисоне? Чанбин ведь предупреждал, что его восприятие может быть ложным, но даже сейчас Минхо не спешил отказываться от привычной ненависти. Но Джисон… Он стоит здесь, перед ним, с затуманенным взглядом, в стельку пьяный и одинокий, с розовым носом и пересохшим горлом. И хочет, чтобы именно он, Минхо, был рядом. Он не знал, что сказать, поэтому промолчал. Но тишина, похоже, смутила Джисона, и тот прервал её: – Всё нормально, – пробормотал он так, будто успокаивал сам себя. На мгновение он сжал края рукавов и потряс ногой с такой нервозностью, что чуть не потерял равновесие, но успел удержаться. – Я привык. Я же в детстве много переезжал, так что это не в новинку. – Почему… почему ты мне это рассказываешь, Джисон? Что-то стянулось тугим узлом у самого горла Минхо, и выдавливать ненависть стало еще тяжелее, особенно когда глаза Джисона, потеплевшие от мягкого света гостиной, встретились с его собственными. В них таилось что-то невероятное. Задумчивая улыбка чуть тронула губы младшего: – Не знаю, – признался он, пожав плечами. Он глубоко вдохнул и выдохнул в одном тяжелом порыве, его грудь поднималась и опускалась под весом набирающейся храбрости, но он не отвел взгляда – хоть и дрожащего, но твердого. – Наверное, потому что знаю, что ты меня не любишь. А я хочу, чтобы ты меня любил. Я не хочу, чтобы ты меня не любил, хён… – Перестань так говорить, – прошипел Минхо, закрыв глаза. Как, блять, ему на это отвечать? Он чувствовал себя жестоким садистом, пустота грызла изнутри, и вместе с ней… понимание. Понимание, насколько он был… груб с ним. Горячий стыд вдруг обжег его изнутри, сделав прозрачным. Ему хотелось исчезнуть, но он даже не знал, что именно хочет спрятать: может, ту самую правду, колющую глаза… Но привычное пренебрежение уже начало рассыпаться от собственной усталости. – Перестань меня так называть. – Хён? Почему? Ты же старше меня, разве нет? – в его голосе промелькнула какая-то насмешка, как будто он хотел разрядить обстановку своим привычным подколом, который, скорее всего, заставил бы Минхо почувствовать себя еще более неловко. – Ты же сам сказал, что мне надо быть вежливым. Вот оно что. Теперь кожа горела, будто обожженная. Нет, это не то, что он имел в виду… Джисон знал это, но все равно спросил. Они оба, вероятно, поняли, что лучше уйти от темы, чтобы Минхо не чувствовал дикую вину, а Джисон не выглядел так, будто мечтает проглотить все свои слова обратно. Минхо всегда так делал: прибегал домой, захлопывал дверь и прижимался к ней спиной, пока не забывал о проблемах. Пока не забывал, был ли он прав, или просто действовал импульсивно, защищая свое эго. – Это… я не про то говорил. Я имел в виду- Джисон закатил глаза, и губы сложились в аккуратное сердечко от ленивой улыбки. Оно было красивым и ровным и так сильно контрастировало с кровавым месивом, трепещущим за ребрами Минхо. Джисон приблизился к нему, обвив ладонью запястье старшего, пытаясь зацепиться хоть за что-то более-менее устойчивое. Это… это так странно. Так не в его стиле, и Минхо уже не был уверен, что теперь именно он – тот, кто из них двоих является стойким. – Да, ты злился из-за моей импровизации. Я помню, хён. Ты был очень ясен. Даже слишком груб. Поджатые губы Джисона вдруг вызвали болезненный отклик в животе. Нет, это не новая волна вины. – Я… ну, я не хотел грубить, но- – Всё нормально, хён. Ты просто… зажатый, – хихикнул он. – А сказать скрипачу «натянутый, как струна» – это слишком по-детски? Он не сдержался. Удивленный смешок сорвался с губ раньше, чем Минхо успел подавить его, и Джисон тут же озарился сияющей улыбкой. Минхо попытался выдернуть руку, но Джисон не отпустил, напротив – подошел еще ближе. Помутневшие глаза блуждали по лицу Минхо, опускаясь ниже, после чего снова находя его взгляд. Пальцы Джисона были прохладными, большой палец начал машинально вырисовывать беспорядочные круги по точке пульса на внутренней стороне запястья. Что-то вспыхнуло в нервной системе Минхо, импульсом разошлось по руке и зажгло жар с солнечном сплетении. – Я… я не зажатый. – Ты определенный зажатый! – напел Джисон, наклонившись ближе, почти вплотную, как тогда, в репетиционной. В гостиной вдруг стало слишком душно, атмосфера стала слишком насыщенной электричеством – словно в любую секунду по его коже могла ударить молния. Минхо почувствовал, как по спине уже начал расползаться узор Лихтенберга. – Это… даже мило, ты знал? Но тебе бы стоило немного расслабиться. Минхо приподнял бровь. Янтарный свет лампы отбрасывал тени на лицо младшего, подчеркивая плавные черты лица. Он был не в силах не рассмотреть его поближе: маленький нос, большие глаза, пухлые губы и мягкие скулы, маленькая родинка на щеке. – Я и так расслабляюсь, – настаивал Минхо, кивая на тихую квартиру и уже холодный чай. – Это не зажатость, а дисциплина. – А-а, конечно, – кивнул Джисон. Его рука скользнула вниз: теперь он почти держал ладонь Минхо в своей. Гибкие пальцы прошли по косточкам тыльной стороны ладони, слегка обхватив указательный палец, нежно проводя по нему большим. – Дисциплина. Вот почему ты такой хорошенький. Потому что у тебя в жизни совсем нет веселья? Последняя часть фразы даже не дошла до мыслей Минхо. Он считает его хорошеньким? Почему от этого у него так бешено заколотилось сердце? Блять, ему же не нужно одобрение Джисона, да? Не нужно. И всё же… это лёгкое признание прицепилось к коже, наполнив его каким-то незнакомым сиянием. Он не мог произнести следующую фразу – слова вырывались из него рваными отрывками: – Ты… ты правда считаешь, что я хороший? Они стоят слишком близко. Входная дверь – всего в нескольких шагах позади, и всё же Минхо снова чувствовал себя загнанным в угол. Он не понимал, почему больше не пытается выдернуть руку, почему перестал просить Джисона уйти, почему перестал отдаляться и наоборот – всё больше тонул в нём. Улыбка младшего стала мягкой, какой-то ужасно теплой, словно Минхо ее не заслуживал. Его свободная рука с осторожностью потянулась вверх, и он кончиками пальцев коснулся острого края подбородка Минхо, того, что обычно соприкасался только со скрипкой. Дыхание вдруг сбилось, и Минхо на мгновение всерьез задумался: а вдруг опьянение заразно? – Конечно я считаю, хён. На этот раз Минхо его не поправил. Он просто замер. – Ты лучший… лучше всех, кого я когда-либо встречал. Теперь веки потяжелели и у него, под нежным прикосновением, под дыханием пианиста, которого он должен был ненавидеть. – Вот почему я выбрал тебя.