Шепот серебряных проклятий

      Воздух в руинах замка Айнсбернов дрожал от золотого сияния Гильгамеша. Его презрительные слова повисли над группой, как приговор:       — Вы заплатите страданием, достойным вашей ничтожности, — Врата Вавилона загудели, готовые извергнуть новый смертоносный ливень. И в этот миг, как нож, разрезающий напряжение, прозвучал голос Кухулина:       — Забудь про свой сосуд, золотая игрушка! Малышка далеко! Спрятана так, что даже твои сокровища не найдут! — Лансер стоял, опираясь на Гэ Болг, кровь текла по скуле, но в глазах горела дерзкая усмешка.       Гильгамеш медленно повернул голову. Его рубиновые глаза сузились.       — О? Наглый Пёс... — Он мягко улыбнулся.       — Илия была удобна. Но не уникальна. Мир полон сосудов, годных для Очищения. Меня позабавило лишь то, как вы, копошащиеся в грязи, вообразили, что можете остановить неизбежное. Его рука снова поднялась. Врата Вавилона засверкали ярче.       И тут по его щеке, оставляя тонкую, дымящуюся полосу, прошелестел серебряный хлыст. Гильгамеш вздрогнул — не от боли, а от невероятной дерзости. На обломках у восточной стены, сливаясь с тенями руин, стояла Веспера. Ее маска и цепи превратились в мерцающий серебром хлыст, кончик которого вибрировал, рассекая пространство.       — Твоя спесь слепит тебя, Король, — ее голос был шелестом сотни сухих листьев.       — Ты видишь только то, что хочешь видеть.       Ярость Гильгамеша была слепой и мгновенной. Врата Вавилона с ревом развернулись, нацелившись *только* на нее. Золотой свет сконцентрировался в десятке клинков, жаждущих растерзать дерзкую тень. Он забыл обо всех — о Широ, о Лансере, о ненавистном двойнике-Арчере.       — Исчезни! — прогремел он.       В этот миг Арчер выпустил стрелу. Не в Гильгамеша — в пространство *перед* Весперой. Взрыв ослепительного света отвлек Короля на долю секунды. Этого хватило.       И ад сорвался с цепи.       Сейбер рванула вперед первой, как выпущенная тетива. Священный свет Экскалибура вспыхнул яростным ответом на богохульную мощь, меч еще не обнаженный до конца, уже резал воздух с чистым, высоким звоном.       — ТЫ! – ее крик был не просто гневом, это был вопль узнавания, пронзающий годы – тот самый Арчер из прошлой войны, чьи притязания на нее как на сокровище рассыпались в прах перед этим абсолютным, уничтожающим презрением. Ее клинок встретил первый вырвавшийся из Врат золотой ливень – кристаллизованный луч солнца, принявший форму меча. Удар! Оглушительный звон, ослепительные искры, осветившие пыль веков. Сейбер откатилась, почувствовав, как чудовищная тяжесть удара эхом отдается в костях даже через священный металл Экскалибура. Он не просто силен. Он – олицетворение стихии, которой плевать на рыцарский кодекс.       Рядом Лансер взревел, не страхом, а дикой яростью охотника, загнанного в угол:       — ХА! Заскучал без достойного соперника, Златой? Игрушки кончились?!— Гэ Болг в его руках стал не копьем, а алой молнией. Он не блокировал – он парировал с бешеной скоростью, отбивая летящие снаряды в стены, в пол, создавая хаос, превращая пространство вокруг себя в минное поле из отраженной смерти. Каждый контакт с легендарным оружием из Врат отдавался огненной болью в руках, но его ухмылка только оскаливалась шире.       — Сюда, блестяшка! Или боишься, что Пес отгрызет твою златую корону?! – его провокации резали воздух острее жала Гэ Болг.       Выше, на гребне рухнувшей колонны, материализовался Арчер. Безмолвный, как сама смерть. Его Каншоу и Бакуя уже вращались в руках, не для ближнего боя, а как фокусы для сложного ритуала. Его барьеры возникали не перед ним, а там, где нужнее всего: хрупкий, многослойный щит прикрыл Рин на критический миг; дефлектор из перекрещенных энергетических клинков отвел копье, летящее в спину не видящему опасности Лансеру; град стрел из сгущенного света бил не в Гильгамеша, а в самые уязвимые точки структуры Врат Вавилона, пытаясь нарушить их стабильность, вызывая искрение пространства и едва заметное мерцание. Его взгляд, холодный и расчетливый, сканировал поле боя, ища слабину, момент, но всегда, неизбежно, возвращался к неуловимой фигуре в черном.       Рин, стиснув зубы, превратила страх в ледяную ярость. Ее пальцы мелькали, выхватывая рубины-аккумуляторы.       — Ignis! Glacies! Fulgur! – выкрикивала она, и пространство перед группой взрывалось пламенем, сковывалось ледяными глыбами, рвалось молниями. Она не пыталась пробить неуязвимость Короля – она хаотизировала реальность вокруг Врат, превращая зону обстрела в кипящий котел стихий, мешая прицельному залпу, сбивая с траектории.       Широ метался по краю этого ада, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в перегруженных магических контурах. Его проекции мечей — Каншоу и Бакуя, грубоватые копии, но наполненные его отчаянной волей, вспыхивали в руках с хрустящим звуком ломающегося пространства. Он прикрывал спину Сейбер, отражал осколки камня для Рин, пытался создать хоть какую-то преграду перед летящим хаосом. Каждый блок – удар кувалды по его внутренностям. Браслет на запястье – серебро и изумруды – пылал ледяным огнем, стабилизируя бешеный поток маны, даруя ему те микросекунды реакции и крупицы выносливости, которых отчаянно не хватало.       /Держаться! Просто держаться!/       И сквозь весь этот хаос, как призрак возмездия, скользила Веспера. Она не сражалась в лоб. Она была тенью, гневным серебряным шрамом. Растворялась в мраке падающих колонн, появлялась на миг за спиной Гильгамеша оставляя все новые и новые шрамы королю. Ее Фантазм был оружием диверсии и порчи. Свист хлыста разрезал воздух, оставляя на летящем из Врат оружии неглубокие, но незаживающие серебряные шрамы, нарушавшие их магическую целостность, заставляя одни снаряды взрываться раньше времени, другие – сворачивать с пути. Он оставлял такие же шрамы на камнях, на полу, на самом пространстве возле Врат – тонкие, светящиеся щели, которые медленно, но верно подтачивали стабильность порталов. Каждый удар заставлял Гильгамеша едва заметно морщиться – не от угрозы, а от глубочайшего, брезгливого раздражения, как от пачкающей картину грязи.       Ад достиг апогея. Чудовищный золотой топор, вырвавшийся из Врат, словно гильотина богов, срезал гигантскую опорную балку. Та рухнула со скрежетом, обрушивая часть потолка. Широ, только что отразивший веер отравленных кинжалов, не успел среагировать. Удар! Оглушающий хруст ребер, белая вспышка боли, сметающая сознание. Его отбросило, как щепку, к подножию полуразрушенной стены. Мир поплыл, почернел по краям. Он попытался вдохнуть – острый нож в груди. Попытался подняться – правая рука безжизненно повисла. Проекции рассыпались в энергетическую пыль. Сквозь туман в глазах он увидел Его. Гильгамеш, заметив поверженного врага, повернул голову. На его лице – не злоба, а скучающее удовлетворение, как у человека, наступающего на докучливого насекомого. Из ближайших Врат бесшумно выскользнуло нечто иное: двойная секира из обсидиана, окаймленная малиновым пламенем проклятия. Она не светилась – она поглощала свет вокруг, создавая вокруг себя ореол пустоты. Нацелилась. Медленно. Неумолимо. Прямо в его сердце.       — Сгинь, подобие героя, — голос Гильгамеша был спокоен, леденяще точен, как приговор истины.       Секира рванула вниз. Широ зажмурился, ожидая не боли, а небытия.       Но вместо удара пришел шелест. Знакомый, леденящий душу шелест сухих листьев по могильной плите. И звон. Звон цепей, но не боевой, а... прощальный. И сдавленный, хриплый выдох, больше похожий на стон усталости, чем на крик.       Он открыл глаза.       Она стояла между ним и малиново-черной смертью. Веспера. Ее черный плащ взметнулся не как ткань, а как живая тьма, сгущаясь перед ней в пульсирующий щит абсолютной черноты – последний бастион Проклятия Хассанов, самая суть ее нынешнего бытия. Щит вспыхнул, встретив лезвие секиры.       На миг воцарилась тишина, полная невыносимого напряжения. Потом – оглушительный, разрывающий уши СКРЕЖЕТ, будто ломали саму ось реальности. Щит треснул. Не просто треснул – он взорвался изнутри мириадами черных, острых осколков, которые тут же испарились в клубах едкого, темного дыма. Секира, потеряв часть энергии, но не остановившись, вошла ей в правый бок, чуть выше бедра. Не с ревом, а с влажным, чавкающим звуком, словно резали плотную, мокрую глину.       — Витто! — Крик Широ сорвался с кровавым хрипом, рожденным не его болью, а невыносимой мукой за нее, за эту немыслимую жертву.       Веспера не вскрикнула. Лишь качнулась,, как подкошенный мак. Ее рука в перчатке с шипами инстинктивно схватилась за страшную рану. Из-под пальцев, сквозь разорванную ткань плаща, хлынула не алая кровь, а густая, черная, как жидкий обсидиан, субстанция, смешанная с серебристыми искрами – искрами ее угасающей маны и самой сущности. Секира исчезла, выполнив работу.       Где-то сзади, над руинами, гремел смех Гильгамеша, звенящий, бесчеловечный и полный презрения:       — Жалкие черви! Грызите друг друга в агонии!       Но Широ не слышал. Он видел только ее. Видел, как ее золотые глаза, лишенные былой зелени, нашли его. В них не было упрека. Не было страха. Только... странное, бездонное понимание. И усталость. Такая усталость.       Ярость. Дикая, слепая, отчаянная ярость поднялась из самых глубин Широ. К Гильгамешу. К этой войне. К себе самому, беспомощному и сломанному. Она смешалась с адреналином и безумным желанием защитить ее теперь, любой ценой, хотя он видел — она уже умирала. Инстинкт выживания и эта бешеная волна гнева слились воедино. Его тело двинулось прежде, чем мысль успела оформиться. Мана, клокочущая в разорванных контурах, рванулась наружу с силой взрыва. Проекция. Каншоу! Бакуя! Знакомые образы легендарных клинков вспыхнули в его сознании. Но сейчас они были не грубыми копиями, а воплощением его ярости и отчаяния. Тяжелые, обжигающе реальные, они материализовались в его сжатых кулаках с глухим, зловещим звоном. Браслет на его запястье — подарок Виттории — дрогнул, изумруды вспыхнули ледяным светом. Он не усилил проекцию. Он направил ярость, сделал ее острее, смертоноснее.       Широ рванулся вперед, отталкиваясь от кровавых камней. Боль в груди кричала, но он ее не слышал. Его цель была там — золотая фигура на руинах, источник всего зла. Он видел только Гильгамеша. Только врага. Он не видел ее.       Веспера, теряя силы, повернулась к нему. Ее золотые глаза, уже тускнеющие, встретили его безумный, полный ненависти взгляд. В них не было упрека. Не было страха. Только... бесконечная усталость и то самое странное понимание, будто она ожидала этого. Предвидела. Часть цены.       Он был слишком близко. Слишком быстр в своем слепом порыве. Его траектория рвалась сквозь нее, к Гильгамешу. Клинки, воплощение его ярости, уже были занесены для удара.       Она не стала уворачиваться. Не подняла руку в защиту. Она лишь слегка развернула корпус, подставляя себя под неотвратимый вектор его атаки. Как будто завершая жертвенный ритуал, начатый под топором Короля.       Хруст.       Звук был ужасающе тихим на фоне всеобщего хаоса, но Широ услышал его с леденящей ясностью. Каншоу вонзилась ей в живот, чуть ниже ужасной раны от малинового топора. Острота проекции, направленная браслетом и его собственной отчаянной силой, прошла сквозь ослабленную плоть и проклятую магию, как сквозь масло. Он почувствовал сопротивление, а затем — хрупкость. Хрупкость ее тела под лезвием его гнева.       Бакуя скользнула по ее левой руке. Не глубоко, но достаточно, чтобы перебить одну из тонких серебряных цепей, оплетавших ее предплечье. Цепь лопнула с тихим звоном, похожим на плач. Обломки звеньев брызнули, смешиваясь с черной субстанцией, сочащейся из ран.       Веспера дернулась. Ее тело агонизировало от двойного удара — от Гильгамеша и теперь от него. От того, кого она только что спасла. Золотой свет в ее глазах погас окончательно, сменившись на мгновение чистой, изумрудной болью — болью Виттории Апокриф. Безмолвный вопль замер на ее губах. Ее ноги подкосились.       Широ застыл. Время остановилось. Ярость мгновенно схлынула, оставив после себя ледяную, всепоглощающую пустоту и осознание. Он сделал это. Его клинки. Его руки. Его слепая ярость. Он вонзил их в нее. В Витто. В ту, что только что закрыла его собой. В ту, чей браслет все еще пульсировал на его запястье, пытаясь... что? Направить его ярость мимо? Смягчить удар? Он не знал. Он знал только хруст под лезвием Каншоу. Тепло ее черно-серебряной "крови" на его руках. И ее глаза — изумрудные, полные немой боли и... прощения? — в тот миг, когда Бакуя перебила цепь.       Гильгамеш хохотал где-то сзади, его смех гремел громом, но для Широ он звучал как отдаленное эхо из другого мира. Весь его мир сузился до ее лица, искаженного немой мукой. Он отшатнулся, выпустив клинки. Проекции рассыпались в прах, не успев упасть. Его собственный крик, полный немыслимого ужаса и самоосуждения, застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Он рухнул на колени перед ней, не в силах смотреть, не в силах отвести взгляд. Его руки, окровавленные, дрожали. В глазах стояла кромешная тьма, гуще любой ночи в Фуюки. Он не видел, как она, превозмогая агонию, сделала шаг к нему. Не слышал шелеста ее плаща. Ощутил только ее руку — холодную, липкую от тьмы — на своем плече. Весомую. Предвечную.       — Бери... — ее голос был едва слышным шепотом, но он разобрал сквозь гул в ушах. Она сунула ему в дрожащую левую руку рукоять еще теплого серебряного хлыста. Оружие пульсировало слабой жизнью, словно последним эхом ее воли.       — ...и живи...       Потом ее золотые глаза, снова золотые, но уже мерцающие, как угасающие угли, встретились с его. И она улыбнулась. Сквозь боль, сквозь маску, сквозь приближающуюся тьму. Улыбка была почти... мирной. Как прощение. Как благодарность. Как свет в кромешной тьме. Улыбка, от которой у Широ сердце разорвалось на части.       Арчер, создававший барьер для Рин, увидел это. Точь-в-точь. Как в том видении на крыше дома Эмия. Женщина с седыми волосами. Бросающаяся между неотвратимой смертью и... ним. Щит из сгущенной тьмы. Топор... Щит трескается, рассыпается. Удар, вонзающийся в бок. Ее шаг к спасенному... И улыбка. Та самая, парадоксально мирная улыбка в самой гуще агонии. Вещее видение. Проклятое эхо судьбы, которое он отмахнулся как морок усталого сознания. Ледяная волна прокатилась по его спине. Его циничная маска – доспех, кованый веками боли, – дала трещину. На миг в его серых, всегда насмешливых глазах мелькнули шок, неверие и нечто глубже, страшнее – горькая, всепоглощающая зависть. Зависть к тому, что её жертва была не напрасной. Что она видела, кого спасает, и этот кто-то стоил спасения. Что она спасла того, кто еще не утонул в крови и цинизме, как он сам. Того, кто мог стать другим Эмией. И этот Эмия получил ее последнюю улыбку, ее прощение. Арчер резко, почти яростно отвернулся, сжимая клинки до хруста в суставах, но тень этого прозрения, тяжелая и невыносимая, осталась в его сгорбленных плечах, в резком движении головы.       Веспера вздохнула. Глубоко, с хриплым бульканьем в горле. Ее фигура задрожала, стала прозрачной у краев, как дым. Цепи на ее запястье и шее зазвенели в последний раз – печальным, прощальным перезвоном, звенящим набатом по уходящей душе.       — Прощай... — прошептала она, и ее тело не упало, а словно растворилось, поглощенное внезапно сгустившейся тенью у самого подножия стены. Она исчезла, унося с собой остатки сил, чтобы успеть на последнее, тихое прощание в лесу.       Над руинами с новой силой прогремел грохот. Главная колонна рухнула, увлекая за собой часть потолка и стену. Каменный водопад обрушился прямо на то место, где стоял Гильгамеш. Золотой щит мгновенно окутал его, но вид окончательно рушащегося «кукольного домика» явно раздражал его. Он бросил последний презрительный взгляд на выживших сквозь клубы пыли.       — Надоело. Ваша гибель не стоит усилий в этой конуре. Ждите. Я найду вас... когда сочту нужным. — Его фигура начала светиться, растворяясь в золотистом сиянии.       — И новый сосуд... уже ждет.       Он исчез. Врата Вавилона схлопнулись. Давление спало. Остались только руины, грохот оседающих камней, пыль, кровь... и тишина, оглушительная после рева битвы.       Лансер первый пришел в себя. Он окинул взглядом зал — Сейбер, опираясь на меч, тяжело дышала. Рин, бледная, держалась за стену. Арчер стоял неподвижно, глядя туда, где исчезла Веспера. Широ сидел на камнях, сжимая в левой руке серебряный хлыст, а правой — что-то еще. Его глаза были пусты.       — Тень! — рявкнул Кухулин, не обращаясь ни к кому конкретно.       — Где она?! Веспера!       Он не стал ждать ответа. Алым вихрем он рванул через груду обломков, в сторону полуразрушенного выхода, ведущего в лес. Арчер, словно очнувшись, метнул на Широ быстрый, нечитаемый взгляд — в нем была и ярость, и боль осознания — и шагнул в тень, растворившись, чтобы последовать за Лансером.

***

      Они нашли ее недалеко, на опушке густого леса, у покосившейся от времени лесной хижины.       Она сидела, прислонившись к мшистому, холодному бревну, вросшему в сырую землю. Полулежа, словно подкошенный цветок. Одна рука, в перчатке с тускнеющими серебряными шипами, прижимала страшную рану на правом боку. Из-под пальцев, сквозь разорванную ткань плаща цвета ночной бездны, сочилась не кровь, а густая, маслянистая чернота, перемешанная с мерцающими серебристыми искорками угасающей маны. Капли падали на влажный мох, шипя и оставляя крошечные угольки тлена. Вторая рука лежала на согнутом колене, пальцы слабо, но цепко сжимали обрывок одной из ее главных цепей — той самой, что некогда душила Витторию Апокриф часть ее проклятия и ставшая реальностью, но а теперь была просто холодным, зазубренным куском черного металла, лишенным магической силы, но не памяти. Маска — холодная, безликая плита — была сдвинута на лоб, открывая бледное, исхудавшее, искаженное нечеловеческой болью, но поразительно молодое лицо. Лицо девушки, а не оружия. Седые волосы, сливаясь с предрассветным туманом, падали на плечи мокрыми прядями. Золотые глаза, тусклые, как потухшие угли в пепелище, но все еще острые, как лезвия стилетов, сфокусировались на подбегающем Лансере. В них не было страха. Только глубокая, всепоглощающая усталость и... тень ожидания.       — Эх, Тень... — Кухулин замер перед ней, опустив Гэ Болг острием в землю. Звук древка, вонзившегося в мягкую почву, был глухим и окончательным. В его обычно дерзком голосе не было ни насмешки, ни бравады. Только грубая горечь солдата, видящего павшего товарища, и жгучая досада.       — Умираешь раньше меня? Не по-боевому. Не по-товарищески. Я ждал... ждал финального дуэта... с Гераклом... или с этим златым ублюдком... с кем угодно, черт возьми! Но не так. Не в этой... проклятой чаще. — Он отвернулся, резко вытирая тыльной стороной ладони что-то с резко заострившейся скулы. Не пыль. Не пот.       Веспера слабо пошевелила губами. Уголки ее рта дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. Получилось скорее гримасой боли.       — Дуэт... — ее голос был хриплым, прерывистым, как скрип несмазанных шестерен в разбитых часах,       — ...с Берсеркером... ты выиграл... Пес... Пес Кулана... — Она сделала короткий, болезненный вдох, будто в легкие влили раскаленное масло. Грудная клетка с трудом поднялась и опустилась.       — А я... отработала... своё... Илия... — Она с усилием подняла сжимающую цепь руку, слабо махнув в сторону темного леса. — ...в моём доме... Подвал... барьер... ты почувствуешь его... — Еще один вдох, короче, мучительнее. Черная жижа пузырьками выступила на ее губах.       — Там... безопасно... пока... — Последнее слово сорвалось в тихий стон.       Ее золотые, угасающие глаза медленно скользнули от Лансера к Арчеру, который молча стоял чуть поодаль, прислонившись к мшистому стволу старой березы. Он скрестил руки на груди, пытаясь вновь обрести маску циничного безразличия. Но напряжение в его плечах, в сжатой линии губ, в слишком пристальном, неотрывном взгляде на ее рану выдавало его с головой. Каждый мускул был натянут, как тетива его лука. Он видел это. Точь-в-точь. И это знание, это проклятое эхо его собственного возможного конца, вонзилось в него глубже любого клинка.       — Хех... — Кроваво-черный пузырь лопнул у нее на губах. Звук был влажным, неприятным.       — И ты... Эмия... — Ее взгляд встретился с его серыми, бездонными глазами. В них она читала непонимание, шок и ту самую древнюю боль, которую носила в себе его душа.       — Я знаю... ты не хотел... этого... стать... тем... кем стал... — Каждое слово давалось ценой невероятных усилий, вырывалось с хрипом.       Арчер вздрогнул, словно ее слабый голос был ударом хлыста. Его каменная маска треснула, обнажив на миг чистый, нефильтрованный шок. Серые глаза сузились до опасных щелок.       — Когда? — спросил он, голос низкий, ровный, но в нем вибрировала сталь.       — Когда ты поняла?       — Интуиция... — она попыталась кашлянуть, но это превратилось в судорожный спазм. Черная жидкость брызнула на зеленый мох, зашипела.       — И... твои глаза... Когда смотрел... на Широ... как в зеркало... проклятое... — Она снова попыталась рассмеяться, но звук застрял в горле, вырвавшись лишь болезненным клокотанием.       — Не вини... себя... За выбор... Своего пути... — Ее голос окончательно ослабел, стал шепотом на грани слышимости.       — Он... еще... не ты...       Арчер не ответил. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, а кожа натянулась до хруста. Он хотел бросить ей в лицо что-то колкое о глупости самоубийственной жертвы, о бессмысленности ее поступка, о том, что Широ все равно повторит его путь. Но слова застряли комом в горле. Видение на крыше... оно было о нем. О том, как он, Эмия Арчер, мог бы умереть. Но она спасла не его. Она спасла того, кто еще мог не стать им. Кто, возможно, благодаря ее жертве, избежит его участи. Это осознание было невыносимым. Оно обжигало сильнее огня Врат Вавилона. Он отвернулся, уставившись в серую мглу леса, но его плечи оставались напряженными, а спина – неестественно прямой.       Шаги. Тяжелые, спотыкающиеся, сбивчивые. Продираясь сквозь колючие кусты орешника, держась за грудь, где под разорванной курткой ныли сломанные ребра и горели перегруженные магические контуры, пробирался Широ. Его лицо было мертвенно-бледным, испачканным пылью, копотью и запекшейся кровью из разбитой губы. Но в его глазах, зеленых и широко распахнутых, горела смесь животного ужаса, немыслимой вины и последней, хрупкой надежды. Он увидел ее. Увидел черную жижу, сочащуюся из раны. Увидел бледность ее лица. Увидел тускнеющие золотые глаза. Крик – беззвучный, рвущийся из самой глубины души – застрял у него в горле. Он рухнул на колени в сырой мох рядом с ней, не чувствуя холода земли. Его руки дрожали, бессильно повиснув в воздухе, не смея коснуться.       — Витто... — его голос сорвался, превратившись в хриплый, надтреснутый шепот.       — Прости... Прости меня... Я... я не... — Слова тонули в комке слез и отчаяния. Он видел, как она подставилась. Видел топор. Видел ее падение. И чувствовал себя предателем, трусом, причиной ее конца.       Она медленно, с невероятным усилием подняла руку – ту, что не прижимала рану. Пальцы в перчатке, липкой от черной субстанции, дрожали. Она слабо коснулась его щеки. Холод ее прикосновения был пронзительным, как укол льда. Алая кровь Широ – его кровь – смешалась на его коже с ее черной. Она смотрела ему в глаза. В этих зеленых, полных недетской боли, вины и немого вопроса глазах она видела не героя, не участника войны. Она видела того мальчишку из мирных дней. Того, кто верил в спасение всех. Кто угощал ее чаем со сгоревшим печеньем. Кто слушал ее истории о цепях. Кто подарил ей браслет-щит. Того, кого она любила. Любила тогда. Любила сейчас. Любила вопреки проклятиям, войне и самой смерти.       — Не надо... — прошептала она, и в ее хриплом голосе вдруг прорвалась нежность, та самая, что была у Виттории Апокриф. Каждое слово было выстрадано, выковано в горниле агонии.       — Не надо... — Ее пальцы слабо сжали его щеку.       — Ты... сделал... Всё что мог... Я... рада... — Она сделала паузу, собрав последние крохи воздуха.       — ...что... встретила... тебя... —       Она потянула его слабой, но настойчивой рукой ближе. Он не сопротивлялся, подавшись вперед, дрожа всем телом. Его дыхание смешалось с ее прерывистым, хрипящим. Она наклонилась, ее губы, холодные и липкие от черных капель, коснулись его уха. Шёпот был тише шелеста умирающих листьев над головой, тише звона в его собственных ушах. Но он услышал. Услышал каждое слово, каждую искривленную болью ноту, каждую паузу, наполненную предсмертным хрипом:       — Зари не дождаться, А звёзды не в силах греть в ночи сердца людские. Так распахни во тьме свое окно, И на напев твой взывающей к заре Подхваченной Ветром эхом отзовётся смех ночной... Смех ночной... Ночной темноты...       Стихи, как заклинание, как последнее завещание души, познавшей и тьму, и отблески света. Заклинание надежды, брошенное в бездну.       Она откинулась назад на бревно, ее тело обмякло. Дыхание стало поверхностным, прерывистым – короткие, хватающие воздух всхлипы. Золотой свет в глазах погас окончательно, уступая место пустой, глубокой изумрудной темноте – той самой, что светилась в глазах Виттории Апокриф, когда она смеялась или грустила. На миг, самый последний миг, она снова была ей. Не Весперой. Не Хассаном. Не Проклятием. Просто Витто. Ее взгляд, теперь чистый, лишенный золотой маскировки, но полный безмерной нежности и печали, задержался на лице Широ. Она судорожно сжала его руку, вложив в его ладонь в его магические цепи... Остаток той цепи её тела, что не была проклята – символ ее прошлого, ее боли, ее борьбы. Это был свет во тьме в который была вложена ее последняя воля, вся ее вера в него.       — Для... — прошептала она, и голос ее стал едва различим,       — ...будущего... — Глаза начали терять фокус.       — ... героя... —       Потом ее взгляд окончательно потух. Пустота. Бездонная, окончательная. Тело дрогнуло в последний раз, как струна, лопнувшая под непосильной тяжестью. И начало рассыпаться. Не в пепел, не в прах. В мириады серебристых искр, смешанных с черным, тягучим пеплом и крошечными угольками угасающей маны. Словно сама ночь распадалась на частицы. Пыль осела на его окровавленные руки, на колени, на холодную рукоять хлыста, валявшегося рядом, на влажный зеленый мох у ее ног. Исчезла. Не оставив тела. Только холод, въедливый запах полыни и пепла, мелкие серебряные искорки, таявшие на рассветном воздухе... и невыносимая, всепоглощающая пустота. Где только что дышала, страдала, любила, прощалась душа.       Широ зарычал. Глухо, по-звериному, из самой глубины разорванной души. Он схватился за голову, впиваясь пальцами в волосы, корчась от немой агонии. Хлыст и цепь выпали из его ослабевших рук на землю с глухим стуком. Он сгорбился, трясясь всем телом, не в силах издать ни звука, кроме этого животного, безутешного стона. Слезы текли по его грязным щекам, смешиваясь с серебристой пылью, оставшейся от нее.       Именно в этот момент, запыхавшись, с разорванной одеждой и лицами, искаженными тревогой, сквозь кусты пробились Рин и Сейбер. Рин первой увидела сцену. Увидела Широ, сгорбленного над пустым местом у бревна, трясущегося в немом крике. Увидела Лансера, отвернувшегося к лесу, его плечи неестественно напряжены, а рука сжимает древко Гэ Болг так, что дерево трещит под напором. Увидела Арчера, который стоял все так же у дерева, но его каменное лицо наконец дрогнуло, открыв на миг невероятную, бездонную усталость и что-то еще – почти что зависть к этой чистоте жертвы. Увидела серебряную пыль на руках Широ, на мху. Увидела валяющиеся хлыст и обрывок знакомой черной цепи. И поняла.       — Витто... — имя сорвалось с ее губ тихим стоном, полным невыразимой боли. Слезы, которые она не могла выплакать за всю долгую, страшную ночь, хлынули потоком, смывая сажу и грязь с ее лица. Она не сдержалась. Не пыталась быть сильной. Упала на колени рядом с Широ, обхватила его содрогающиеся плечи, прижала его голову к своей груди. Не в силах сказать ни слова утешения. Ничего, кроме беззвучных рыданий, сотрясавших ее тело. Сейбер остановилась в шаге. Она не опустила голову. Она выпрямилась во весь рост, ее рука сжала рукоять Экскалибура с такой силой, что пальцы побелели. Рыцарский долг был исполнен. Враг отступил. Сосуд спасен. Но цена... Цена легла тяжелым свинцом на ее душу, заставив замолчать даже гордый клинок. Ее золотые глаза смотрели туда, где только что растворилась Веспера, с немым вопросом и глубокой, непривычной скорбью.       Лансер резко развернулся. Его лицо было словно высечено из камня. Только в глазах бушевала буря – гнев, горечь, уважение.       — Замок... — его голос был хриплым, как напильник по ржавчине, лишенным всякой интонации.       — ...рухнет окончательно. Берсеркер — прах. Кирей — мясо. Гильгамеш уполз. Айнсбернёнок спрятан. — Он бросил тяжелый взгляд на цепь и хлыст, лежащие на земле, как могильные дары. На Широ, который, казалось, окаменел от горя в объятиях Рин. На Арчера, который уже снова надевал маску отстраненного цинизма, но не мог скрыть тяжести веков в глазах.       — Война... не кончена. Но сегодня... — Он выдержал паузу, вглядываясь в светлеющий восток.       — ...хватит. Уходим. Пока... пока темнота ночная... еще наша. Пока она... прикрывает. —       Рассвет уже разгорался на востоке, золотя верхушки сосен, пробиваясь сквозь туман. Но здесь, у покосившейся хижины, в чаще леса, где осела серебристо-черная пыль, все еще царила ночь. Ночь, окутавшая последний след Весперы Апокриф. Последнее проклятие, ставшее спасением. Последний шепот серебра и пепла во тьме перед неизбежным рассветом. Шепот, который они унесли с собой, как незаживающую рану.