Шепот серебряных проклятий

      — Замок… — ее голос прозвучал неожиданно хрипло, как напильник по ржавому железу, лишенный всякой привычной интонации бравады или иронии. Она сглотнул ком в горле.       — …рухнет окончательно. Берсеркер — прах. Кирей — мясо. Гильгамеш уполз, фыркая, как обиженный кот. Айнсбернёнок… — она кивнул в сторону темного леса,       — …спрятан. В её доме. Подвал. Барьер крепкий. — Она выдержал паузу, в её взгляд скользнул по цепи и хлысту на земле – последним реликвиям Весперы, по сгорбленной фигуре Широ в объятиях Рин, по застывшей Сейбер, по Арчеру, который стоял, прислонившись к березе, его серая тень сливалась с лесным мраком, а лицо было непроницаемой маской, но напряжение в скулах выдавало бурю внутри.       — Война… не кончена. Пока этот позолоченный ублюдок дышит, не кончена. Но сегодня… — Она посмотрел на восток, где небо начинало светлеть по краю, окрашивая верхушки сосен в грязно-розовый цвет. Рассвет был неизбежен, но здесь, в этом месте скорби, ночь все еще цеплялась клочьями тумана.       — …хватит. Уходим. Пока… пока темнота ночная… еще наша. Пока она… прикрывает. Пока она хранит её последний след.       Её слова, грубые и лишенные пафоса, стали приказом к отступлению. Словно завороженные, они начали двигаться. Широ не сопротивлялся, когда Рин осторожно помогла ему подняться. Его ноги подкашивались, тело отказывалось слушаться, сдавленное болью и апатией. Он не смотрел по сторонам. Его взгляд был прикован к его окровавленным рукам, к серебристым частичкам, все еще цеплявшимся за кожу. Рин, стиснув зубы, взяла на себя его тяжесть, обхватив его за талию, ее собственная магия, истощенная битвой, едва теплилась, но физической силы хватало. Ее пальцы крепко сжимали его руку, не столько для поддержки, сколько как якорь, пытаясь удержать его от погружения в бездну отчаяния. Она подняла с земли два предмета: тяжелый, гибкий серебряный хлыст, который в спокойном состоянии сворачивался в подобие браслета с изумрудной вставкой-змеиной головкой, и холодный, зазубренный обрывок черной цепи – не просто металл, а осколок тех самых магических оков, что душили Витторию, символ ее проклятия и силы. Она сунула их в свободную руку Широ. Он сжал их машинально, не глядя, словно они были частью его собственного тела, новоприобретенными, болезненными конечностями.       Сейбер шла следом, ее шаги были бесшумны даже по хрустящему валежнику. Она держалась прямо, но ее золотой взгляд постоянно сканировал лес, не столько ища угрозы, сколько избегая смотреть на спину Широ, на его ссутуленные плечи. Ее доспехи тихо звякали в такт шагам – похоронный марш.       Арчер оттолкнулся от дерева и двинулся последним, растворяясь в тенях чуть позади. Его белый плащ, обычно яркий контраст, сейчас казался грязно-серым в предрассветных сумерках. Его лицо было каменным, но в глазах, этих бездонных серых озерах цинизма, бушевал тайфун. Видение на крыше дома Эмия – оно было *реальностью*. Точь-в-точь. Женщина с седыми волосами, бросающаяся под удар ради другого. Щит тьмы. Топор Гильгамеша. Щит, трескающийся под нечеловеческой силой. Удар. Ее шаг… к нему, к Арчеру в том видении? Но нет. В реальности она шагнула к Широ. И получила его клинок в живот. И улыбнулась. Эта проклятая, мирная улыбка прощения в агонии! Она спасла не его, Эмию-из-будущего, утопшего в крови и безысходности. Она спасла того, кто еще мог не стать им. Благодаря ее жертве, Широ Эмия настоящий имел шанс избежать пути Кровавого Стража. Эта мысль обжигала его душу сильнее пламени Врат Вавилона. Зависть? Да. Глухая, бессильная ярость? Несомненно. И стыд. Стыд за то, что в последние мгновения он думал не о ней, а о своей проклятой судьбе. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пытаясь подавить этот вихрь, натянуть обратно маску безразличия.       Лансер шел впереди, прокладывая путь сквозь заросли с привычной ловкостью, но без обычной легкости. Его спина была неестественно прямой, плечи напряжены. Он не оглядывался.       Дорога к дому Эмия казалась бесконечной. Лес, еще недавно полный скрытых угроз, теперь казался пустым и безразличным. Предрассветный холод пробирал до костей, смешиваясь с внутренним ознобом Широ. Он шел, почти не чувствуя ног, движимый лишь инерцией и поддержкой Рин. Его сознание было заполнено одним: холодом ее прикосновения к щеке в последний миг. Липкость черной субстанции на ее перчатке. Изумрудная глубина ее глаз без золотой поволоки – глаз Виттории. И стихи. Эти проклятые, прекрасные стихи, врезавшиеся в память навеки:       Зари не дождаться, А звёзды не в силах греть в ночи сердца людские. Так распахни во тьме свое окно, И на напев твой взывающей к заре Подхваченной Ветром эхом отзовётся смех ночной... Смех ночной... Ночной темноты...       Они были завещанием. Заклинанием. Последней искрой надежды, брошенной в бездну отчаяния. И он нес их в себе, как открытую рану, как тяжесть хлыста-браслета и обрывка цепи в своей руке. Но была еще одна тяжесть, незримая, но самая важная. В момент прощания, когда ее губы коснулись его уха, когда она вложила в его ладонь осколок своих цепей, что-то еще перетекло из нее в него. Не просто мана, а сущность. Часть ее души, ее проклятой силы, ее неистребимой надежды. Ее Магическая Печать, клеймо Хассана, Последнего Проклятия, словно расплавленный металл, влилось в его собственную Печать Мастера на тыльной стороне ладони. Процесс был не мгновенным, а тлеющим, как раскаленный уголь под пеплом. Он чувствовал его сейчас – странное тепло-холод, пульсацию чужой, но бесконечно знакомой магии, вплетающейся в его собственные истощенные магические контуры, сшивая разрывы, укрепляя слабины. Это был ее последний дар. Не просто силы, а часть самой себя. Надежда, завещанная герою будущего.       Наконец, знакомые очертания дома Эмия выплыли из предрассветного тумана. Обычный, скромный, уцелевший островок посреди руин войны. Он казался чужим. Рин, ее лицо осунувшееся, но собранное, открыла дверь. Внутри пахло пылью, старым деревом и едва уловимым запахом чая – призраком мирной жизни.       — Широ, — ее голос был тихим, но твердым.       — Тебе нужно лечь. Сейчас.       Он не сопротивлялся. Позволил ей довести его до его спартанской комнаты. Боль в груди нарастала с каждым шагом, с каждым вдохом. Он машинально сжал в руках хлыст и цепь, прежде чем Рин осторожно высвободила их и положила на тумбочку рядом с кроватью. Они лежали там, холодные и зловещие, контрастируя с простотой комнаты. Широ опустился на кровать, стон вырвался из его сжатых губ. Казалось, все кости в его теле кричали от боли и усталости.       Рин не теряла времени. Ее пальцы, несмотря на усталость и дрожь от пережитого, двигались с привычной точностью хирурга. Она расстегнула его изорванную куртку, обнажив синяки фантастических оттенков синего и черного, идущие по ребрам и груди. Ее собственные запасы маны были на исходе, но она действовала методично: базовые очищающие заклинания на возможные проклятия или остаточную магию Гильгамеша, затем ритуал ускоренного заживления костной ткани. Ее рубины, тусклые после боя, вспыхивали слабым алым светом, согревая травмированные места. Она ощущала странную пульсацию в его Магической Печати – след Витто. Это был не враждебный импульс, а скорее… поддержка. Как будто магия Весперы помогала *ее* магии лечить Широ, направляя потоки энергии точнее, стабилизируя его собственные бушующие контуры. Это было одновременно пугающе и утешительно.       — Спи, — приказала она мягко, но не допуская возражений, когда закончила первичные манипуляции.       — Тело должно восстанавливаться. Я буду рядом.       Широ не ответил. Он лишь закрыл глаза, но не для сна. Перед ним снова стояли ее глаза – изумрудные, без золота. И стихи. *Так распахни во тьме свое окно…* Тьма сгущалась за его веками, но теперь в ней, как далекие звезды, мерцали серебристые искры – частицы ее праха, частицы ее дара. Боль в груди постепенно, под воздействием магии Рин и странного тепла от Печати, начала утихать, превращаясь в глухую, терпимую ноющую тяжесть. Физическое истощение взяло верх, и он погрузился в тяжелый, беспокойный сон, где цепи смешивались с золотыми вратами, а седые волосы рассыпались серебряной пылью на фоне изумрудного взгляда.       Рин посидела рядом несколько минут, наблюдая за его неровным дыханием. Ее собственная усталость валила с ног, но долг мага и… что-то большее… не позволяли расслабиться. Она аккуратно накрыла его одеялом, ее пальцы на мгновение коснулись его руки, где слились две Печати. Там пульсировала тихая, но неукротимая сила. Сила Витто. Сила жертвы. Сила для будущего. Вздохнув, она вышла в коридор, закрыв дверь.

***

      Лансер не пошел в дом. Он замер во дворе, вглядываясь в светлеющее небо на востоке. Рассвет был неотвратим, как и необходимость действий. Илия. Маленькая бомба замедленного действия, спрятанная Весперой. Надо было проверить.       — Девочка спрятана в её доме. Подвал. Барьер, — его голос, обращенный к Сейбер и Арчеру, вышедшим вслед за Рин, был лаконичен и лишен эмоций.       — Пойду проверю. Убедиться, что золотой хлыстливый петух её не вынюхал. — В его тоне сквозило привычное пренебрежение, но за ним стояла хватка профессионала.       Сейбер кивнула.       — Будь осторожен, Лансер. Гильгамеш может оставить ловушки.       — Ха! Больше боялся её барьеров, чем его позолоченных погремушек, — парировал Кухулин, но без обычного зубоскальства. Он уже растворялся в предрассветных тенях, двигаясь с присущей ему сверхъестественной скоростью и бесшумностью. Алое копье исчезло, спрятанное магией слуги.

***

      Дом Весперы стоял неприметно среди других уцелевших строений, но тишина вокруг него была гнетущей, неестественной, словно само пространство скорбело об ушедшей хозяйке. Воздух внутри был спёртым, пахнущим пылью веков, старой бумагой и слабым, горьковатым, неизменным шлейфом полыни – её парфюмом. Лансер прошёл пустые комнаты, его шаги гулко отдавались в мёртвой тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц под сапогами. В гостиной, на самом видном углу массивного письменного стола, заваленного фолиантами по европейским мифам и тетрадями с руническими набросками, лежали два белых конверта. На одном – чётким, угловатым почерком: «Широ Эмия». На другом: «Рин Тосака». Их прижимал к столешнице серебряный полумесяц – болезненно точная копия того самого кулона, что был символом Виттории Апокриф. Лансер остановился, его палец, грубый от хватки копья, медленно провёл по конверту для Рин.       — Последние слова... — пробормотал он, и в его хрипловатом голосе прозвучала непривычная нота горечи, почти сожаления.       — Эпистолярный жанр на краю бездны. Жаль, не успела вручить лично... — Он не взял письма. Сейчас было не время. Души Широ и Рин висели на волоске, разбиты горем и виной. Эти конверты, полные прощания, могли стать последней соломинкой, ломающей хребет. Пусть полежат. Пока.       Он двинулся дальше, к люку в полу, скрытому под потертым восточным ковром в углу комнаты. Здесь магия Весперы ощущалась сильнее всего – густая, вязкая, как смола, пронизанная серебристыми прожилками, словно кровеносные сосуды в чёрной плоти. Барьер над люком излучал холод и подавляющую тяжесть, от которой даже бессмертный дух Лансера сжимался инстинктивно. Но барьер узнал его. Вернее, узнал руну на его ладони – эхо её силы, её последнего доверия, клеймо разорванного контракта с Киреем. Барьер дрогнул, расступился с тихим, ледяным шипением, как лёд под теплом, открыв тёмный провал вниз.       Подвал встретил его сыростью, запахом старого камня, ладана и... сладковатых, дорогих духов Илии. Девочка-гомункул спала на импровизированном ложе из старых мешков, укрытая чёрным плащом Весперы, как саваном. Её серебристые волосы раскинулись по грубой ткани, лицо было спокойным, почти безмятежным, лишённым привычной надменности или жестокости. Магический сон, наложенный Весперой, был глубоким, целительным, вырвавшим Илию из кошмара войны, потери Берсеркера и ужаса перед Гильгамешем. Лансер присел на корточки рядом, его опытный взгляд сканера оценивал состояние: дыхание ровное, пульс под тонкой кожей виска стабильный, следов проклятий, ран или внешнего вмешательства не было. Барьер был неприступен.       — Безопасно... пока... — эхом прозвучали её последние, шелестящие слова. Он знал, что пока могло оборваться в любой миг. Гильгамеш знал о существовании Илии, знал, что она – идеальный сосуд для его планов Очищения. Он мог явиться за ней с целой армией фантазмов, как только восстановит силы или найдёт замену потерянному сосуду. Мысль оставить её здесь одну резала его воинскую честь, но вытащить спящую, уязвимую девочку в открытое поле битвы, где мог рыскать Гильгамеш, было чистым безумием. Дом был неприметен, барьер – силён, а её сон – крепок. Пока это было лучшее укрытие.       — Спи, малышка, — прошептал он неожиданно мягко, поправляя край плаща на её хрупком плече.       — Твои кошмары... ненадолго отступили. Ценой её кошмара. — Он в последний раз убедился, что барьер над люком восстановился с прежней, леденящей силой, и бесшумно удалился, оставляя Илию в серебристо-чёрной тишине подвала, под незримой, но непоколебимой охраной последнего проклятия Весперы Апокриф.

***

      Вернувшись в дом Эмия, Лансер застал Сейбер и Арчера в гостиной. Рин была у Широ. Атмосфера была тяжёлой, гнетущей, пропитанной запахом пыли, старой крови и невысказанного горя. Предметы – потертый диван, стол с разложенными картами Фуюки, испещрёнными пометками Рин, полка с книгами по магии – казались чужими, нереальными после ада замка Айнцбернов и холодной смерти в лесу. Рассвет уже пробивался сквозь занавески, окрашивая комнату в холодные серо-голубые тона, не принося облегчения.       — Жива. Спокойно спит. Барьер цел, — кратко доложил Лансер, опускаясь на подоконник с глухим стуком. Его голос, хрипловатый от усталости и дыма, нарушил тягостное молчание.       — Ни следов златокудрой заразы. Пока.       Сейбер, стоявшая у холодного, пустого камина, кивнула. Она держалась с присущей ей королевской выправкой, но глубокие тени под глазами и чуть ссутуленные плечи выдавали предельное напряжение. — Это даёт нам время. Она остаётся ключом в планах Гильгамеша. Пока Илия скрыта, у него нет идеального сосуда для призыва истинного Грааля.       — Идеального? — фыркнул Арчер. Он стоял в самом углу комнаты, сливаясь с тенями, руки скрещены на груди. Его серые глаза, казалось, просматривали не стену перед собой, а какие-то внутренние, мучительные киноленты прошлого и возможного будущего.       — Он найдёт другой. Или силой вырвет эту. Его Врата Вавилона… — Он не договорил, но смысл висел в воздухе, тяжёлый и неоспоримый, как гильотина. Абсолютная мощь сводила на нет любые ухищрения, любые барьеры. Перед Владыкой Урука все укрытия были иллюзорны, все планы – песчинкой перед цунами.       — Тогда мы должны нанести удар первыми, — сказала Сейбер, её голос обрёл привычную стальную твёрдость, хотя в нём слышалась глубокая усталость.       — Пока он оправляется от… раздражения, вызванного нашим сопротивлением и потерей Берсеркера. Пока он всё ещё считает нас не более чем назойливыми насекомыми. Мы знаем его цель – Храм Рюудо, подготовленный кастер... Ритуал призыва истинного Грааля для его «Очищения». Мы должны сорвать его там. Уничтожить сам Грааль.       Обсуждение началось. Тяжёлое, обречённое на провал с самого начала, как попытка построить замок из пепла. Каждый предложенный план разбивался о каменную стену реальности. Как убить того, кто считал себя богом? Как противостоять бесконечному арсеналу Врат Вавилона? Как добраться до храма незамеченными?       Сейбер предлагала сосредоточить все силы на разрушении ритуального круга в храме, используя элемент неожиданности и их комбинированные Фантазмы. Арчер с убийственным, ледяным цинизмом разбирал каждый пункт: Гильгамеш наверняка уже укрепил храм мощнейшими барьерами; его чутьё, граничащее с предвидением, предупредит о приближении любой угрозы; даже если им чудом удастся прорваться, разрушить ритуал, охраняемый им лично, невозможно без ценой собственных жизней, что он сочтёт лишь досадными, но приемлемыми потерями.       Лансер мрачно молчал, лишь изредка вставляя колкое замечание, лишённое обычного огня:       — Значит, нужно просто ткнуть его посильнее в его спесивое рыло. Гэ Болг в сердце, даже если оно золотое, должно хоть немного озадачить. — Но даже он, Пёс Кулана, понимал утопичность такой атаки перед абсолютной мощью Короля Героев.       Тупик был очевиден, гнетущ. Гильгамеш был не просто силён. Он был воплощением подавляющего, непреодолимого превосходства. Их усилия казались жалкими попытками муравьёв сдвинуть гору голыми руками. Воздух в комнате сгустился от безысходности.       После особенно язвительной ремарки Арчера, сводившей на нет последнее предложение Сейбер о синхронизированном ударе их Фантазмами, Лансер резко поднялся с подоконника.       — Эй, Лучник. Подышим воздухом. А то тут пахнет пораженчеством и гнилыми мозгами, — бросил он, резко открывая дверь во внутренний двор.       — Мозги проветрить надо перед финальным актом.       Арчер, после секундной, напряжённой паузы, молча последовал за ним. Сейбер осталась в комнате, её взгляд был устремлён в пустоту холодного камина, пальцы бессознательно гладили рукоять невидимого меча, как будто ища в ней утешения или ответа.       Во дворе дома Эмия царила предрассветная тишина, нарушаемая лишь шелестом последних сухих листьев под холодным ветром. Воздух был чистым, обжигающим лёгкие после спёртой атмосферы скорби внутри. Лансер обернулся к Арчеру, его голубые, как море Улада, глаза пристально изучали каменное лицо лучника, пытаясь пробиться сквозь вековую броню цинизма.       — Там, в лесу… — начал он без предисловий, его голос утратил привычную браваду, стал низким, почти интимным, как разговор у костра перед последним, самоубийственным броском.       — Она тебе что-то сказала. Перед концом. Я видел твою рожу. — Он не спрашивал. Он констатировал факт, как опытный воин, читающий ложь на лице противника или союзника.       Арчер не ответил сразу. Его взгляд скользнул по покрытой инеем траве, по руинам соседнего здания, видневшимся за покосившимся забором, по розовеющей полоске неба на востоке. В его глазах промелькнуло что-то – вспышка того внутреннего урагана боли, гнева и непрощенной тоски, что бушевал внутри него с момента её смерти.       — Она назвала меня «Эмия», — произнёс он наконец, голос был ровным, холодным, как лезвие, но в нём вибрировала сталь, готовая лопнуть под напряжением.       — Сказала… что знает. Знает, кто я. Кем стал. — Он замолчал, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, а кожа натянулась до хруста.       — Сказала, что я не виноват в выборе пути. И что он… — он кивнул в сторону дома, где спал Широ,       — …ещё не я.       Лансер присвистнул тихо, почти с неподдельным, горьким восхищением.       — Интуиция? Или больше? Она же стала… чем-то большим, чем просто Ассасин к концу. Видела сквозь время? Сквозь тебя? В самую суть твоего проклятия?       Арчер резко отвернулся, словно не в силах выдержать проницательности вопроса.       — Это не имеет значения. Она мертва. Её сентименты… её прощение… — он попытался вставить ноту привычного, язвительного цинизма, но она сорвалась, обнажив сырую, незажившую боль.       — …ничего не меняет. Ни в моём прошлом, утопшем в крови и пепле бесконечных боен. Ни в его возможном будущем, которое, вероятно, приведёт его на ту же проклятую дорогу. — Он посмотрел прямо на Лансера, и в его серых, бездонных глазах вспыхнула холодная ярость, направленная и на себя, и на несправедливость судьбы, и на самую Весперу за её дерзкое милосердие.       — Ты хотел спросить, чувствую ли я что-то к ней? К Виттории Апокриф? К Веспере? — Голос его стал острым, как лезвие Каншоу.       — Я чувствую, что её смерть была бессмысленной тратой в этой бесконечной, грязной бойне. Что она отдала себя за призрачный шанс для мальчишки, который, скорее всего, всё равно сломается под тяжестью этой войны или своих собственных иллюзий. Что её улыбка в конце была… — он запнулся, не в силах подобрать слова, которые передали бы всю абсурдность и невыносимую красоту этого последнего жеста,       — …нелепой. Безумной. Бессмысленным светом в кромешной тьме. Вот что я чувствую.       Лансер долго смотрел на него. Не сводя глаз, читая каждую микротрещину в каменной маске. Потом медленно, с неподдельной горечью и пониманием, покачал головой.       — Врёшь, Лучник. Врёшь самому себе. Я видел, как ты смотрел на неё, когда она рассыпалась в пыль. Как на того, кто… украл твой собственный шанс на покой. На искупление. На подобный выход. — Он сделал шаг ближе, запах дыма, крови и озона ещё витал вокруг него, смешиваясь с холодом утра.       — Она была сильнее тебя. Сильнее своей судьбы. До самого конца. И умерла, как герой. По своему выбору. С улыбкой на устах. Не как загнанный зверь, не как изношенное орудие убийства, как ты. Или как я. Это… — он поискал слово, достойное её поступка,       — …достойно. Даже если кажется бессмысленным в глазах этого проклятого, циничного мира. — Он хлопнул Арчера по плечу с такой неожиданной силой, что тот, несмотря на свою мощь, чуть не пошатнулся.       — Думай об этом. Может, перед последним прыжком в пасть гиене пригодится. Не твой вечный цинизм, а… её упрямство. Её свет во тьме. Её способность улыбаться проклятию.       Он развернулся и пошёл обратно к дому, не оглядываясь, оставив Арчера одного в холодном, безмолвном дворе. Каменная маска на лице лучника дала глубокую трещину, обнажив пропасть немой агонии, жгучей зависти к той, кто посмела улыбнуться смерти, простить своего убийцу и уйти со светом в глазах, и горького, невысказанного вопроса, обращённого к её тени:       /Почему ты не спасла меня? Почему ты дала ему шанс, которого я был лишён? Или которого лишился по своей глупости?.../

***

      День тянулся мучительно медленно, как капли крови из открытой раны. Рин дежурила у постели Широ, подкрепляя заклинания исцеления, следя за его неровным сном. Странное, глубокое тепло, исходящее от слившихся Печатей, не ослабевало, а, казалось, нарастало, заполняя комнату тихим гулом энергии. Магия Витто не просто помогала заживлению – она активно перестраивала что-то внутри Широ на фундаментальном уровне. Кости срастались с неестественной, почти пугающей скоростью, синяки бледнели и рассасывались на глазах, разорванные мышечные волокна сплетались заново, крепче прежнего. Это был не просто подарок силы – это был дар жизнестойкости, биологического усиления, вплетённого в саму ткань его существа, последний акт веры Весперы в героя будущего.       Широ проснулся ближе к вечеру. Первое, что он ощутил – не физическую боль, а глухую, всепроникающую усталость души, тяжёлый камень вины и горя на сердце. Но физически… он чувствовал себя не просто целым, а усиленным. Сломанные рёбра больше не ныли, лишь напоминали о себе глухим, терпимым давлением, как память о сражении. Он поднял руку, разглядывая тыльную сторону ладони. Магическая Печать Мастера горела привычным красным узором, но внутри него, как чёрные, угловатые руны судьбы, пульсировали линии Печати Хассана Весперы. Она была тёплой. Живой. И в этой теплоте была… её воля. Её надежда. Её последние слова: «Для будущего… героя…»       Он сел на кровати. На тумбочке лежали хлыст-браслет и обрывок чёрной цепи. Он взял их. Цепь была холодной и мёртвой, зловещим напоминанием о пройденном ею аде, о проклятии, которое она носила. Хлыст же… он ощущал в нём спящую мощь, змеиную готовность к молниеносному удару, терпеливое ожидание команды. Оружие Весперы. Теперь его оружие. Он сжал рукоять, чувствуя, как его собственная магия, усиленная и изменённая её даром, откликается на призыв. Хлыст оставался гибким в его руке, но в нём чувствовалась стальная твёрдость ядра, способная разрубить камень и рассечь магию.       Он встал. Ноги держали его твёрдо, уверенно, как никогда после ранений. Он вышел в гостиную.       Все были там. Рин, бледная, с тёмными кругами под глазами, но собранная, как тетива перед выстрелом, разбирала на столе последние магические компоненты – рубины, кристаллы кварца, свитки с защитными рунами. Сейбер, безупречная даже в глубокой усталости, осматривала невидимый клинок Экскалибура, её золотые глаза были сосредоточены, но в них читалась тяжесть потери и ответственности. Лансер сидел на подоконнике, чистил под ногтем кончик Гэ Болг, его поза была расслабленной, но в голубых глазах горел привычный боевой азарт, смешанный с мрачной решимостью. Арчер стоял у противоположного окна, его спина была напряжена, взгляд устремлён в пустоту за стеклом, но теперь в его позе чувствовалось не только отстранённость, но и какое-то внутреннее смятение, отголосок разговора с Лансером.       Все обернулись на его появление.       Широ остановился в дверном проёме. Он не сказал ни слова. Но в его глазах, обычно добрых и упрямых, а сейчас глубоких, как колодцы скорби, горел новый, незнакомый им огонь. Не просто огонь справедливости или желания защитить. Это был огонь расплаты. Память о её изумрудном взгляде в последний миг, о её улыбке, полной прощения и нежности, о её стихах, шепчущих о надежде во тьме, о том влажном, ужасающем хрусте под его клинком – всё это сплавилось в его душе в единый, раскалённый докрасна слиток абсолютной, непоколебимой решимости. Остановить Гильгамеша. Уничтожить Грааль. Прервать цепь страданий и безумия. Ради неё. Ради Витто. Её жертва не будет напрасной. Её дар не будет растрачен впустую. В его позе, в сжатых кулаках, в пульсации слившихся Печатей, в твёрдом, как гранит, взгляде читалась титаническая воля. Он был исцелен телом, закалён духом её жертвой и её силой. Его душа была изранена, но теперь подпитывалась не только его собственным упрямством, но и её силой, её надеждой, её проклятием, ставшим его щитом и мечом.       — Говорите план, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали, как удар молота по наковальне в внезапно воцарившейся гробовой тишине.       — Время пришло. Остановить его. Уничтожить Грааль. Навсегда.

***

      Когда они достигли его, он уже не был просто старым, полуразрушенным зданием. Он пылал. Не огнем, а искаженным золотым сиянием, исходящим изнутри. Воздух трещал от магического напряжения, камни храма вибрировали, издавая низкий, угрожающий гул. Пространство вокруг было искривлено, как в сильной жаре, окрашивая руины в сюрреалистичные, ядовитые оттенки. Гильгамеш не просто начал ритуал. Он преображал место под себя, под свою волю.       — Он уже здесь, — прошептала Рин, ее пальцы сжимали рубины так, что костяшки побелели.       — И он не терял времени.       — По плану, — бросил Лансер, его копье уже светилось алым багрянцем.       — Пес Кулана, на охоту! — Он метнулся вперед, не дожидаясь ответа, растворяясь в тенях разрушенных ворот.       Арчер лишь кивнул, его фигура расплылась, исчезла, словно его и не было. Через мгновение из-за колонны храма раздался оглушительный взрыв – сгусток магической энергии, вырвавшийся из проекции лучника. За ним последовал яростный рев и алый след Гэ Болг, вонзившегося в одну из опорных арок.       — ТЫ! ЖАЛКИЙ ШУТ! ЯРМАРОЧНАЯ ИГРУШКА! — громоподобный голос Гильгамеша прогремел изнутри храма, наполненный нечеловеческой яростью и презрением. Воздух взорвался золотым сиянием. Врата Вавилона развернулись с ревом, извергая первый ливень смертоносных фантазмов – кристаллические копья, пламенные топоры, визжащие клинки, устремленные туда, где только что был Лансер и где теперь возникали хрупкие, многослойные барьеры Арчера. Началось.       — Сейчас! — скомандовала Рин Широ. Они рванули через боковой пролом, заваленный обломками. Внутри было еще хуже. Золотой свет лился со сводов, обжигая глаза. В центре главного зала, на импровизированном алтаре из искореженных скамей и обломков статуй, стоял Гильгамеш. Он был облачен не в джинсы и куртку, а в сияющие золотые доспехи архаичного вида, его плащ развевался, как знамя. Перед ним висел, пульсируя кроваво-золотым светом, зародыш Грааля – сгусток невероятной, искаженной энергии, впитывающей лей-линии Фуюки. Его руки были подняты, пальцы выписывали в воздухе сложные, кощунственные руны, усиливающие ритуал. Арчер и Лансер метались по периметру зала, как осы, атакуемые разъяренным великаном. Барьеры лучника трескались и рассыпались под ударами фантазмов, но возникали снова, защищая его и Лансера, который отвечал яростными выпадами Гэ Болг, целясь не в Гильгамеша, а в летящее оружие, в опоры храма, создавая хаос. Гильгамеш ревел, его внимание было приковано к ним, к наглым мухам, осмелившимся нарушить его величественный акт.       — Теперь, Широ! — крикнула Рин, и ее рубины взлетели в воздух, взрываясь вокруг Гильгамеша ослепительными вспышками света и ледяными осколками, не причиняя вреда, но ослепляя, раздражая.       Широ шагнул вперед. Он почувствовал, как Печать Весперы на его руке вспыхнула жаром, как будто сжигая его кожу изнутри. Ее магия, темная и цепкая, слилась с его собственной, упрощенной и прямой. Он поднял руку с хлыстом. Серебряный «браслет» мгновенно ожил, распрямившись с шипящим звуком рассекаемого воздуха в длинный, гибкий бич, увенчанный изумрудной змеиной головкой. Он не думал. Действовал по инстинкту, по зову того, что жило теперь внутри него. Хлыст взметнулся, не с оглушительным ударом, а с пронзительным, леденящим свистом. Он не целился в тело Гильгамеша. Он бил рядом. По сияющему золотому наплечнику. По развевающемуся плащу. По воздуху в сантиметре от его щеки со шрамом.       Серебряная молния метнулась, оставляя за собой тонкий, дымящийся след искаженного пространства. Не царапина, не рана – оскорбление. Плевок в лицо Короля.       Гильгамеш вздрогнул так, как будто его ударили током. Его ритуальный жест прервался. Он медленно, очень медленно повернул голову. Его рубиновые глаза, полные абсолютной, божественной мощи секунду назад, теперь горели чистой, первобытной, бешеной яростью. Он увидел Широ. Увидел серебряный хлыст в его руке. Увидел пульсирующую на его руке Печать – Печать тени, которая посмела его оскорбить. Печать вора, укравшего оружие и силу.       — ТЫ… — его голос был тише грома, но в тысячу раз страшнее. Ледяной, как космическая пустота.       — ЖАЛКИЙ ЧЕРВЬ… НОСЯЩИЙ ОБНОСКИ ТЕНИ… ТЫ ОСКВЕРНЯЕШЬ ВОЗДУХ СВОИМ ДЫХАНИЕМ!       Весь его гнев, все его внимание, ранее рассеянное между Лансером и Арчером, сфокусировалось на Широ. Как лазер. Врата Вавилона дрогнули, их сияние стало еще яростнее, но поток оружия на мгновение ослаб, сместив фокус. Золотой свет сгустился перед Гильгамешем, формируя не щит, а… орудие кары. Огромный, усыпанный рунами молот, сияющий невыносимым светом, нацелился на Широ.       — УМРИ В МУКАХ, ПОДДЕЛКА! — Гильгамеш взмахнул рукой. Молот рванул вперед, несясь не с физической скоростью, а искажая пространство, почти мгновенно оказываясь над головой Широ. Смерть падала с небес, воплощенная в золоте.       Рин вскрикнула, выбросив вперед все свои рубины, создавая многослойный алмазный барьер. Барьер треснул, как стекло, при первом же касании молота. Широ почувствовал невероятное давление, сминающее его в лепешку. Но внутри него взорвалась ярость. Ярость Витто. Ярость Весперы. Его Печать вспыхнула ослепительно черно-красным светом. Он не стал уворачиваться. Он бросился вперед, навстречу молоту, свистнув хлыстом не в него, а в пространство перед собой. Серебряная змея ударила, и пространство перед Широ согнулось, сжалось, создав импровизированную вогнутую призму из теней и его собственной, усиленной магии. Молот ударил в эту призму. Звон был оглушительным, как колокол Судного дня. Призма треснула, рассыпалась черными осколками, но направление удара молота дрогнуло, он прошел в сантиметрах от Широ, врезавшись в пол с грохотом, от которого задрожали уцелевшие стены храма. Широ отбросило волной, он кувыркнулся, чувствуя, как кровь хлынула горлом от перегрузки, но Печать горела, заливая его тело странной силой, сшивая кости, гася боль. Он поднялся на одно колено, хлыст снова зашипел в его руке. Он плюнул кровью на золотые плиты храма.       — ЭТО… ВСЕГО ЛИШЬ… ОБНОСКА?.. — прохрипел он, глядя в безумные от ярости глаза Гильгамеша. Вызов. Живой, кровавый, дерзкий вызов.       Гильгамеш зарычал. Звук был нечеловеческим. Он забыл про Грааль. Забыл про Лансера и Арчера. Он хотел только одного – растоптать этого ничтожного червя, носящего след ее прикосновения, медленно и мучительно. Золотой молот исчез. Из Врат выплыли десятки тонких, ядовито-зеленых стилетов, нацеленных на Широ, чтобы пронзить его, не убивая сразу, чтобы причинять боль.       В этот момент Сейбер шагнула на открытое пространство. Она стояла, отбросив плащ-невидимку, ее доспехи заливал золотой же свет Гильгамеша, но ее собственный свет был иным – чистым, священным, неумолимым. Экскалибур был поднят высоко. Меч начал петь. Низкий, чистый, вселенский гул, наполняющий храм, заглушая грохот битвы. От него исходило сияние, нарастающее как восходящее солнце, вытесняющее тьму. Сила Королевского Фантазма собиралась, концентрировалась в лезвии, готовясь к освобождению.       — НЕ УСПЕЕШЬ, КУКОЛКА! — завопил Гильгамеш, отрывая взгляд от Широ. Его рука взметнулась, Врата повернулись к Сейбер. Золотой свет сгустился в нечто монструозное – копье, излучающее черную пустоту.       — Арчер! Лансер! — крикнула Рин, отчаянно создавая новый барьер перед Сейбер, понимая, что он не выдержит. Арчер материализовался как раз между Сейбер и нацеливающимся копьем пустоты. Но он не стал создавать барьер. Он скрестил руки перед собой, его серые глаза вспыхнули багровым светом. Воздух вокруг него завихрился, завыл.       — Слит я из тысяч клинков: Сталь моё тело, а в венах – огонь. Не перечесть всех мечей, что я создавал. Чужд поражениям так же, как чужд и победам. Я появления ждал через боль, воплощая оружья. Не о чём мне сожалеть – это единственный путь. Вечно меня окружал... — его голос прозвучал эхом, не только его, но и тысячи других голосов, скрежещущих о стали.       — Клинков бесконечный край...       Пространство вокруг Гильгамеша взорвалось. Не светом, не тьмой, а бесконечностью серых оттенков стали. Руины храма исчезли. Вместо них – выжженная пустошь под кроваво-красным небом, усеянная бесчисленными мечами, воткнутыми в землю, парящими в воздухе, ломающимися и вновь формирующимися из гигантских, скрежещущих шестерен, плывущих в мареве. Гильгамеш оказался в центре этого адского механизма отчуждения. Его золотые доспехи потускнели на мгновение, его рука с копьем дрогнула. Он огляделся с выражением глубочайшего, брезгливого недоумения. Это был не его мир. Это была ловушка для его восприятия.       — ТЕПЕРЬ, ПЁС! — гаркнул Арчер, его голос был искажен усилием, кровь текла из носа. Удерживать Вуаль вокруг Гильгамеша было все равно, что пытаться удержать руками ураган.       Лансер, воспользовавшись замешательством Короля, уже стоял в боевой стойке. Его Гэ Болг пылало алым светом, древко вибрировало, как живое. Он не целился в Гильгамеша. Он целился в точку пространства перед ним, туда, где реальность Вуали Арчера пульсировала и рвалась.       — Гаэ Болг! — рев Кухулина слился с воем проклятого копья. Алая молния рванула вперед, не нарушая Вуаль, а вплетаясь в ее искаженную ткань, в точку максимального напряжения. Искажение судьбы, заложенное в копье Лансера, встретилось с пространственным хаосом Вуали Арчера.       Раздался звук, не поддающийся описанию. Как будто рвалась сама ткань мироздания. Как будто стонали разбитые миры. В золотом щите Гильгамеша, в том самом месте, куда было направлено Гэ Болг и где бушевала Вуаль, возникла трещина. Маленькая, сияющая черной пустотой трещина. Мгновенная брешь в его абсолютной защите.       — СЕЙБЕР! — закричали Рин и Широ одновременно.       Королева Рыцарей уже была готова. Экскалибур в ее руках сиял, как сжатое солнце. Гул меча достиг апогея, превратившись в чистую, режущую душу ноту. Она не произнесла имени Фантазма. В этом не было нужды. Весь ее дух, вся ее воля, вся священная мощь Победителя Драконов была вложена в этот удар. Она шагнула вперед и выпустила свет.       Золотая река. Нет, золотой шторм. Слепящая, всепоглощающая лавина священной энергии, несущая очищение не через уничтожение, а через абсолютное, неумолимое стирание зла. Она устремилась вперед, точно в ту самую черную трещину в щите Гильгамеша. В брешь, созданную болью Весперы, мастерством Арчера, яростью Лансера и стратегией Рин.       Гильгамеш успел повернуть голову. Его рубиновые глаза, впервые за всю нескончаемую жизнь, отразили не презрение, а… шок. Чистый, нефильтрованный шок. Он поднял руку, пытаясь закрыться, сомкнуть Врата, но было поздно. Священный свет Экскалибура ворвался в брешь. Золотой щит, символ его непобедимости, взорвался изнутри, как стекло под ударом камня. Золотые доспехи рассыпались в прах под священным натиском. Свет ударил в него.       Не было взрыва. Было растворение. Гильгамеш, Король Героев, Владыка Урука, не закричал. Он просто… начал исчезать. Его тело, его сияние, его спесь – все рассыпалось на мириады золотистых искр под неумолимым напором священного света. Он смотрел на Сейбер, на Широ, на всех, и в его взгляде в последний миг не было даже ярости. Только бесконечное, леденящее душу непонимание. Как? Почему? Муравьи… Его губы шевельнулись, но звука не последовало. Потом его не стало. Только облако золотой пыли, медленно оседающее на руины храма.       Свет Экскалибура не остановился. Он ударил в пульсирующий зародыш Грааля – кроваво-золотой сгусток извращенной энергии. Раздался звук, похожий на крик миллиона душ. Грааль не взорвался. Он схлопнулся, как черная дыра, поглощая сам себя, искажая пространство вокруг в кошмарный вихрь, а затем… погас. Оставив после себя лишь зловещую тишину и чувство глубокой, фундаментальной пустоты, как будто у мира вырвали кусок плоти. Ритуал был прерван. Грааль уничтожен в зародыше. Очищение не состоялось.       Тишина, наступившая после грохота света, была оглушительной. Пыль золотая и каменная медленно оседала. Широ стоял на коленях, опираясь на хлыст, кровь сочилась из разбитых губ, из ушей. Рин опустилась рядом, ее руки тряслись, магия была на исходе. Сейбер стояла, опустив Экскалибур, ее доспехи были покрыты копотью и трещинами, дыхание сбивчиво. Лансер прислонился к уцелевшей колонне, вытирая кровь с лица, Гэ Болг дымилось в его руке. Арчер стоял поодаль, его белый плащ был в пыли, лицо – мертвенно-бледным от усилия по поддержанию Вуали. Он смотрел на то место, где исчез Гильгамеш, и в его глазах не было торжества. Только глубокая, нечеловеческая усталость и… пустота.       Победа. Но она не принесла облегчения. Только опустошение. И осознание цены.       Потом воздух вокруг Сейбер и Арчера начал мерцать. Доспехи Королевы Рыцарей стали прозрачными, как и фигура лучника в белом плаще. Их время истекло. Связь с миром, поддерживаемая Граалем и их Мастерами, прервалась с уничтожением артефакта.       — Мастер… — Сейбер повернулась к Широ. Ее золотые глаза были спокойны, исполнены глубокого уважения и… легкой печали.       — Вы сдержали слово. Вы остановили зло. Вы… стали достойным носителем Экскалибура. Не только меча, но и его духа. — Она посмотрела на слившуюся Печать на его руке, на хлыст.       — Она… была права. Вы – герой будущего. Не позволяйте тьме поглотить ваш свет. — Ее фигура начала распадаться на золотые частицы, медленно, как угасающий закат.       — Прощайте, Широ Эмия.       Широ попытался встать, протянуть руку, но сил не хватило. Он мог только смотреть, как его Слуга, его защитница, его соратница, исчезает.       — Прощай… Сейбер… — прошептал он, и слезы, наконец, потекли по его грязным щекам. Слезы потери. По всем потерям.       Арчер посмотрел на Рин. Его серые глаза были невыразимо усталыми.       — Ну что ж, девочка… — его голос был хриплым.       — Кажется, это конец нашего контракта. Выиграли. С блеском. — Он усмехнулся, но в улыбке не было ни цинизма, ни злости. Только та же бесконечная усталость. Его взгляд скользнул к Широ, к Печати Весперы.       — Мальчишка… — Он сделал паузу, как будто подбирая слова.       — …не повторяй моих ошибок. Ее жертва… ее дар… не растрать их впустую. Найди свой путь. Не мой. — Он отвернулся. Его фигура тоже начала терять четкость, расплываясь в серебристо-серую дымку.       — Прощайте, Тосака. Эмия. — И он исчез, не оставив даже облачка пыли. Только ощущение тяжелой, вековой ноши, наконец, сброшенной.       Рин стояла, сжав кулаки, смотря на пустое место, где только что был ее слуга, ее оппонент, ее… что-то большее, о чем она никогда не говорила вслух. Одна слеза скатилась по ее щеке, оставив чистую полосу на запыленной коже.       Тишина. Глубокая, пронзительная. Пахло гарью, озоном, золотой пылью и кровью. И пустотой.       — Ну… — хрипло нарушил молчание Лансер, отталкиваясь от колонны. Он подошел к месту, где исчез Гильгамеш, ткнул носком сапога в золотистый пепел.       — Позолоченный ублюдок… таки сдох. — Но в его голосе не было злорадства. Только констатация. Он обернулся к Широ и Рин.       — А вы, птенцы… что теперь?       Рин вытерла щеку, выпрямилась.       — Фуюки… нужен покой. Наблюдатель... Гасить очаги остаточной магии. — Она посмотрела на Широ.       — Илия… о ней нужно позаботиться.       Широ медленно поднялся. Боль была, но Печать Весперы глушила ее, давая странную, неестественную ясность. Он поднял хлыст-браслет, посмотрел на него. Змеиная головка из изумруда смотрела на него безжизненно. Он сжал обрывок цепи другой рукой.       — Лансер… — его голос был тихим, но твердым.       — Останься. Пожалуйста. Присмотри за городом. За… покоем. За Илией. Мы… мы не справимся одни. Не сейчас.       Лансер замер. Его голубые глаза широко раскрылись от искреннего изумления. Он ожидал всего, но не этого. Предложение остаться. Не как слуге, не как воину по контракту. Как… хранителю. Как свободному псу, нашедшему новую конуру. Он фыркнул, потом рассмеялся, коротко и резко.       — Ха! Веспера бы поржала. Лансер – сторож спящего городишка. — Он покачал головой, но в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… удовлетворение?       — Ладно, черт побери. Пока не надоест. Пока не найдете кого понадежнее. Или пока не начнете доставать своими дурацкими фокусами с цепями и хлыстами. — Он повернулся и пошел к выходу, его походка обрела прежнюю, чуть развязную легкость.       — А вам, птенцы, – домой. Выглядите как смерть, нагретая на пожарище.       Они шли обратно молча. Рассвет нового дня – дня после Гильгамеша, после Грааля – только начинал окрашивать небо в грязно-розовые и серые тона. Фуюки лежал в руинах, но тишина, наступившая после урагана войны, была уже не гнетущей, а… хрупкой. Как передышка.       Широ нес в руках хлыст и цепь. Но самое тяжелое он нес внутри. Печать Весперы пульсировала теплом-холодом, напоминая о Витто. О ее стихах. О ее улыбке в последний миг.       «Подхваченной Ветром эхом отзовётся смех ночной... Смех ночной... Ночной темноты...»       Тьма еще была вокруг. Но в ней теперь горел ее дар. Ее серебряное проклятие, ставшее его щитом. Его путеводной звездой во мраке. И он знал, что окно в его душе распахнуто настежь. Навстречу ветру. Навстречу будущему. Навстречу рассвету, который, как шептала ему Печать, все же настанет.