a fuoco

Jisung привет прости за ту ночь Jisung назначим репетиции на эту неделю ? Jisung я свободен в 4.30 если тебе еще подходит Jisung но если ты занят то я мог бы подстроиться Jisung просто дай знать хаха Минхо в пятый раз за день заблокировал телефон. Даже если бы он хотел ответить, он не думал, что у него получилось бы: руки начинали дрожать каждый раз, когда он прикасался к телефону. Гладкая поверхность вдруг стала шершавой и острой. Каждое сообщение словно вырезало новые борозды на подушечках его больших пальцев. Он был уверен, что Джисон что-то себе надумывал из-за его молчания. Он помнил непрекращающийся звук тревожного постукивания пальцами и тряски в коленях Джисона, который сейчас словно рикошетит от костей, как будто пианист застрял уже в бороздах его мозга. Он знал, что было бы хорошо унять его беспокойство, ответить и вывести его из размышлений, но как? Как он мог вытащить Джисона из зыбучих песков навязчивых мыслей, когда он сам оказался погребенным? Вот почему я выбрал тебя. Он должен был быть рад. Но он не может. Самая эгоистичная часть его была отчаянно недовольна. Кто вообще такой Джисон, чтобы выбирать его? Кто он такой, чтобы судить, достоин ли Минхо такой возможности? Кто он, блять, такой, чтобы определять, кому могут предоставлять участие в выступлении всей жизни? Что он вообще знает о том упорстве, которое требуется от скрипача? Знает ли он, как сильно болят свежие мозоли? Когда они покрываются пузырями и лопаются, а на них всё ещё играют? Что он знает о сведенных плечах и больной шее, о боли в бицепсе и запястье? Правда в том, что он не знает, потому что это не его инструмент. Он ничего не знает, но утверждает, что знает, кто лучший, а кто нет, и даже несмотря на то, что Минхо не попал бы, блять, в Джульярд, если бы не был лучшим, Джисон всё равно понятия об этом не имел. Ни малейшего. Он понятия не имел, что потребовалось ему, чтобы попасть сюда. Понятия не имел, сколько вкалывали другие, чтобы попасть сюда. Джисон просто ввалился в Джульярд с весом своего имени, обходя все проверки, которые приёмная комиссия могла предложить. Его репутация... сокрушительна. Его дурная слава очень... очень переменчива. Она одурманивает всех, чтобы он всегда был на вершине– Вот почему я выбрал тебя. Теперь он заперт в петле. Всё, что он слышит — это слова, которые были сказаны так тихо, но эхом отдались где-то внутри. Всё, что он чувствует — это призрачное прикосновение его пальцев, гибких и прохладных, прочерчивающих линию его челюсти. Всё, что он чувствует — это осенний воздух, и всё, что он ощущает на губах — это дыхание со сладостью лимонада и горькие слова с резким привкусом водки. Он имел в виду именно это? А имело ли вообще значение для Минхо, что он имел в виду? Jisung еще раз прости, что прерываю вечер надеюсь, я не сильно тебе испортил выходные просто хотел сказать спасибо за такси Минхо вздохнул и снова заблокировал телефон. В шестой раз. Трудно поднять себя с дивана в гостиной. Его привычный распорядок дня весь перекосился, будто нарушилось какое-то внутреннее равновесие. Это началось с тех пор, как Джисон впервые посмотрел на него глазами, налитыми кровью, и пробормотал что-то такое же красное, едкое, окрашенное его полной уязвимостью. Минхо уже продавил матрас посередине, а покрывало было смято настолько, что у него задергался глаз. Напряжение в мышцах, которые он должен был регулярно разминать, скованность в плечах — всё, о чем он пожалеет в понедельник. Усталые кости и изнурённые суставы в дополнение к беспокойным мыслям. Он едва двинулся со своего места, когда услышал, как щёлкнул замок в двери. Сынмин вошёл в квартиру, перекинув дорожную сумку через плечо и держа в руке футляр с кларнетом. Его волосы были слегка растрёпаны после улицы. Минхо слышал сильный ветер, поэтому предпочёл и дальше гнить в закрытой комнате без свежего воздуха. В квартире было душно, и сморщенный нос Сынмина дал понять, что он тоже это заметил, ещё когда снимал обувь в прихожей. Он посмотрел на соседа, сидевшего на диване, сгорбившись, и от спокойствия на лице не осталось и следа: — Блять, что с тобой? — проворчал он, ожидая нормального ответа от старшего. Сынмин толкнул дверь своей спальни, бросил сумку у входа и убрал кларнет на кровать, после чего вернулся и встал у открытой двери, скрестив руки на груди и вновь прожигая Минхо взглядом. — Ничего, — пробормотал он. — Как Лос-Анджелес? — Жарко. Почему от тебя воняет так, будто ты не мылся все выходные? Минхо съежился и потянул воротник растянутой футболки, морщась от несвежего запаха. Ладно, он не пахнет цветами, но это не значит, что от него воняет! Он закатил глаза: — Я вчера был в ду– — С мочалкой? — Сынмин растянулся в кривоватой улыбке, и Минхо раздражённо хмыкнул. Он не в настроении терпеть насмешки. — Твою мать, закройся. Почему ты пришел домой с таким бешеным настроем? Сынмин изогнул брови: — Я всегда такой. Почему делаешь вид, будто это в новинку? Он прищурился, услышав раздраженный стон, вырвавшийся из груди Минхо. Противоположный край дивана прогнулся под его весом, но Минхо не хотел с ним говорить. Не хотел, чтобы его допрашивали. Но… Сынмин садился рядом на эту потрепанную обивку только по двум причинам, и сейчас это точно было не из-за пьянки. — Сынмин, я не хочу… — Ты все выходные провалялся овощем дома. Почему? Ты ведь не такой. Что с тобой? Минхо наклонился вперёд, упершись локтями в колени, и закрыл лицо ладонями, медленно и рвано вдохнув носом, пытаясь подавить раздражение. Сынмин всем видом показал, что готов ждать, пока эта дыхательная практика хоть немного не успокоит его. — Это из-за Джисона? — Я правда не хочу это обсуждать, — вздохнул Минхо. Резко откинувшись назад, он уставился в потолок, словно ждал, что Сынмин сдастся и оставит его в покое. В общем, это было напрасно, и он это знал. С раздраженным выдохом Минхо зажмурился: — Он приходил той ночью. — Сюда? Вы собирались репетировать тут или... — Блять, конечно нет, — проворчал он. — Я не горю желанием получить ещё одну жалобу на шум. Да и где у нас взять фортепиано? Сынмин похлопал его по плечу: — Просто спросил, балбес. Тогда зачем он приходил? — Кто-то наверху устроил вечеринку, а он был в стельку пьяный. Подумал, вечеринка здесь. Сынмин медленно кивнул, глаза округлились от веселого удивления. Он едва сдерживал смех: — О, то есть он был совсем в говно. Минхо кивнул и прикусил губу. Как вообще это объяснить? Ведь всё просто, по сути, Джисон просто перепутал квартиры, зашел к нему, они поговорили, и он сказал одну вещь, от которой у Минхо всё внутри перевернулось. С тех пор он сам не свой. Но не всё так легко, потому что… что это вообще было за чувство? Почему один разговор с пьяным партнёром по выступлению заставил его зависнуть где-то между ненавистью и наслаждением? — Ага, — только и сказал он после долгой паузы, после чего начал аккуратно подбирать слова: — Он… мы немного поговорили. Он наговорил всякой фигни, и я просто… не могу выкинуть это все из головы. Но это глупо. Неважно. Пройдет. — Что за фигня такая? — он наивно надеялся, что Сынмин не спросит. Надо было догадаться. — Просто… не знаю. Он пытался затащить меня на вечеринку и ныл, что у него нет друзей, потому что все делают поспешные выводы о нем. Все время он звал меня хёном, что было в новинку. Это было странно. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем младший ответил. Минхо не слышал, что крутилось у того в голове, но знал: это наверняка что-то очень проницательное и слишком умное. — То есть ты чувствуешь себя плохо, потому что вёл себя как козлина по отношению к нему– — Да ладно, я, может, и не был таким уж козлом, но– — Ты определённо был им, — Сынмин поднял руку, чтобы прервать его. — Я не знаю, какой он, но ты с самого начала вел себя ужасно. Так что, если честно, тебе правда стоило бы постыдиться. Блять. Последнее, чего ему хотелось, — в очередной раз выслушивать, какой он ублюдок. И всё же, услышав это от Сынмина, он почувствовал, как чьи-то тупые зубы вонзились всё глубже в плоть. — Но ты ведь не из тех, кто будет так париться из-за такого, так что… что ещё произошло? Вопрос на миллион. Ответ лежит на поверхности, разве нет? Он перегнул палку. Он слишком давил своим презрением на того, кто, вероятно, этого не заслужил. Он был гордым идиотом и балансировал на этом канате, пока Джисон не заставил его оступиться. Упасть без страховки. Но тех слов, прошептанных ему той ночью, кажется, недостаточно. Недостаточно, чтобы понять, почему это всё его преследует. Почему Джисон его преследует. — Он сказал мне… что знает, что я его не люблю. Что он не хочет, чтобы я его ненавидел, и что он считает меня лучшим. Сынмин молча смотрел на него. Он знал, что это еще не все. — И что… вот почему он выбрал меня, — Минхо уставился на потёртую ткань спортивных штанов. Он теребит какую-то несуществующую ворсинку на колене и нервозно приглаживает невидимые нитки на бедрах, не зная, куда деть влажные руки, лишь бы не сесть на них. — Почему он… выбрал тебя? Минхо в ответ только глухо промычал и ещё глубже спрятался за маской равнодушия. Но Сынмин не отступает. — Выбрал тебя для чего? — Для выступления, наверное. Молчание растянулось куда сильнее, чем физическое расстояние между ними. Словно оно больше ширины подушки дивана и стен их квартиры. Больше всего Нью-Йорка. Оно огромное, и под его тяжестью Минхо вдруг почувствовал себя крошечным. — И это всё? Минхо моргнул. Сынмин моргнул в ответ. В тишине так много всего, но не звучит ли его молчание слишком громко? Наверное, нет. Не для Сынмина, уж точно. — Что значит — «всё»? — возмущенный тон придал голосу Минхо темноты измазал ржавчиной, окислявшейся с каждой секундой. Гнев запульсировал в животе. Он ощущает это даже в своих уже неподвижных руках, и в том, как не может ничего сделать, кроме как резко выдохнуть через нос. — Ты ведь не из-за этого злишься? — он даже не шелохнулся. Обида моментально вскипела внутри Минхо. Он выпрямился, отстранившись от спинки дивана и развернулся лицом к Сынмину. Наклонив голову, взглянул на младшего, словно ожидая… чего-то ещё. — Конечно, из-за этого, — подтвердил он. — Блять, меня это бесит! — С чего вдруг тебя должно это бесить? – спросил он так, словно это была самая нелепая вещь. Будто это абсурд — сам факт, что Минхо вообще парится из-за этого. И всё, о чём Минхо мог думать — какой же Ким Сынмин, блять, идиот. Никакие его выступления и таланты ничего не значат, если он — самый тупой придурок на всей планете. Если он не понимает, почему его это бесит. — Эм, может, потому что он мне наврал? Ты смеешься? – кровь начала закипать где-то внизу живота, злость стремительно поднялась, обжигая все тело изнутри, хуже самой дикой изжоги. Сынмин взглянул на него. Минхо не мог выносить его взгляда. Он его ненавидел. Презирал. Такой жалостливый, словно прямо к ним в квартиру спустился ангел, а Минхо был единственным, кто его не замечал. — Всё это время он заставлял меня думать, что Джульярд выбрал меня сам! Конечно, меня это бесит. — Почему? — спокойно спросил Сынмин. Его взгляд был невозмутимым, абсолютно обычным, несмотря на то, что парня напротив разрывало из-за этого уже несколько дней. — Почему? Потому что я теперь выгляжу, как полный идиот. — Почему? — Потому что я думал, что меня выбрал этот чёртов президент Джульярда и декан музыкального факультета! А оказалось, что нет. Это унизительно… — Почему для тебя унизительно то, что тебя выбрал Джисон? Вопрос ввел его в ступор, и он не нашел ответа. Сынмин продолжил: – Почему тебе вообще так принципиально, кто первый предложил взять тебя? Если бы ты им не подходил, они бы выбрали кого-то другого. Ты ведешь себя так, будто это приглашение стало каким-то менее престижным. Но это не так. — Я же не знаю, рассматривали ли они других, — возразил Минхо. — Ты серьезно думаешь, им бы позволили выбрать кого-то, кто не подходит? — Сынмин закатил глаза, нахмурившись еще сильнее. — Почему тебе постоянно так хочется принизить его в собственных глазах и обесценить все, что он делает? Он успешный музыкант, Минхо, и ты, черт возьми, прекрасно знаешь, что он этого заслуживает. А я знаю, что ты знаешь, потому что я видел, как ты смотришь его видео в час ночи. Он прикусил язык. Минхо резко встал и с грохотом захлопнул за собой дверь спальни.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Столовая напоминала очередную репетиционную, только здесь гул музыкантов окончательно превратился в хаос из-за сильного эхо. Было время, когда столовые приборы весело звенели о керамические тарелки. Как треугольник, звучащий на необычных долях. Пронзительный визг какого-то пенопласта постоянно символизировал всеобщий беспорядок. Ритмичное отодвигание стульев по полу, глухой стук бутылок с водой и кружек кофе о лакированные столы, звук удара мусора о дно бака — вся эта перкуссия была уже настолько привычной и устоявшейся в стенах Джульярда. Но теперь всё изменилось. Вместо привычных лиц, входящих, обедающих и уходящих, были слышны только скрипучие подошвы и недовольные лица. Пространство, которое должно было давать мозгу перезагрузку, а телу — силы, теперь было наполнено чувством диссонанса. В разговорах появилась какая-то иная мелодия: все звучали не в такт. Не в лад. Не в тон. Колор-гвард растеряли все флаги и сабли, у деревянных духовых переломали все трости и раскрутили головки, а медные, казалось, специально оставили клапаны сухими и тугими, ради чего-то более… завораживающего. Они говорили о нем. Точнее — о выступлении. Если бы Минхо ещё раз услышал исковерканное название театра, то завыл в прямом смысле. Сам он тоже вряд ли мог бы произнести его правильно, но суть была не в этом. Он не знал, как за выходные вся школа успела об этом узнать. Но у него была одна догадка, подозрительно похожая на что-то в стиле его партнёра. — Минхо будет аккомпанировать ему? — А почему не провели прослушивание? Я бы всё отдал, чтобы сыграть с Хан Джисоном! — Есть же столько красивых партий для виолончели, или даже для альта! Это вообще честно? — Ну, Минхо хороший, но он правда… Если бы он сжал челюсти сильнее, стер бы зубы в порошок. Он чувствовал взгляд Сынмина. Тот наблюдал, как он ковырял еду в тарелке. Мясной рулет еще держал форму, хотя Минхо и пытался стереть его в пюре, смешав с овощами. Теперь это все напоминало баланду. Запахи вдруг стали невыносимыми: молочно-сладкий кофе, конфетные энергетики, мясо и разварившиеся овощи. Он не удостоил друга взглядом. Даже косым. Это было бы унизительным признанием, что он всё понимает. Так они и сидели. В молчании. Но не в тишине. — Хён! — влетел Чонин с сияющей улыбкой, словно луч света за их столом. Минхо ответил глухим ворчанием, но младший не отступил. — Ты почему мне не сказал? Ты будешь играть с Джисоном! Это так круто! Чанбин швырнул рюкзак и плюхнулся рядом, тут же легонько хлопнув Чонина по затылку. Тот удивленно выдохнул, но даже не успел обидеться — Чанбин уже говорил: — Это дуэт, придурок. Не аккомпанемент. — Ну блин, откуда мне было знать, если никто не сказал… — Чонин, — Минхо потёр переносицу. — Прости, что не сказал. Нам только недавно сообщили, и мы начали репетировать. Это пока даже не особо… ну, неофициально. — Сынмин хмыкнул, Минхо бросил на него самый измученный и ненавистный взгляд. — Но вообще это должен быть дуэт. Чонин хмуро протянул апельсин Чанбину. Тот молча начал чистить его. Достаточно было одного взгляда, чтобы ударник начал убирать кожуру. — Ну, тогда понятно. Ты же у нас лучший струнник. Чего они так недоумевают? — А ты сам чего удивился? — подколол Сынмин. Тот показал ему язык. — Ты первый начал тут мусолить то же, о чем они все шепчутся. — Всё нормально, Инни, — мягко сказал Минхо. Он заметил, как плечи младшего уже начали опускаться из-за вины. Тот улыбнулся. Слабо, но искренне. — Просто слухи, как всегда. — Школа это официально не объявляла? — спросил Чанбин, хотя и так знал ответ. Он отдал очищенный апельсин Чонину, облизал пальцы… и вытер их о Сынмина. — Интересно, откуда утекло. — У меня есть догадка, — вздохнул Минхо. Он так и не открыл чат. Джисон сдался после того последнего сообщения. Там была только благодарность за такси. Но тишина раздражала его куда больше, чем постоянные уведомления. Он застрял. Надеялся, что Джисон поймет намек и напишет первым. Тогда Минхо не придется… гордость останется цела. По крайней мере, снаружи. Но стоило о нем подумать — и он появился. Видимо, не врали, когда говорили «вспомнишь солнце — вот и лучик». Почти лучик. Его волосы вились от влажности, но самые тяжелые локоны спадали вниз из-за дождя. Очки в тонкой оправе сползли к концу носа. Он почти утонул в толстовке: только кончики пальцев выглядывали из длинных рукавов. По бокам от него шли еще двое парней: один высокий и худой, другой — пониже, почти как сам Джисон, со светлыми волосами. Лицо у него было усыпано веснушками, словно поцелуями ангелов. У высокого — миндалевидные глаза и метающийся взгляд. Заметив Минхо, он тут же занервничал и отвернулся, наклонился к уху Джисона и что-то прошептал. Тот зажмурился и опустил взгляд. Даже когда они подошли к своему столу, Джисон ни разу не посмотрел на них. Удары вины гремели в голове Минхо. Он и не заметил, как встал, пока не оказался на полпути к нему. Где-то сзади доносился голос Чонина, но это было уже неважно. Сердце грохотало, как барабан. Туфли скрипели по полу, в ушах звенело, но вот. Он уже стоит у их стола. Обратного пути нет. Минхо не чувствовал ровным счетом ничего, когда первые два взгляда поднялись на него, а третий… обжёг. — Можем поговорить? — его голос дрожал. Мурашки пробежали по коже, когда Джисон поднял глаза. Он нахмурился и часто заморгал, оглядывая всех сквозь стекла очков. Его глаза… они всегда были такими большими? — Я сейчас, — сказал младший своим друзьям и встал. Их шаги совпадали. Как всегда. Минхо изо всех сил пытался выйти из этого неловкого ритма, но безуспешно. Теперь они стояли друг напротив друга в тишине. Минхо забыл про свою злость. Джисон нервно теребил рукава. — Сегодня… репетиция в силе? Я могу в половину пятого, если ты свободен. Каждое слово звучало неловко, но глаза Джисона округлились, словно он ждал иного разговора. — О… — он облегченно усмехнулся. — Конечно… я свободен. — Хорошо. Тогда… увидимся позже. — Я, эм… удивлен, что ты сам подошёл, — признался Джисон, потирая затылок. Минхо не подумал. А должен был. — Почему? Глупый вопрос. Ответ уже тянул ко дну. — Ну… я чувствовал себя виноватым из-за выходных. Подумал, ты не хочешь меня видеть. Металл внутри расплавился и обжег внутренности. Джисон снова прикусил губу. Под светом ламп его глаза сияли, как звёзды. Черт. Минхо уже тошнило от самого себя. — Тебе стоит быть осторожнее, — отрезал он. Но тут же увидел стыд на лице Джисона. — Но… всё нормально. Я не злился. — Просто… я думал, что сказал что-то не то. Ты ведь просто исчез. Теперь стыд достал и Минхо. — Прости, что пропал. Но не переживай. Просто будь осторожнее, ладно? Ты мог с легкостью попасть тогда не в мою квартиру. Джисон кивнул, и его волосы мягко колыхнулись. — Хорошо. Тогда до встречи? Минхо уже собирался уйти, но у самой двери обернулся: — Ты ничего плохого не сделал. Джисон улыбнулся. Тепло. Как сахар, тающий на языке. — Спасибо, хён.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Репетиция тянется мучительно долго. Каждый час, каждая минута, каждая секунда, что они проводят вместе, обсуждая произведения и перелистывая страницу за страницей, проходят сквозь одну и ту же липкую, тягучую неловкость. Она обволакивает струны скрипки и делает клавиши фортепиано липкими. Они оба качаются на заборе, на котором застряли, и спор то затихает, то разгорается вновь — от взаимного согласия до едких подколов. Не должно было быть настолько трудно, но их музыкальные предпочтения расходятся слишком сильно. Стиль игры Джисона, как и Минхо, отражает его любимых композиторов. В этом и проблема. Джисон — это жажда странствий, уверенность в неизведанном и стремление к переменам. Он — журчащий ручей под тенью деревьев, грохочущие волны, разбивающиеся о поцарапанный ракушками корпус судна. Музыка вливается в него, и он в ответ на это открывает свою душу: эмоции — слишком нежные, чтобы их озвучить, желания — слишком хрупкие, чтобы обнажать их под светом солнца. Он — инструмент. Проводник. Суть. Душа каждой сыгранной им пьесы. Он с легкостью вытаскивает мнимые чернила из партитур и творит. Его руки создают нечто божественное. Минхо его совсем не знает, но это точно не всё. Первая проблема, с которой они столкнулись — время. «Прекрасный вечер». Прекрасная, завораживающая мелодия. Но она слишком короткая. Слишком простая. Для Дебюсси ей не хватает простора, чтобы развернуться в своей выразительности. То же самое и с «Гимнопедии №1», хотя Джисон об этом больше и не упоминал. «Колыбельная»… достаточно глубоко, чтобы пробудить интерес, но снова — слишком коротко. Они уже хотели взять ее для вступительной части, но ее причудливость не идет в лад с другими произведениями. Они не взяли и «Детскую мечту» — сердце Минхо разбилось на тысячи осколков. Он обожает Изаи, но и эта пьеса недостаточно длинная. Её драматичность завораживает, и отвергать такое уникальное произведение лишь из-за длительности — это жестокая несправедливость. Вторая проблема — баланс. Гармония. Пространство для выразительности и техники по требованию Минхо и место для равного сияния обоих по настоянию Джисона. Найти хотя бы какое-то произведение оказалось куда сложнее, чем они предполагали. «Интродукция и Рондо-каприччиозо, ля минор, соч. 28» не подходит. Джисон уверял, что они смогут хорошо аранжировать её, но Минхо был непреклонен: без оркестра, для которого она изначально написана, звучание будет пустым. Вместо этого он предложил первую часть Сонаты для скрипки №9, ля мажор, соч. 47 «Крейцер» и внутри уже разозлился на самого себя из-за того, что всё-таки согласился с Джисоном: несмотря на глубину произведений Бетховена, он… слишком предсказуем. Слишком, чтобы сыграть так, как им нужно. «Легенду» Венявского Минхо отвергнул моментально — нет лиричности, а его предложение — вторая часть Сонаты для скрипки №1, ре минор, соч. 75, Адажио — не понравилось уже Джисону, потому что он просто «не мог прочувствовать». Кажется, они уже перебрали весь репертуар планеты. Соната №2 для скрипки и фортепиано, ре минор, соч. 121: I. Соната для скрипки №1, соль мажор, соч. 78: II. Адажио. Соната для скрипки №3, ре минор, соч. 108: Адажио. Шуман, Брамс, снова Брамс. То пьеса чересчур нацелена на скрипку, то наоборот — на фортепиано. Соната для скрипки, ми минор, K.304: II. Темпо ди менуэтто стала одним из главных претендентов, но «разве Моцарт не слишком банален, а?» И вот. Франк. Соната для скрипки, ля мажор, FWV 8: II. Аллегро. Захватывающая, эффектная с самого первого аккорда. Волнует и требует всего. От обоих. Но равновесие между выразительностью и техникой для Минхо — все еще не то. И он не может это игнорировать. Отчаяние уже начало просачиваться сквозь вентиляцию в репетиционной, и внезапно ставшее крошечным пространство сжалось под давлением стресса. Начало октября крадется в отблесках осеннего заката, и тиски времени начинают сжиматься. Минхо чувствует, как в одежде становится слишком жарко, мышцы тяжелеют и напрягают, а разум — наоборот, словно рассеялся и парил где-то в другом месте, несосредоточенный и полный тревоги. — Может, просто попробуем Франка? — спрашивает Джисон. — Ну хоть попытаемся. Даже если ты и так знаешь. Давай просто попробуем. Он разнимает гибкие пальцы, но Минхо уже не может смотреть на то, как они двигаются. Они здесь уже несколько часов — он даже не решается проверить время, зная, что пожалеет о том, что так сильно задержался, поэтому отвлеченно кивнул, сдерживая раздражение до тех пор, пока не выпустил все тяжелым выдохом через нос. Он устал. Устал от бессонных ночей, полных кошмаров об этом выступлении, о неготовности, об отсутствии прогресса даже тогда, когда они не ссорятся на репетициях, от бесконечных сомнений в том, получается ли у него вообще. И он устал от того, что приходится бороться с вниманием Джисона. Но всё же, он поднимает скрипку дрожащими руками и укладывает ее под подбородок. Экспозиция — взрывная с самого первого такта. Беспощадные шестнадцатые ноты дразнят его с яркого экрана планшета. Минхо упрямо борется с деташе, жестко ведя смычком. Он вдруг почувствовал, как скованность подкрадывается слишком близко к запястью, замедляя его. Но всё равно арпеджио и быстрые переходы пролетают с бешеной скоростью. Звук скрипки отражается от стен в репетиционной, как удары сверхзвука, и предплечья Минхо начинает напрягаться и пульсировать. Один акцент за другим, каждый требует сфорцандо — натягивает мышцы до предела. Но вторая тема приносит облегчение, к которому Минхо не привык. Двойные ноты и протяженные арпеджио растягиваются в легато, позволяя руке со смычком немного расслабиться. Но пальцы левой руки начинают дергаться от резких скачков позиций. Лиричность — это оазис по сравнению с началом, но он уже чувствует, как связки тянутся от шеи до самых кончиков пальцев. Он старается незаметно поменять положение и сбросить нарастающую боль до кульминации. Но ничто не может унять сумасшедшие переходы и фрагментарность композиции. Она резкая и нарочито рваная. Смычок двигается с той же точностью, но все более тяжело. Очевидно, он давит слишком сильно. Минхо компенсирует это неуклюжей поддержкой левой руки, сражаясь за чистый звук. В голове лишь одно ядовитое упрямство. Доказать. Показать плоды стараний. Догнать, нет, обогнать Джисона. Обогнать. Чтобы показать, что его не просто так выбрали. Пот льется по вискам. Реприза дается немного легче, чем экспозиция. Немного. Левая рука адски ноет. Боль окрасила каждый сустав и жилку, отчего он судорожно сжал гриф еще сильнее. Меньше маркато, больше легато — давай, это же легче, чем начало. Он так не напрягался на скрипке уже долгие годы. Но они так близко. Движения механические, словно телом управляет уже не он. Каждое движение подобно дерганой марионетке. Так чертовски близко к концу. Осталось совсем немного. Последние двойные ноты. Скачки динамики. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, ещё пару строчек. Ещё тридцать секунд– Фальшивая нота изрезала слух. Слишком громко. Но шипение Минхо от боли — громче. Фортепиано резко обрывается, но Минхо уже не слышит. Скрипка вылетела из рук, но вдруг оказалась в чужих руках — Джисон поймал ее и положил на скамью, на которой до этого сидел. Судорога в указательном пальце. Невыносимая. Минхо застыл в жутком положении. Дыхание сбивается, потому что он никак не может выпрямить палец, а попытка расслабиться ощущается как перелом всех костей одновременно. Костяшки тыльной стороны левой руки будто выпирают наружу, а большой палец безвольно подергивается. Правая рука дрожит. Когда он отчаянно попытался размять больную мышцу, боль только усилилась, а связки по ощущениям норовили взорваться изнутри. Джисон вдруг заговорил. Его голос — словно мягкий мед. — Хён, ты в порядке? Палец отпустило. Минхо моргнул, прогоняя влагу, скопившуюся в уголках глаз. Он трясет руки, стараясь успокоить дыхание. Джисон стоит рядом с ним с обеспокоенным видом, и жалость в его глазах вызывает у Минхо отвращение. Желудок крутит, и внутри быстро вскипает дикая ярость. — Всё нормально, — произнес он тихо. Слова прозвучали резко, сквозь сжатые зубы. Блять. Он же играл произведения и дольше, и сложнее. Это жалко. У них всего чуть больше двух месяцев на подготовку. — Просто судорога. Наверное, воды мало пил. — А… — уступил Джисон. Воздух в зале искрится от столкновения заботы и отторжения, и все, что ощущает Минхо — запах озона, будто после грозы. Он намеренно избегает взгляда младшего. В помещении вдруг послышался неловкий смешок, Джисон начал постукивать ногой. — Ага, видимо, ты решил сымпровизировать. Вот это переход. Франк бы гордился. Шутку он не оценил. Джисон мгновенно замер от грозного выражения лица Минхо, который наконец посмотрел на него. Он вздрогнул, хотя старший ни слова не сказал и не двинулся. Минхо потянулся к скрипке, стараясь скрыть пронзающую боль, и начал убирать инструмент в футляр вместе со смычком. Горячее унижение заливает уши чем-то темным и отвратительным, и он надеется, что Джисон этого не заметит. — Подожди, извини… — поспешно начинает извиняться младший. Он засунул руки под край футболки, задирая немного ткань, и теплый тон его кожи неуместно отвлекает сбитый разум Минхо. Джисон нервничает — это видно. И ни ткань, ни движения не помогают это скрыть. Но Минхо старается сосредоточиться на том, чтобы хотя бы уйти домой без происшествий. А не на Джисоне. Не на его глазах, блестящих от вины. Не на дрожащей нижней губе. Молния на футляре звучит слишком громко, а движения — слишком чётко. Если он не уйдет прямо сейчас, то умрет от липкого стыда. Это — не тот музыкант, которым он должен быть. Не тот, кем он хочет быть. — Прости, — торопливо начал Джисон. — Мне не стоило– — Уже поздно, — отрезал Минхо, — Иди домой, Джисон.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо редко прогуливает занятия. По крайней мере, обычно. Но когда Сынмин узнал, что произошло на репетиции — а узнал он, выудив всю информацию у крайне уставшего и недовольного Минхо — решил взять все в свои руки. Этот надоедливый ублюдок перегнул палку и сам написал преподавательнице, с которой у них была последняя пара в пятницу. Ответ был добрым и сочувственным: она настаивала на том, чтобы он дал рукам отдохнуть и не волновался из-за пропусков. Она не назвала имя доносчика, но Минхо и не рассказывал никому, кроме Сынмина. Скрепя сердце, он благодарен. Только не Сынмину. Но коридоры Джульярда и тесная комнатушка в квартире слишком давят, чтобы оставаться там. Вместо этого он отправляется в короткий путь, который выучил еще на первом курсе: через шумные городские улицы, хаос Мидтауна, пока знакомая арка не вырастает перед глазами. Центральный парк, бесспорно, красив. Раньше он был местом коротких передышек, разгрузки мыслей и спасением от стресса. Отдушиной. Отдушиной от всего: от ожиданий родителей, от постоянного стремления быть лучшим. Он долго не приходил сюда. То, что когда-то было спасением от потрескавшихся мозолей на пальцах и от режущего давления, постепенно забылось внутри серых стен репетиционных. Он надеется, что парк все еще работает. Для него. Ветер, прохладный и мягкий, гуляет меж деревьев и редких групп людей, раскинувшихся на лужайке. На краю поля Минхо устраивается на невысоком холме и смотрит на горизонт. Он выглядит так же, как и три года назад, когда Минхо был полон азарта. Солнечные лучи пробиваются сквозь дырявые облака и освещают примятый газон. Осенняя прохлада то усиливается, то отступает, меняясь вместе с тенью из-за проходящих облаков. Минхо глубоко вдыхает. Запах листвы и земли. Он опустил ладони в траву и расслабился, закрывая глаза. Перед глазами всплывает вина. Вина за то, что подвел, даже если причина — физическая боль. Вина в глазах Джисона. Ветер уносит его отчаянный стон. Он не может иначе — хочет выбросить младшего из головы, выбросить всё. И не может. Он должен был его успокоить. Шутка была не к месту, но это же было не со зла. И все равно это бесит его до дрожи: Джисон словно знает, на что нажать, чтобы вывести его из себя, даже когда сам того не хочет. Почему? Почему он так реагирует на каждое его слово? Честно говоря, у того вообще нарушено ощущение чужих границ. Очень неуместный юмор. Но Минхо ведь тоже не ангел. Он знает, что упрям, что любит держать все под контролем, что может быть высокомерным… что ему, возможно, стоит быть мягче. К себе. К нему. Наверное, он был частью этой проблемы намного дольше, чем сам готов был признать. Даже когда Джисон огрызнулся — он имел право… по крайней мере, Минхо так думает. Телефон завибрировал. Jisung привет ты где? Он вроде и не вспоминал о солнце в этот раз. Его что реально можно призвать только силой мысли?

Minho

Я не в кампусе

А что?

Jisung я уже понял, где тогда? Минхо моргнул, уставившись в телефон. Другой раз. Третий. Что за–

Minho

Центральный парк…

Что???

Jisung скинь мне геолокацию я приеду срочно Минхо тяжело вздыхает. Ну, прощай, спокойствие. Он не признает, что сердце моментально подскочило куда-то к горлу. Слишком резко и грубо. Он нервно забарабанил пальцами по колену и в итоге попытался успокоить руки, чтобы не вызвать еще одну судорогу. Его взгляд напряжен, и каждая фигура, появляющаяся на лугу или исчезающая из вида, оставляет во рту странный привкус, если оказалась не тем. Плечи слишком узкие, рост не тот, цвет волос другой. Это тревожное ожидание доводит до дрожи в зубах. Он чувствует себя странно, но совсем не так, как обычно, и даже то раздражение, вызываемое Джисоном всегда, оказалось слишком слабым, чтобы разжечь хоть какую-то злость. Он подтягивает колени к груди, обнимая руками, и прячет лицо в них. Он не услышал шагов. Кто-то тронул его за плечо, и он вздрогнул, вскинув голову. Перед ним стоит Джисон, и с его появлением, солнце наконец начинает литься на этот маленький участок травы. Оно освещает парня словно изнутри, превращая в сияющий, теплый маяк. Глаза Джисона сверкают под светом: бесконечно глубокие, с янтарными всполохами под солнечными лучами. Кожа цвета меда, волосы растрепаны. Минхо слышит, как у него перехватывает дыхание, и надеется, что Джисон этого не заметил. — Кажется, получилось... — прошептал младший. Он немного запыхался, будто бежал. Не дожидаясь ответа, он опустился на колени и начал копаться в сумке в поисках смятых листов с выцветшими чернилами. Он протянул их Минхо, приподняв брови в тревожной надежде. Минхо берет бумаги. Пробегается глазами. Проигрывает пьесу в голове. Слышит мягкость фортепиано, задумчивость скрипки в начале. То, как нежно переплетаются инструменты, с мягким теплом. Дальше — постепенное раскрытие во что-то более насыщенное, более страстное. С мольбой, звучащей между строк. Тот самый диалог неозвученных чувств и сдержанных эмоций. Тихая плавность, деликатное примирение. Что-то слишком легкое поднимается в груди и трепещет у самого верха, отчаянно стремясь вырваться наружу. Он перечитывает страницы снова и снова. Бумага кажется слишком тяжелой в руках. Один последний взгляд на Джисона… Минхо встает, собирает свои вещи и начинает идти. Но позади — никакой спешки, никакой попытки догнать. Он оборачивается и встречается с озадаченным взглядом Джисона: — Ты идешь? — Я… куда? — Джисон заикается, руки у него переплетаются, будто ищут, за что бы зацепиться. И тогда Минхо посмотрел на него по-настоящему. Он увидел каждую ноту партии фортепиано. Каждую строчку, каждую гармонию, каждую мелодию. Он бросил взгляд на сжатую в своих руках стопку листов — слишком крепко, словно их так и норовит унести ветром. И снова посмотрел на Джисона. — Играть.