a fuoco

Минхо не рассказал родителям, что проходил прослушивание в Джульярд. Сама идея казалась слишком… недосягаемой. Слишком хрупкой и бурной, её мало что отделяло от простых мечтаний. Не было никакой гарантии, ничего, что могло бы уберечь его гордость в случае провала. Только бездонная пропасть неудачи, углубляемая фальшивой верой в себя. Последнее, чего он хотел, — чтобы эту веру подпитали невинные и восторженные надежды родителей. С первого дня они были его опорой. Как он мог их разочаровать? Минхо начал играть лишь в одиннадцать. Поздно расцвел, но быстро продвинулся. Не благодаря природному таланту или каким-то известным преподавателям. Бесчисленные часы практики оставляли на пальцах мозоли и давили на затекшие плечи. Но он продолжал. Минхо сразу полюбил теплое звучание, вырывающееся из натянутых струн, и даже ребенком знал: он появился на этот свет только ради того, чтобы держать в руках скрипку и извлекать из нее мелодию. Мастерство было вылеплено голыми, покрытыми пылью руками и кровоточащими костяшками, сжимавшими всю волю, чтобы осуществить мечты. Но мечты никогда не были только его. Даже если они не осознают этого, Минхо помнит, какие жертвы приносили родители ради его успеха. Он помнит каждую ночную смену и сдвинутое расписание, каждую ссору из-за финансов, каждый скромный ужин и дешевый подарок. Но особенно он помнит безграничную радость и неподдельную гордость на лицах матери и отца, когда он вернулся домой после финансируемой грантами зимней программы с футляром в руках. Они копили не меньше пяти лет, чтобы подарить ему первую собственную скрипку в середине старшей школы. Инструмент мастера с отличной репутацией, почти без следов использования. Весь для него. Больше никаких аренд, никаких попыток добиться чистого звука из старого инструмента. Это была — и остается — самая красивая вещь, которая когда-либо была у него. Поэтому за каждый доллар, который они не могли потратить на частные уроки, он тратил по два часа на дополнительную практику. Ему было все равно, выключают ли в школе свет, пока он там, или высоко ли луна, когда он выходит — каждая минута была того достойна. Ради них. Чтобы они гордились. Поэтому он скрывал всё до последнего. Укутался в старое детское одеяло, когда весь дом погрузился в сон, и заполнил заявление на сайте. Прослушивание было назначено с представителями тогда, когда их школьный оркестр уже должен был выступать в Сеуле. Поступить в Джульярд было бы вершиной его усилий. Но видеть, как родители скрывают разочарование, утешая его в случае отказа, — это бы его убило. Желать слишком открыто — это как самостоятельно накликать на себя беду. Шептать молитвы в подушку казалось жалкой мольбой, поэтому он выбрал молчание. Запечатал амбиции за зубами и не разомкнул губ. Письмо о поступлении вручила ему мама. Она сидела на диване с той самой особой «маминой» энергией. Той, что говорит: я уже всё знаю. В её руках лежал толстый конверт, ещё запечатанный. Ей не нужно даже просить его сесть — он и сам знал, что ему придется. Стыд загремел внутри, когда он увидел печаль в ее глазах. Печаль из-за того, что он ничего не рассказал. Но она забыла о ней, когда Минхо осторожно разорвал запечатанный конверт и вынул письмо с поздравлениями. Вместе они рассказали об этом отцу. От радости он поцеловал жену и обнял их обоих так крепко, как только мог. Он часто вспоминает этот момент. Вспоминает их безоговорочную веру в его способности. В его мечту. Вспоминает, как они отдавали всё, что у них было, чтобы помочь пройти путь, который они позволили ему выбрать. Вспоминает, как его мама хвастается друзьям, какой у нее талантливый сын, и как отец с гордостью показывает коллегам каждое видео с его выступлений. Он всегда вспоминает и всегда помнит. Особенно сейчас, когда смотрит в яркий экран телефона поздно вечером на сообщение от мамы. Как проходят репетиции? Он не может соврать. Никогда больше — после того, как увидел, как ложь растворила мягкость на ее лице, пусть и ненадолго. Но что он может сказать? По правде, сначала все было невыносимо. Ужасно. Даже в лучшие дни. Сложно, — пишет он. Но у нас есть прогресс. Она отвечает, что все равно им гордится. И он понял, что чертовски скучает по ней. Он печатает одно сообщение за другим, пытаясь объяснить, что происходит, но каждый раз стирает, потому что теперь всё… иначе. К лучшему это или к худшему — он не знает, но подходящих слов нет. Сейчас они больше репетируют и меньше спорят, напряжение спало, и он должен был чувствовать облегчение от того, что стало проще. Но нет. Потому что изменилась не суть напряжения, а его проявление. Взгляды, брошенные украдкой, заменили словесные перепалки. Вместо споров — молчаливое восхищение. Нет смысла отрицать ту совместимость, которую они открыли благодаря сонате. Он не понимает этого, не знает, как с этим справиться, поэтому делает вид, что борется с притягательностью, чтобы уберечь гордость. Он думает об этом все выходные, и это заслоняло всё: от утомительных секционных в понедельник до неподготовленных студентов на занятиях. Когда Джисон, глянув на его левую руку с беспокойством, предложил поговорить о музыке, вместо того, чтобы играть, ураган мыслей в голове превратился в разрушительное торнадо, и Минхо, как ходячий мертвец, опустился на пол репетиционной. Минхо не дурак, а Джисон — не слишком хороший актер. Они оба понимают, почему младший предлагает не играть. Ему просто повезло, что Минхо это терпит — он просто занят чужими губами в форме сердца и янтарными глазами, сметающими крышу. Он прощает и во вторник. Но в среду Минхо уже не может. Ему нужна игра как отвлечение. Еще одна репетиция, полная мимолетных взглядов, скрежета карандашей, тихого дыхания и разговоров о романтизме и лирической тоске — и он окончательно сорвётся. Ему нужно на чем-то сосредоточиться. И двойные ноты со смычком — единственная надежда. В репетиционной пусто — если не считать рюкзака Джисона, который тот всегда оставляет тут за пятнадцать минут до назначенного времени. Минхо давно подметил эту его привычку: всякий раз, когда они репетируют, Джисон будто метит комнату своим рюкзаком, а сам тихо исчезает до тех пор, пока Минхо не появится, чтобы разогреться. И точно в назначенное время, ровно в половину пятого, младший распахивает тяжелую дверь с улыбкой. Со слишком лёгкой и непринужденной улыбкой. Даже на той неделе, когда он обещал так не делать, он всё равно продолжал. Сегодняшний день исключением не стал. Джисон неспешно зашел и сразу нахмурился, уставившись на скрипку, лежащую у Минхо на коленях. Брови его будто сами изогнулись, а губы вытянулись в недовольную линию. Минхо прищурился в ответ. Вызывающе, дерзко. Мол: ну давай, скажи что-нибудь, только попробуй опять начать говорить, что мне делать. — Ты уже… ты разогревался? — спросил он. Голос мягкий. Чересчур искренний и обеспокоенный. Вот же балбес. — Разве ты не ушел специально, чтобы я разогрелся в одиночестве? — Он… чёрт. Он не хотел говорить это вслух. Это была глупая мысль, которую надо было подавить до того, как она слетела с уст. Слишком самоуверенно прозвучало. Но раз уж вырвалось — никуда не деться. Минхо сделал глубокий вдох, словно набирая храбрости, и устремил твёрдый взгляд на Джисона. Тот покраснел, и глаза его заметались между затёртым полом и их ногами. — Я просто… ну, я… знаешь что? Ладно. Хочешь каждый раз запинаться, пытаясь выгнать меня отсюда, чтобы не изменять своим привычкам? — Джисон раздраженно выдохнул через нос и скрестил руки на груди, глядя прямо Минхо в глаза. Слишком уверенно. Это сбивает. Сразу становится ясно, почему ему всегда просто хотелось играть. — Я не запинаюсь, — бросил он. Правда, как-то тихо, потому что… ну, он правда запинался. Однако рядом с Джисоном все правила рушатся, как он понял. Мнимые окна в голове, что он заботливо занавесил от грозы, каждый раз распахиваются, и буря охватывает его голову, разнося слова Джисона по мыслям. — Ещё как запинаешься, — усмехнулся тот. Он задумчиво гудел что-то себе под нос и улыбался той своей улыбкой, после которой всегда происходило что-то плохое. Это чувствовалось где-то внизу живота, в волосах, в лёгком головокружении. — Может, ты просто начинаешь заикаться, когда я говорю с тобой. Чего? Ещё немного, и челюсть надо было бы собирать по полу. Сердце предало его самым подлым образом: внезапно споткнулось где-то в груди, взлетело куда-то к горлу, цепляясь за стенки и унося с собой дыхание. Им нужно — им просто нужно сыграть, ради всего святого. Когда они уже начнут? Пальцы дрожат от отчаянной жажды музыки — словно арпеджио моментально наполнит легкие кислородом, а легато скроет, насколько он сражен самодовольной улыбкой младшего. Если он не переведет взгляд на клавиши фортепиано прямо сейчас, Минхо, вероятно, умрет на месте. — Ч-чёрт возьми, — всё, что он может сказать, но даже это выходит с запинкой. Он искренне надеется, что здание Джульярда просто рухнет на него и избавит его от этих мучений. Уши горят — неужели можно так расплавиться от одного только стыда? Корпус скрипки вдруг стал поистине интересным. О, вон та царапина на шпиле. Он про нее совсем забыл. Но притворяться, будто пульс не стучит уже прямо в горле, становится невыносимо. — Мы можем… ну, можем уже просто начать играть? И в этот момент Джисон, наконец, позволяет себе рассмеяться — звонко, сияюще. Заразительно. Если бы Минхо в этот момент не пытался собрать с пола окровавленные осколки гордости, он, возможно, тоже бы рассмеялся. Но достаточно. Хватит и этого. Его эго и так уже разлетелось в щепки. — Конечно, можем. Но ты уверен, что с пальцем всё в поряд— — Всё нормально, — отрезал тот. Голос прозвучал хрипло, и он сам себя едва услышал. Уши до сих пор плавятся — Я просто хочу сыграть. Мы и так уже наговорились. Младший смотрит на него чуть дольше, чем нужно, с выражением слишком мягким для него. Он на секунду скользнул глазами к его левой руке, сжимающей гриф. Смотрит так, будто видит сквозь кожу и мышцы. Насквозь. До каждого скрытого напряжения, до каждой ссадины, что прячет Минхо за внешней невозмутимостью. — Ладно. Тогда начнем. И они играют. Прерываются, начинают заново, проходят пьесу целиком, внося правки, перекидываются идеями интерпретации до того момента, пока кто-то из них не сдастся. Время пролетает незаметно, час за часом, а скрывать ноющую боль, которая поднимается от пальца вверх по всей руке, становится всё труднее. Но Минхо упрямо держится, стискивая зубы, потому что знает: Джисон смотрит. Это невыносимо. Насколько быстро он способен выучить свою партию, только чтобы освободить глаза и прицелиться ими уже в Минхо, чтобы следить за каждым его движением? Он чувствует этот взгляд на себе. Во всех легато, в каждом движении смычком, в портаменто между нотами, в двойных остановках. И каждая нота словно оказывается начальной точкой реакции на его коже: как будто музыка вступает в контакт с чем-то взрывоопасным. Минхо изо всех сил борется с этим, но битва проиграна не только потому, что Джисон не перестает смотреть. Минхо тоже не может. Джисон, как заклинание, когда играет. И даже упрямый Минхо не в силах не поддаться ему: этот человек словно растворяется в искусстве. Его тело живет музыкой: плечи сжимаются на хрупком вступлении, затем медленно расслабляются, когда начинает играть скрипка. Он покачивается в такт крещендо старшего, синхронно утихая с ним. И, вопреки здравому смыслу, Минхо поддается. Даёт глазам насладиться видом, улавливая мерцание век и каждое движение пальцев. Он возвращается в реальность, только когда указательный палец начинает дергаться на последней ноте четвертого прохода. Вибрато обрывается, палец вот-вот сведет судорогой. Тишина после этого вызвала россыпь мурашек на шее. Он останавливается и двигается почти спокойно, убирая скрипку на стул позади себя и поднимая правую руку, чтобы судорожно вдавить большой палец к суставу между длинными костями ладони. Снова и снова. Давление сильное, почти болезненное, но он пытается не замечать, как от этого уже сбилось дыхание. Однако каждый выдох — слишком громкий, каждая болевая точка, на которую он натыкается, отдается в репетиционной тяжелыми вздохами. И только через несколько секунд он понимает, что позади что-то шуршит. Слышен звук расстегнутой молнии и открывающихся карманов. Сквозь гул собственного пульса, предательски обнажающего слабость перед этим безжалостным зрителем, он слышит, как открывается какая-то пластиковая упаковка. Что-то звенит в такт ударам сердца. Тепло. Ловкие пальцы, за которыми Минхо слишком часто наблюдал, прижимали мягкую округлую упаковку к его руке. Устроившись в пространстве между большим и указательным пальцами, тёплый пакет укрывает ноющие кости в кокон облегчения, пока Джисон другой рукой бережно поддерживает его запястье, не давая пошевелиться, и медленно надавливает. — Я читал, что грелка помогает при триггере, — шепчет он, слишком близко: так, что его дыхание едва касается кожи, вызывая мурашки. Карими глазами он ловит взгляд старшего, но Минхо не в силах посмотреть на него — слишком сосредоточен на узоре, напечатанном на грелке, и на мягком прикосновении Джисона. Он замечает рисунок (конечно, замечает) и на секунду распрямляет пакет, разглядывая кошачью лапку на его поверхности. — О, я подумал, тебе понравится именно этот. Как на твоем чехле для телефона. Чехол. Простой, чёрный, с тремя выцветшими наклейками. Рисунок почти стёрся, остались только белые фигуры трёх котов. — Нравится, — это всё, что он смог выдавить. Улыбка Джисона освещает комнату, и Минхо не решается посмотреть на него, боясь ослепнуть, боясь, что эта улыбка навсегда отпечатается на веках. — Спасибо. Он ушел домой, как только грелка остыла. Думал, что кожа на руке будет сморщенной от жарких прикосновений, но она осталась такой же гладкой. Это повторяется на каждой репетиции в течение следующих нескольких недель. Они играют, Минхо борется с порывами приблизиться к нему на каждом такте, и, когда он машинально тянется размять суставы, младший чудесным образом достает очередную грелку из глубин своего рюкзака. И каждый раз делает вид, будто вообще не уверен, есть ли она у него — но, о, как удачно, осталась одна. Маленькая часть сознания Минхо из раза в раз требует: притворись, притворись ради того, чтобы еще пару минут ощущать его руку на своей, пока грелка не остынет, и часы не закричат, что пора бежать домой. Так проходит месяц. Пролетает. Минхо настолько поглощен происходящим, что едва помнит о промежуточных экзаменах и о том, насколько они всё-таки продвинулись в пьесе. Музыка словно вписалась в его тело за эти недели: в мышцы, в кости, и за это он благодарен. Ноты стали его частью, и теперь он играет, не смотря на партитуру — разве что делает вид, что вчитывается, чтобы Джисон не заметил, как сильно он жаждет новых касаний. Звук упаковки выработал у него условный рефлекс — будто боли появляются, едва послышится шуршание пакета. Но с приближением конца октября в теле поселяются тревога и беспокойство. До выступления осталось всего пять недель. Как семестр так быстро пролетел? Джисон уверен в себе, а Минхо… он будто вырван с корнями. Каждая минута, проведенная наедине с Джисоном в закрытой репетиционной, только сильнее расшатывала почву под ногами. Сегодняшний день не стал исключением. Скрипка и смычок уже убраны, а Джисон — в другом конце зала — держит очередную грелку. Он подходит ближе, как всегда, прикладывает ее на привычное место, крепко прижимая. Но в этот раз в его дыхании словно была неуверенность, заметная даже в тихом выдохе сквозь приоткрытые, тепло-розовые губы. Минхо хотелось спросить напрямую, что произошло, но он не успел: Джисон сам заговорил, тихо, как будто слова эти были предназначены только для них двоих. — Можно… можно попросить тебя кое о чем очень-очень большом? Робость — чувство, которое уже давно стало чуждым для Джисона. Минхо вглядывается в нахмуренные брови, в морщинку между ними. Вдруг появилось зудящее желание прикоснуться к ней пальцем, разгладить, но он сдержался. — Попроси, — ответил он. Хотел, чтобы прозвучало шутливо, но Джисон нахмурился еще сильнее, и Минхо сразу пожалел о тоне. — Смотря, что за просьба. Тот едва улыбнулся, словно сам себе, но это сняло напряжение с плеч Минхо. — В общем… на выходных отец сказал, что организует какой-то гала-вечер с Джульярдом… в честь нашего выступления, — начал Джисон издалека. Минхо кивнул, но продолжал молчать. — Он… ну, в общем, он, по сути, управляет моей карьерой. Я только недавно узнал об этом, и там будет куча инвесторов, людей, которых я терпеть не могу, и… мне бы очень хотелось, чтобы ты пошел со мной. До Минхо вдруг дошло: ему никто не сказал об этом мероприятии. Что-то сжалось в груди, но он тут же попытался посмотреть на ситуацию логически: наверное, просто рано. Наверняка скоро сообщат на одной из встреч в кабинете декана. — Когда? — А, — Джисон почесал затылок свободной рукой. — Вот в чем дело. Это… в эту пятницу. В эту— — В эту пятницу? Сейчас понедельник. Конец понедельника. Эта пятница — через три дня. Этого просто не может быть. — Что значит «в эту пятницу»? — Я сам только узнал, — застонал Джисон. В голосе послышалась тревога и растущее беспокойство. И это, в общем-то, логично, учитывая, какая ярость поглотила самого Минхо. — Но это ведь все равно касается нас обоих. Это же наше выступление. Ему ужасно хочется злиться, ответить резко и грубо, заглушая стресс, которым и без того несет от Джисона горячими волнами. Хочется быть жестоким, вернуться к тому ужасному себе, которого он так ненавидел и которого, казалось, Джисон пытался вытащить из него в первые месяцы общения. Но не может. Он думает только об одном: почему? Почему ему никто не сказал? Почему Джисон не сказал? Неужели отец и правда сообщил ему все в последний момент? Или это ложь, чтобы не задеть его? Почему не было ни единого намека от администрации? Даже простого вопроса, пойдет ли он вообще? Кожа его, кажется, покрылась серым налетом сомнения. Он осел на губах, на носу, вгрызся в лёгкие, и Минхо почувствовал, что уже не может дышать. Внутри все сжалось. Джисон тоже чувствует запах гари? — Понятно, — всё, что он сказал. Повисло долгое, тяжелое молчание. Минхо сглотнул этот горелый осадок, с трудом прожевывая. Левая рука его всё еще в ладони Джисона, но грелка уже давно остыла. — Меня ведь даже не пригласили. Думаю, мне не стоит идти. — Я приглашаю тебя, — настаивает Джисон. Он осторожно убрал грелку, но ладонь не отпустил. Только сжал её чуть-чуть. — И вообще, я думаю, ты автоматически приглашен. Это же для нас обоих. — Тогда почему мне никто не сказал раньше? — вырвалось у Минхо. Джисон тут же парировал: — Я серьезно, хён. Я сам только на выходных узнал. Мой отец отстойный, — их взгляды наконец встретились, и искренность в глазах Джисона только утяжелила камень в животе Минхо. — Но я не хочу быть там без тебя. Пожалуйста, хён, пойдешь со мной? Он не хотел кивать. Но плечи Джисона расслабились, он что-то проговорил — что-то благодарное, тёплое, — и ушёл, оставляя Минхо в растерянности. — Я напишу тебе. Минхо завален. Завален лавиной неуверенности. Администрация знала? Конечно, знала. Это ведь гала-вечер, организованный совместно со школой. Но почему они не сказали ему? Почему не хотели, чтобы он приходил? Три года он был уверен: он заслужил свое место здесь. Но теперь… теперь он чувствует себя лишним. Как будто его исключили, несмотря на все усилия, все репетиции до судорог, все концерты, сквозь которые он пробивался, как сквозь метель. Какой смысл быть концертмейстером, если руководство не видит в нем ценности? В конце концов, они же выбрали его для этого дуэта. Я выбрал тебя. Эта фраза преследует его всю оставшуюся неделю.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Часы, что он потратил на сборы, вызвали слишком много насмешек со стороны Сынмина, за что тот получил крепкий удар в костлявое плечо. Минхо сам не понимает, зачем так яростно тёр кожу под душем, пока она не стала красной, зачем кропотливо сушил волосы феном, стараясь идеально их уложить, зачем, сидя на полу скрестив ноги, начищал обувь кремом Сынмина, высматривая даже микроскопические царапины. Минхо провел почти двадцать минут, отпаривая костюм до последней складки... Когда Сынмин постучал в дверь его спальни, напоминая, что осталось десять минут, как он и просил, вены Минхо наполнились бетонной тяжестью. Он застегнул пуговицы на рубашке, пытаясь унять дрожь в пальцах. Туфли на месте. Галстук туго охватывает шею — сидит надежно. Ширинка застегнута, ремень на месте. Больше нечего делать — он готов. И всё же… нет. Когда он вышел из комнаты, Сынмин шутливо просвистел, заработав леденящий взгляд. — Выглядишь хорошо. Хватит уже убирать невидимые ворсинки с пиджака. — Отвали, — шипит Минхо. Он снова наклоняется к зеркалу, судорожно ища бальзам для губ, который засунул во внутренний карман пиджака — чтобы от нервов не сгрызть кожу. Сынмин, сидящий на диване, закатил глаза: — Минхо-хён, серьезно? Ты отлично выглядишь. Хватит уже. Иди. Получить поддержку от младшего — редкая роскошь, но и она почти не облегчила тревогу, колющую где-то внизу живота. Глубоко вздохнув, Минхо кивнул и ещё раз прочистил горло. Шнурки завязаны, запонки закреплены. Галстук так же плотно облегает горло, и, кажется, душит уже чуть сильнее, когда он направляется к двери. Ключи, кошелек, телефон. Солнце уже садится. В небольшой гостиной раздался громкий сигнал уведомления. Jisung жду тебя у входа the plaza ок? Ещё один глубокий вдох.

Minho

да

выхожу

— Телефон заряжен, — бросил он Сынмину, отпирая дверь. Вдруг случится стихийное бедствие, при котором я почему-то срочно понадоблюсь дома. Но он не произнес этого вслух. — Будто мне не плевать, — фыркнул младший. Он поднялся с дивана и буквально вытолкнул Минхо за дверь. Его плоский, раздраженный взгляд неожиданно перебил тревогу, награждая старшего мгновением передышки. — Вали уже. Дверь захлопнулась.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Последние проблески дневного света медленно стекают по очертаниям города, окрашивая небо в персиковый и сиреневый оттенки. Поезд несется слишком быстро, и прежде чем Минхо успевает морально подготовиться, он уже подъезжает к Линкольн-центру. Под ногами серый бетон, в ушах — гул машин, над головой — стеклянные окна, словно свод зеркал. Каждое в точности отражает его, полностью обнажая и выставляя на всеобщее обозрение его хрупкость. Позади — здание Джульярда. Минхо пересекает площадь, проходя мимо фонтанов и инсталляций по направлению к концертному залу. Но потом он замечает Джисона. И забывает обо всем. Младший стоит один среди белых фасадов и сверкающих окон. Волосы мягкими волнами ложатся вокруг лица, словно золотистый мёд в холодном дыхании сумерек. Уголки глаз слегка подчеркнуты черным цветом, губы — персиково-розовые и влажные — поджаты в нетерпении. Костюм сидит на нем безупречно: ровная линия плеч, подчеркнутая талия, однобортный фасон с острыми лацканами, тёмно-синий, почти черный, как полночь. В ушах — маленькие серебряные серьги, на пальцах — тонкие кольца: одно на среднем, другое на указательном. Он ослепителен. Минхо замирает, затаив дыхание. Он не двигается. Может, так и остаться? Просто стоять здесь, пока младший ждет, не зная, что он уже рядом? Но нет. В этот момент карие глаза находят его, и улыбка в форме сердца, расцветающая на лице Джисона, вернула его к жизни. Слишком быстро они оказались лицом к лицу. — Минхо-хён, — сказал младший. Неважно, что голос у него тихий, а вокруг шумит движение — Минхо расслышал каждую букву своего имени, будто это молитва. Ветер развевает их волосы, касается лба Джисона. Минхо не мог отвести глаз. — Ты выглядишь… вау. Вау? Что значит «вау»? Это хорошо или плохо? Он неловко кашлянул, рукой потирая затылок под пристальным взглядом младшего. — Эм… — запнулся он. Что за вау… один способ узнать. — Ты… тоже? Джисон улыбнулся шире и тихо засмеялся: — Спасибо, хён. Значит, в хорошем смысле. Ну ладно. Это… окей. — Готов? — Ни капли, — выпалил Минхо. Он не хотел быть настолько честным. Улыбка Джисона смягчилась, становясь нежнее. — Я тоже, — признался он. Джисон протянул руку и обхватил его за запястье. Этот жест… как клеймо. — Пойдем. Променад прекрасен. Современное фойе поражает статусом: нарядные гости, сверкающие украшения, потолок с золотой поталью и высокие мраморные статуи по всему залу. Официанты носят подносы с шампанским и закусками на высоко поднятых руках, заполняя пространство запахами, движением и звуками квартета. Повсюду люди, накрашенные и напудренные: зубы с налетом от сигарет, бриллиантовые серьги, дорогие костюмы, дыхание с привкусом дорогого виски. Сперва все это душит. Но Джисон продолжает гладить большим пальцем внутреннюю сторону запястья Минхо, и это удерживает его на плаву. Впереди показались первые знакомые лица. Именно те, встречи с которыми Минхо боялся больше всего: седые волосы с белыми прядями, уверенная осанка — президент Джульярда и декан музыкального факультета. Они одеты в костюмы из серой и угольно-черной викуньи. Джисон ощутил, как Минхо замедлил шаг. Колеблется. Он обернулся, бросая ему ободряющую улыбку — «я с тобой» — и Минхо вновь находит ритм, расслабляясь. Их окружили гости, которых ни он, ни младший не знали. Вероятно, люди из музыкальной индустрии. Но Джисон без труда ворвался в разговор, перетягивая внимание на себя. — Мистер Хан — о, Минхо, как здорово, что вы смогли прийти. Слова звучат, как фарфор: гладкие, безупречные и хрупкие. Минхо хотелось разбить их, швырнув в кирпичную стену, но вместо этого он вежливо улыбнулся и пожал руки стоящим перед ними людям. — Мы рады быть здесь, — уверенно ответил Джисон. Его образ безупречен: перед ним сейчас стоит ошеломительный вундеркинд, его речь идеально отточена под это общество. Он — воплощение элегантности и профессионализма. — Для нас честь участвовать в таком невероятном событии. Чёрт, — думает Минхо. Он чертовски хорош. Дальше имена теряются в шуме: они пожимают руки, улыбаются, отвечают на одни и те же вопросы. Да, это невероятная возможность. Да, мы безмерно благодарны за приглашение. Да, репетиции проходят успешно. Джисон достаточно сообразителен, чтобы быстро и аккуратно выруливать из всех неудобных бесед. Минхо взял на себя миссию: достать им обоим по бокалу шампанского в качестве награды. — Боже, как же я ненавижу такие мероприятия, — шепчет Джисон, делая глоток и морщась от сухости напитка. Минхо не отстает, радуясь шипению пузырьков на языке — горькому отвлечению от языка Джисона, скользящего по нижней губе. — Не могу тебя осуждать, — признает Минхо. — Тебе часто приходится посещать их? Джисон делает еще один глоток, долго думая, прежде чем ответить: — В каком-то смысле. Они не всегда такие пышные, как сегодня, но все встречи для налаживания связей, на которые таскает меня отец, ощущаются одинаково. — Не кусай руку, которая тебя кормит, — шутит он. — Не у всех есть отец, способный привести своего ребенка в музыку– — В музыку меня привела мама, — жестко поправляет Джисон. В его глазах вспыхивает искра, и становится ясно, что еще чуть-чуть, и она разгорится в болезненное пламя. — Отец привел меня в индустрию. Это две абсолютно разные вещи. Минхо понял, что, сам того не замечая, переступил мнимую черту. Чувство вины начало пускать корни у него в груди. — Я… ты прав. Прости. Неуместное предположение. — Все нормально, — младший выдавил натянутую улыбку. Одним глотком он допил остатки шампанского. Минхо, не колеблясь, следует его примеру. Алкоголь обжигает горло, и он моргает, пытаясь прогнать жжение из глаз. Когда Минхо снова смотрит на младшего, тот поглядывает поверх его плеча. — Ну вот, сейчас ты поймешь, почему ты не хотел бы себе отца, «способного привести своего ребенка в индустрию». Минхо повернулся и сразу заметил его. Джисон похож на него. Такой же нос, такие же круглые глаза и подбородок. Его волосы темные, но уже с мелкой сединой. Костюм — из тяжелой шерстяной ткани с примесью шелка, цвета эспрессо. Идеально сидит. На тонком запястье — вызывающе дорогие часы. Лаковые туфли цокают по полу, и вместе с его появлением толпу наполняет запах самодовольства. Минхо поворачивается, и впервые за вечер замечает беспокойство на лице младшего. По какой-то причине, это даже придало ему смелости: он слегка коснулся рукой мизинца Джисона, и следующий выдох младшего прозвучал чуть спокойнее. — Джисон, — окликает его мужчина с акульей улыбкой. Ничего общего с доброй улыбкой-сердцем его сына. Он с силой хлопает сына по плечу — тот едва заметно вздрагивает. — Ты не сказал, что приведешь с собой компаньона. Компаньона? Горький ком гордости расползается по коже Минхо, высасывая силы и оставляя его опустошенным от оскорбления. Он знает, что не стоит открывать рот, когда по горлу поднимается пламя. Желание выплеснуть колкие слова невероятно сильное, но нельзя. Не здесь. Не сейчас. Не когда перед ним отец Джисона. Но ведь он больше, чем просто компаньон… Поиск подходящих, вежливых слов обрывается — Джисон резко ответил: — Он мой партнер по выступлению, а не компаньон. Я тебе говорил об этом, — прошипел он. Глаза его наполнились защитным гневом, заставляя руки Минхо задрожать. Ему хотелось прикоснуться к Джисону, поблагодарить за это. Просто соприкоснуться пальцами. Но он предположил, что и взгляда будет достаточно — судя по тому, как выражение лица младшего смягчилось, встретившись с глазами старшего. — Минхо, это мой отец… — Очень приятно, мистер Хан, — произнес он. В голосе слышится жесткость, но он прозвучал достаточно спокойно даже для самого себя. Минхо пожимает руку отца Джисона твёрдо и с усилием, чтобы ощутить, как стареющая кожа натягивается, а кости скрежещут. И с удовольствием он замечает слабо скрытую гримасу боли, которая нарушила натянутую нейтральность мистера Хана. Минхо не понимает, что именно дало ему смелость позволить себе такую дерзость. Может быть, это скрытое удовлетворение, что он читал в глазах Джисона во время рукопожатия, или легкая ухмылка в уголке его губ… в любом случае, он позволяет себе подобное удовольствие. — Большое спасибо за личное приглашение. Очень лестно, что вечер организован в честь нашего выступления. — Ах да, — медленно моргает мистер Хан, бросая на сына ядовитый взгляд, одновременно убирая руку. Джисон смотрит на Минхо, в глазах — лукавое веселье. Он понял: сейчас он что-то выкинет, чтобы создать отвлекающий маневр. — Рад, что ты смог прийти. Надеюсь, вы не слишком увлеклись и не забыли, зачем вы здесь. Люди ждут, чтобы познакомиться с тобой, Джисон. Сдержанность — это огромная роскошь для Минхо. Поэтому он расходует ее бережно. Взгляд отца Джисона падает на их опустевшие бокалы. Намек ясен даже сквозь гул голосов. Джисон берет бокал Минхо в свободную руку и протягивает их отцу. Тот поднимает ладони, чтобы защитить костюм, но Джисон тут же всовывает бокалы ему в руки. — Познакомиться с нами. Кстати, нам, пожалуй, стоит вернуться к «социализации». Мне все равно нужен ещё один напиток. Мы ещё пересечемся с тобой. Пошли, Минхо! Он выдернул старшего прочь, и тот успел только мельком увидеть оскорбленное лицо мистера Хана, прежде чем оно затерялось среди шелковых костюмов и атласных платьев. Они хватают по новому бокалу, проходя мимо подноса с шипучим шампанским, и пробираются через вестибюль. Минхо не сразу понял, куда его тащит Джисон, пока они не оказались у открытого бара, затерянного в толпе людей, чьи кошелки до отказа набиты купюрами. — Прости за это, — морщится младший. Они занимают два места в углу, низко наклоняя головы, чтобы не привлекать внимание слишком общительных гостей. Он зажмурился, опустошая бокал наполовину и кашляя от газов. — Всё нормально, — ответил Минхо. А что еще он мог сказать? Он сделал еще один глоток вина — слишком большой и слишком горький — и ощущает, как по венам медленно ползет опьянение. — Без обид, но твой отец… ну, кажется мудаком. Неожиданный смешок вырывается с губ Джисона. Он запрокинул голову, рассматривая безвкусно позолоченный потолок: — Без обид? Минхо долго думает. Уши горят, разум пьянеет сильнее — хотя, возможно, это просто от того, что Джисон смотрит уже на него. Минхо теряет всякие силы сопротивляться этому взгляду. — Вообще-то, нет. Твой отец действительно кажется мудаком. Джисон стукнулся с ним коленями, смех снова заиграл на его губах, и сердце Джисон сжалось слишком сильно. — Да, — вздохнул младший. — Так и есть. Прости. Я ему правда говорил, что ты придешь. Он просто придурковатый. — Рад, что смог насолить человеку только своим присутствием, — сухо отшутился Минхо. Но на этот раз Джисон не смеялся. Вместо этого он развернулся к нему полностью: — Не говори так, — прошептал он. Вибрации его голоса потянули Минхо к себе, и он, как спутник, вращался вокруг этого звука. Ещё один глоток. — Я не для этого тебя позвал. — Я просто пошутил, Джисон. Когда он успел допить шампанское? — А я — нет, — отрезал он. — Я не хочу, чтобы весь вечер вертелся вокруг меня. Ты так же важен для всего этого, как и я. Это приятные слова, думает Минхо, но в глубине души он знает: это не совсем правда. В любом случае, спорить с невинной искренностью Джисона ему не хотелось, поэтому он позволил младшему верить, что он убедил его, и опустошил бокал. Взгляд Минхо зацепился за отпечаток губ Джисона на краю бокала, пока младший не убрал его. Ему нужен еще напиток. Следующие бокалы, попавшие к ним в руки, оказались крепче: коктейли, словно маскирующие обещания в неуклюжих движениях и покрасневших глазах, добивающие сладковатым вкусом фруктов. Минхо понимает, что темп, с которым они опрокидывают бокалы — не что иное, как игра с огнем. С каждым глотком, который делает Джисон, его щеки все сильнее розовеют, почти до оттенка лепестков пиона, и Минхо таки нужен еще один глоток, чтобы это выдержать. Румянец расползается по переносице, охватывает сверкающие глаза, которые с каждой минутой становятся все более стеклянными. Мистер Хан маячил где-то неподалеку, и как только они заметили его ищущий взгляд, Джисон спрыгнул со стула и снова схватил Минхо за запястье. Второй побег. На этот раз они оказывается в более укромном месте — узком коридоре, освещенном тусклым светом значка аварийного выхода, вдоль которого тянулись закрытые двери кладовок. Они вваливаются в небольшой проем у одной из дверей, подавляя смех. Оба держат в неуклюжих руках по третьему коктейлю, но никто не обращает внимание на жидкость, которая расплескалась по полу и растеклась по пальцам. Шум коридора стих. Им тесно: этот закуток едва вмещает двоих, поэтому Минхо не может оторвать взгляда от того, как губы Джисона тянутся к короткой трубочке в его стакане. Он глотал жадно, и когда младший посмотрел на него так же, Минхо отпил в ответ. — Здесь вечеринка куда лучше… — хихикает Джисон, слегка касаясь рукой, опущенной вдоль тела, тонких пальцев старшего. И не убирает ее. Не разрывает касание, продолжая бить током по оголенным проводам его нервов своими легкими прикосновениями. — В смысле не на ней? — Джисон улыбнулся, немного неуклюже, но так же уверенно, и с жаром кивнул. Минхо не может сдержать теплого смешка. Опьянение догоняет слишком быстро, то ли из-за близости Джисона, то ли из-за алкоголя, жгущего горло. Коридор темный, но прикосновения младшего ослепляют сильнее, чем всякий свет. Он не двигается, позволяя Джисону лениво переплести их пальцы и сцепить мизинцы. Слишком надежно. — Спасибо, что пошел со мной сегодня, — шепчет он. В этом нет нужды — они одни, — но, кажется, громкий голос разрушил бы хрупкое волшебство момента. — Я не думаю, что выжил бы без тебя. Минхо старается игнорировать, как его легкие наполняются песком. Джисон говорит так сладко, таким сахарным голосом, что все внутри липло от этих слов. — Я… не думаю, что просто спрятаться — хорошее выживание, но– — Я бы все равно предпочел провести вечер вот так, — мягко перебивает его младший, и Минхо в изумлении проследил за тем, как он губами смакует каждый слог. Это все алкоголь, верно? — Только с тобой. Минхо сжимает пальцы, прижимая их ладони плотнее друг к другу — это должно было вернуть его на землю, но вместо этого все рухнуло, и он прильнул еще ближе к младшему. Минхо чувствует, как чужое дыхание смешивается с его собственным: запах цитруса и алкоголя опьяняет его еще сильнее. Он слаб. Вся устойчивость закончилась на Хан Джисоне. Минхо тянется ближе, безо всяких мыслей. Без всего– — Добрый вечер, дамы и господа! От лица Джульярда хочу поблагодарить вас за присутствие… Голос ректора прорывается из громкоговорителей и разрывает кокон, который они успели соткать. Минхо резко отстраняется, и Джисон вздрагивает, глаза в растерянности расширяются, пока он не слышит продолжение. Голос его отца в микрофоне. Их имена. Ожидание сменяется всеобщим ропотом, когда они не выходят на сцену. Их взгляды одновременно устремились к красному свету таблички над дверью. Выход. Минхо не скажет это вслух, но… он тоже просто хотел провести этот вечер с Джисоном. — Бежим? — выдыхает он. — Бежим. Джисон снова хватает его за руку, и они срываются с места в безумный бег.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Металлическая дверь с грохотом захлопывается за их спинами, и в ту же секунду холодный воздух ноябрьской ночи обрушивается на них, заставляя ахнуть от контраста. Они выскользнули не с той стороны здания, но это не помешало им рвануть вперед, прямо к площади. К фонтану. Они спотыкаются на бегу, едва добравшись до него, потому что Минхо сбивается с шага от смеха Джисона. Тот залпом допивает остатки, жалуясь, что пролил половину себе на руку, и Минхо повторяет за ним. Стеклянные стаканы разбиваются в мусорке, куда они их швырнули, прежде чем снова сорваться с места. Охрана еле-еле впускает их — они слишком долго шарили по карманам в поисках студенческих. Но оба знают: охранник их узнал. Они поднимаются по лестнице, перепрыгивая через ступени по две за раз, и звонкий смех, который они больше не в силах сдерживать, наполняет лестничную клетку. Джисон жалуется, что Минхо бежит слишком быстро, что шаг у него слишком большой, и он не успевает. Старший хихикает, потому что вообще-то они почти одного роста. Джисон на это яростно болтает их сцепленными руками и что-то бурчит себе под нос до самого конца пролета. Это привычка. С каждым неуклюжим шагом, который они делают, лампы вспыхивают, освещая путь, как будто сами ведут их в знакомую реальность. Зал для репетиций пуст, не считая их тяжелого дыхания. Минхо наваливается на тяжелую дверь их любимой аудитории, и алкоголь дает ему силы, чтобы распахнуть ее. Дверь с грохотом захлопывается, и Джисон заливается смехом, опуская жалюзи до самого пола, а затем щелкает выключателем. — Как думаешь, он пошел за нами? — хихикает младший. Минхо закатывает глаза, но не может скрыть нежность, наполняющую сердце, стоит лишь увидеть его улыбку в форме сердце. — Нет же, глупый, — бурчит он, проводя рукой по волосам. Они растрепались, как и у Джисона. Адреналин пульсирует в венах, но сердце бьется ровно и уверенно. Джисон еще никогда не казался таким красивым — окутанный опьянением, с этими розовыми губами… — Я даже не думаю, что кто-то видел, откуда мы сбежали. — Нельзя быть на сто процентов уверенным, — предостерегающе тянет младший. Его указательный палец утыкается в центр груди Минхо, и сердце у того вздрагивает, мгновенно отзываясь на прикосновение. — Он, ну, правда ужасный. Если бы не мама… я бы больше никогда не стал играть. Это отрезвляет. Минхо даже представить не может Джисона без музыки, а музыку — без Джисона. — Не говори так. — Я серьезно, — отвечает тот. Их смех внезапно затихает. В глазах младшего появляется другой проблеск: преломленные сквозь длинные ресницы оттенки горя, словно тусклый свет преломился в призме. Минхо делает шаг вперед и осмеливается мягко убрать со лба Джисона выбившуюся прядь волос. Прикосновение к теплой коже успокаивает, как домашнее одеяло. — Я играю только ради нее. — Она, наверное, гордится тобой, — негромко ответил Минхо. Младший замер. — …Что? — его глаза расширились, он быстро заморгал и посмотрел прямо на Минхо. Воздух застрял у него в груди, в горле, и Минхо хотел бы только одного — дать ему выдохнуть. Поэтому он смотрит прямо в карие глаза и с полным, ничем не прикрытым убеждением говорит: — Твоя мама, Джисон-и… она наверняка гордится тобой. Резкий вдох. Две руки мгновенно прильнули к его шее, обжигая горячим прикосновением. Джисон с напором прикоснулся своими губами к его. Минхо думал, что поцелуй с Джисоном будет подобен симфонии. Бурной, но слаженной, подчиняющейся ритму и гармонии. Слиянием звуков, акустических волн, которые сами по себе — лишь частицы воздуха. Трубы, деревянные духовые, струнные, цимбалы, литавры, подхватывающие трели флейт и визг тромбонов. Арпеджио, стекающие по аккордам, как маленькие ручейки. Громко. Завораживающе. Поглощающе. Но он ошибался. Поцелуй с Джисоном… Тихий. Затаённый. Застывший между вдохом и выдохом. Слияние молчания, дрожащей кожи и двух замерших пульсов. Гудение кондиционера, мерцание ламп над головами, шорох ткани. Неловкие движения, прищуренные глаза после первого робкого касания губ. Второго. Третьего. Воздух задержался в легких, наполненных до краев. Статика. Напряжение. Взрыв. Если он таки осмелится выдохнуть в губы младшего, унесет ли его на трепете собственного дыхания? Вздох, сорвавшийся с губ Джисона, рассеивает тишину между ними, губы его раскрываются, и Минхо снова тянется вперед, целуя, нежно прижимая ладони к щекам, словно боится ранить. Младший обвивает его талию, притягиваясь к нему. Их горячие языки встречаются, и дыхание Джисона, сбивающееся от желания, посылает по позвоночнику Минхо разряд за разрядом. Его руки скользят к чужим бедрам, хватают крепче, поддерживая под коленями. Пальцы Джисона вплетаются в волосы на затылке, оттягивая назад — Минхо срывается с глухим стоном. Между ними вспыхивает желание, разгорается — жар разливается по телам, будто тысячи сценических софитов палят ему в шею, в грудную клетку. Их поцелуй… как менуэт, и Минхо думает, что на вкус Джисон, как ноктюрн... — Чёрт, — выдыхает младший. Его дыхание обжигает губы Минхо. Совсем рядом. Старший не удерживается, снова наклоняясь и легко прикусывая его нижнюю губу, отчего мурашки по коже младшего разлетаются, как маленькие искры. Как одержимый, Минхо покрывает поцелуями углы его губ, скулы, изгиб шеи. Джисон снова дергает его за волосы, сильнее, но Минхо уже слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он касается губами кожи, пока не отрывается и не замечает медовый след на шее. След своей жадности. — Хён… — сипло выдыхает Джисон. Дверь внезапно распахивается с оглушительным грохотом. На этот раз тишину прерывает уже металлический лязг ключей. Джисон вскакивает на ноги, а Минхо резко отшатывается назад. С грохотом опрокидывается белая скамья от пианино — слишком громко, слишком резко — он едва успевает ухватиться за стену, чтобы не упасть. Их прерывистое дыхание звучит, как выстрелы. Минхо слышит, как в ушах у него стучит сердце, но не может вымолвить ни слова. — Какого, блять, черта вы тут делаете? — отец Джисона кипит от ярости. У Минхо кровь стынет в жилах. Младший заикается, не зная, что сказать. — Ч-чего ты… ты как вообще меня нашел?! — Думаешь, у меня нет твоей, блять, геолокации, Джисон? — глаза, полные отвращения, вонзаются в Минхо, прижимают к стене, и из каждого слова, как яд, капает жгучая ненависть. — Кто ты, сука, такой, чтобы лапать моего сына? Ты вообще понимаешь, что ты сделал? — Пап, хватит! — Довольно! — рявкает он. — Ты хоть представляешь, сколько усилий я приложил, чтобы театр согласился на дуэт? Ты такой неблагодарный. Ни черта не ценишь, что я делаю для твоей карьеры– — Папа… — …что? — голос Минхо срывается, но он даже не пытается скрыть. Его защита, как ржавые строительные леса, кое-как удерживающие хрупкие стены, рушится, как только на него снова падает чужой взгляд. Эта уязвимость, которую он так ненавидит в себе, с которой не может бороться рядом с Джисоном, становится предательством в этот момент. Он посмотрел на младшего. Его глаза — большие и влажные. Он закрывает рот обеими руками, а брови у него высоко подняты от боли, когда он видит, что Минхо понимает. Как каждое слово пробивает его. Как он слабеет под тяжестью правды. — Минхо, это не то, что ты– — О, — отец поднимает руку, затыкая сына, и тот мгновенно замолкает, давясь невыплаканными слезами. — Он не знал, что они не хотели его брать? — Ч-что он имеет в виду? — Минхо смотрит только на Джисона. Он не хочет удовлетворять его отца возможностью добить его лично. Но взгляд младшего говорит всё сам: паника, застывшая на лице. И этого достаточно. — Его пригласили играть соло, — гвоздь в ладонь. — Он настаивал, чтобы ему позволили выступить с дуэтом. Никто не собирался звать кого-либо, кроме него. — Второй гвоздь. В ноги. Виски зажали в кольцо из колючей проволоки. Унижение распинает Минхо на акустических панелях зала, и он захлебывается в волне стыда. Он слышит, как плачет Джисон. Это не просто звук — это траурная песня, стон, способный порвать струны и вывернуть суставы. Она наваливается, как тьма, и у Минхо нет сил ее оттолкнуть. И все же он смотрит на него. Не из храбрости, нет. Из-за жгучей надежды, чтобы кто-то сказал «нет». Чтобы хоть кто-то опроверг это. Чтобы все было ошибкой. Недоразумением. — Это правда? — Джисон весь в слезах, капли стекают с подбородка. Их дыхание дрожит в унисон, в одном темпе. Минхо уже знает ответ, но все равно ищет опровержение. Как Орфей, который не должен был оглядываться, и все равно оглянулся. — Я выбрал тебя... Это всё, что он смог сказать. Кулаки сжимаются так сильно, что палец застывает, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Он бежит.

‧₊˚𝄞༺ ₊˚⊹˚₊ ༻𝄢˚₊‧

Минхо игнорирует тревожные стуки Сынмина в дверь на протяжении всех выходных. Он не отвечает на сообщения Джисона. И на звонки тоже. Заглушает каждый чат с друзьями и на два дня полностью отключает уведомления. Он не хочет разговаривать. Когда мама присылает ему очередную фотографию котов, он плачет несколько часов подряд, зарывшись под тяжелое одеяло. Он молится богам, в которых даже не верит, чтобы она не звонила, чтобы не спрашивала, как у него дела. Он отвечает короткими, ничего не значащими фразами — надеется, что этого хватит, чтобы создать иллюзию, будто ничего не произошло. Полночь приближается, завершая последние часы выходных и обрекая его на мучительное начало учебной недели, подкрадывающееся из-за угла. Экран ноутбука слепит.

Сообщение:

Информация о поездке и предложенный маршрут.

[ ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ ]

Пальцы дрожат, когда он печатает. Минхо не уверен, что написал все правильно — зрение расплывчатое, буквы будто сливаются в кашу. Сердце словно выдрали, будто врачи разрезали грудную клетку и оставили его полым и кровоточащим.

Ответ:

Я глубоко признателен за предоставленную мне возможность принять участие в таком престижном проекте. С сожалением сообщаю, что по личным причинам я не смогу участвовать в предстоящем мероприятии.

Благодарю за понимание.

С уважением,

Минхо Ли