Настанет Время

Крыльник брёл сквозь лес, где деревья поднимались так высоко, что казались колоннами древнего храма. Их кроны почти не пропускали свет, и лишь редкие золотые лучи пробивались сквозь листву, озаряя влажную землю пятнами рассвета. Утренний туман плыл меж стволов, обвивая ветви, как дыхание самого леса. Он шёл медленно. Его лапы дрожали от усталости, крылья волочились по земле, будто прикованы тяжестью прошедшей ночи. Кровь больше не текла из ран, но боль осталась — тупая, тянущая, словно напоминание о том, сколько он уже пережил. До цели оставалось немного, он был уверен в этом. Последним препятствием стало ущелье — тёмный, зияющий разлом в земле, будто кто-то выдрал из неё кусок, оставив пустоту. По краям склонов росли ивовые кусты, а снизу доносилось эхо ветра, свистящего в глубине. Моста не было. Крыльник остановился у края, перевёл дух. Под ним — пустота. Перед ним — малая равнина, за ней — он знал — находится место, где его ждут. Или, по крайней мере, он на это надеялся. Он раскрыл крылья. Они дрожали. Первая попытка оторваться от земли далась тяжело. Вторая — ещё хуже. На третью он просто толкнул себя вперёд, изо всех сил оттолкнувшись лапами от земли. Полёт был коротким и мучительным. Каждое взмахивание напоминало укол боли, каждая секунда в воздухе — борьба с собственным телом. Пропасть тянула вниз, словно хотела забрать его к себе. Но каким-то чудом он долетел. Шатаясь, упал на другую сторону, больно ударившись плечом о землю. Он лежал, тяжело дыша, глядя в небо сквозь ветви. Вот бы просто остаться здесь... закрыть глаза... раствориться. Но впереди было нечто, что заставляло его подняться. Он поднял взгляд — и замер. Сквозь редкие стволы деревьев показалась вершина высокой башни. Она стояла как часовой над лесом, сдержанная, величественная. Её тонкий шпиль упирался в небо, а по бокам размещались огромные витражные циферблаты, глядящие на четыре стороны света. За стеклом мерцали и вращались шестерёнки, а вверху, среди узорчатых арок, что-то мерно тикало. Это была башня Шестерёнка — его ориентир, его текущая цель. Крыльник поднялся и, шатаясь, пошёл дальше, пересекая границу между лесом и необычной территорией, усеянной металлическим хламом: сломанные шестерни, старые болты, забытые механизмы. Ветви деревьев здесь будто уступали место технике, вплетаясь в железные конструкции. У подножья башни располагался дом, выстроенный в том же неоготическом стиле: из тёмного камня, с резными окнами и арками, будто собранный из деталей огромного механизма. Всё вокруг тихо гудело и щёлкало — работали шестерни, скрытые в стенах, приводимые в движение невидимым сердцем машины. Крыльник подошёл к двери. Его дыхание было хриплым, шаги — почти беззвучными. Он поднял лапу и постучал. Тишина. Лишь шум шестерёнок в башне, их размеренный гул. Он постучал снова. Никакого ответа. Крыльник медленно опустился у двери, не в силах больше стоять. Он прикоснулся к дереву лапой, будто надеясь, что оно ощутит его присутствие и само откроется. — Шестерёнок… — прошептал он. — Я пришёл. Но в ответ — лишь мягкий щелчок механизма где-то наверху. И снова — тишина. Будто башня задумалась над его приходом. Крыльник, недолго думая, потянулся лапой к ручки двери. Она не была заперта — тяжело, но послушно поддалась, скрипнув, как будто не давно открывалась. За ней простирался сумрак, наполненный металлическим запахом и едва слышным гулом механизмов. Он шагнул внутрь и аккуратно закрыл дверь за собой. Перед ним лежала настоящая гора хлама: ржавые шестерёнки, изогнутые проволоки, старые пружины, детали, чьё назначение было давно утеряно. Всё пространство первого этажа напоминало склад сумасшедшего изобретателя. Повсюду — беспорядок, но не запущенность. Казалось, каждый предмет всё ещё ждёт своего часа. Вдали, среди лабиринта хлама, мерцал свет. Тёплый, мягкий, он проникал из бокового прохода и звал, как огонёк в ночи. Крыльник медленно пошёл вперёд, осторожно ступая по полу, стараясь не задеть ничего лапой или хвостом. Кот молча выпустил из пасти промокшую карту и положил рядом. — Эй! Здесь кто-то есть? — окликнул он, голос эхом пронёсся под потолком. Ответом стали шаги. Тяжёлые, размеренные — они приближались. Крыльник замер, повернув голову в сторону источника звука. Шаги стали громче, и вскоре в полумраке нарисовался силуэт. Это был кот. Не слишком высокий, со странной, немного сутулой походкой. Его глаза светились насыщенным оранжевым, и за спиной что-то шевелилось. Когда он вышел из тени, стало ясно — за плечами у него были крылья. Не живые, как у Крыльника, а механические, состоящие из пластин, пружин и множества мелких, постоянно вращающихся шестерёнок. Они тихо поскрипывали и мерцали в свете ламп. Сам кот был окрашен в цвета ржавчины и старой меди: бежевый с пятнами ржаво-коричневого на щеках, ушах и лапах. Его уши венчали круглые очки инженера, а передние лапы были облачены в плотные коричневые перчатки. Кончик хвоста — единственное светлое пятно, белый, как заблудившийся снег. — О, новый гость! — весело воскликнул он, улыбаясь и дружелюбно помахав лапой. Его голос звучал ободряюще, но Крыльник не мог избавиться от лёгкого ощущения, будто уже слышал его раньше. — Добро пожаловать в мою часовую башню! — продолжил кот, раскрыв крылья, отчего по комнате пронёсся тихий металлический звон. — Зовут меня Шестерёнк. А тебя как звать? Крыльник кивнул. — Крыльник… Я слышал, здесь можно отдохнуть. — Ещё бы! — воскликнул Шестерёнк. — Здесь каждый гость — как часть большого механизма. Пойдём, покажу, где ты можешь перевести дух. Они пошли по узкому коридору, в стенах которого тикали десятки встроенных часов. Время на каждом из них отличалось, но все они работали, будто поддерживая собственный ритм жизни башни. Где-то жужжала лебёдка, выше — щёлкнули защёлки, а позади них автоматически закрылась дверь. Крыльник шёл следом, стараясь не смотреть по сторонам. Ему казалось, что сам дом наблюдает за ним — и не с враждебностью, а с любопытством. Наконец, они вошли в небольшую комнату. Она разительно отличалась от остальной части башни: светлая, уютная, с шумоподавлением, будто специально созданная для отдыха. В центре стояла аккуратная кровать с тёплым покрывалом, рядом — тумбочка, на которой стоял цветок в глиняном горшке. Окно открывало вид на зелёные верхушки деревьев и золотое небо, наполняя комнату мягким светом. — Располагайся. Я скоро вернусь, — сказал Шестерёнк и, подпрыгнув на месте, исчез в коридоре, оставив за собой лишь лёгкое постукивание металлических крыльев и аромат машинного масла. Крыльник остался один. Он медленно опустился на край кровати. Мягкая подушка и тёплое покрывало казались чем-то инородным после всех пережитых событий. Он провёл лапой по лбу — шерсть была влажной, тело саднило от усталости. Взгляд скользнул по тихой, уютной комнате. Всё здесь будто дышало покоем, но внутри что-то продолжало звенеть — еле слышно, как капля в пустом зале. Что-то в Шестерёнке было... странным. Слишком знакомым. Может, голос? Или взгляд? Или тот навязчивый скрежет, доносящийся от его механических крыльев?.. Он покачал головой. Сейчас это не важно. Он дошёл. Он жив. И наконец мог позволить себе немного покоя. Он достал свои часы. Четыре утра. Циферблат мягко светился в полумраке, стрелки размеренно тикали, как будто подшёптывали: «Ты в безопасности. Отдыхай. Всё кончилось.» Он лёг, потянулся, зарывшись в одеяло. Тело расслабилось, разум начал проваливаться в тепло сна. Ад закончился. Или только начался заново. Крыльник очнулся. Всё было не так. Вокруг — тьма. Глухой, затхлый воздух. Под лапами — бетон. Он огляделся. Он был в старом, разрушенном метро. Стены покрыты мхом, потолок провис, рельсы проржавели. Всё напоминало сумрак — город мёртвых теней. Пусто, мрачно, безысходно. Он поднялся, с трудом удерживая равновесие. — Время сыграть в игру… — прозвучал голос. Протяжный, ехидный. Голос Клиррера. Крыльник резко обернулся. Пусто. — Имя ей — Охота. Ты — добыча. Я — охотник. — Голос раздался сразу со всех сторон. — Игра началась! Из темноты появился красный свет. В нём, как будто выныривая из пепла, медленно шагал Клиррер — его глаза сверкали, в лапе поблёскивал нож. Его шаги были неторопливы, почти ленивы. Он знал, что догонит. Крыльник развернулся и бросился вперёд. Он мчался по туннелю, словно само пространство сжималось вокруг него. Стены дрожали, из потолка сыпалась пыль. Перед ним туннель будто строился на ходу — плиты падали и выстраивались, создавая путь, но стоило замешкаться — и он рухнет. Сзади доносился хруст — Клиррер шёл. Не бежал. Просто шёл. Медленно, методично. И всё равно был рядом. Крыльник оглянулся — пусто. Но стоило ему снова повернуться вперёд — прямо перед ним вспыхнул красный свет, и из клубов пепла снова вынырнул Клиррер. Он метнулся вбок, свернул в боковой туннель. Потом ещё в один. Он не знал, куда бежит. Лишь бы подальше. Казалось, он сбежал… пока за очередным поворотом снова не появился силуэт Клиррера. — Сколько можно бегать, Крыльник… — насмешливо прошептал тот, но голос эхом пронёсся по всему тоннелю, словно говорил каждый камень. Крыльник не слушал. Он знал: если остановится — конец. Впереди мелькнул синий свет. Неоновый, почти небесный. Он устремился к нему, вываливаясь в зал, где стояли коты. Несколько котов. Он знал их. Огниво, Мирфик, Сумрак, Генер, Снегир. Все стояли, как памятники, и смотрели на него с невнятным выражением на мордах. — Закрываем. Ему уже ничто не поможет. — сказал Генер, словно прямо у его уха. Слишком чётко. Слишком холодно. — Стойте! Подождите! — закричал Крыльник, ускоряя шаг. Они не ответили. Лишь повернулись и пошли прочь, один за другим. Лишь Огниво и Мирфик остались у двери. Те смотрели. Ждали. Надеялись. Но дверь всё равно начала закрываться. — Пошлите. — коротко бросил Генер, растворяясь во тьме. Огниво колебался, но тоже повернулся. Последним ушёл Мирфик, бросив Крыльнику долгий, печальный взгляд. Дверь захлопнулась перед самым носом Крыльника. — Нет… — сдавленно прошептал он. На лапы упал нож. Знакомый. Кровавый. Холодный. Он поднял глаза. В нескольких шагах стоял Клиррер. Его глаза горели жадным светом, на губах — хищная ухмылка. — Поднимай. — велел он. — Ч… что? — Поднимай нож. Крыльник попятился. Он не хотел. Всё внутри него кричало — нет! — Поднимай нож, тряпка! — взревел Клиррер. — Я… я не буду… — Твой выбор. Клиррер вытянул лапу вперёд, и вдруг из бетона начали вырываться кристаллы. Розовые, острые, быстрые, как струя воды. Они двигались прямо к Крыльнику. Он не успел даже вскрикнуть. Один за другим кристаллы пронзили его тело. Он упал. Он не мог дышать. Но он видел. Слышал. Понимал. Кровь вытекала, как вино из разбитой бутылки. Тело было мёртвым, но сознание жило. Клиррер подошёл. Склонился к нему. — Поговорим… на следующей встрече моей территории. Он воткнул нож в голову Крыльника. Крыльник резко проснулся. Сердце бешено колотилось, дыхание сбилось. Спина и голова жгли, как будто там и правда были кристаллы. Он дрожал. Он огляделся. Комната Шестерёнка. Тепло. Тумбочка. Цветок. Окно. Он достал часы. Двенадцать тридцать пять. Время продолжало идти как и всегда. Но что-то было не так. Рядом, у тумбочки, торчал нож. Тот самый. Из сна. Он был весь в засохшей крови. На рукоятке болталась записка: «Возьми меня.» Под ним — ещё один листок. Осторожно, с дрожью в лапах, Крыльник поднял его. В отражении лезвия он увидел силуэт. За своей спиной. Клиррер. Снова он. Всё та же ухмылка. Всё те же глаза. Крыльник резко обернулся — пусто. С облегчением он выдохнул. Он вновь посмотрел на листок. Аккуратный почерк. «Дорогой друг Крыльник, Это пишет Шестерёнк. Когда я заглянул — ты уже дремал, и я не стал тебя будить. Когда проснёшься — дай знать. Я, как правило, в мастерской или наверху башни. С уважением, — Шестерёнк» Крыльник опустил бумагу. Его взгляд вновь упал на нож. Он был реальный. Тот самый. Он долго смотрел на него. Сердце не могло успокоиться. В конце концов он взял нож. Осторожно. Как змеиный клык. Положил в сумку. Надо было перестраховаться. Теперь он был готов идти. Найти Шестерёнка. Крыльник взял свои вещи и покинул комнату. По записке Шестерёнка путь вёл вверх, к самым верхним уровням башни. С каждым этажом груды железа и сломанных механизмов становилось всё меньше. Башня постепенно превращалась из лоскутного технохаоса в почти упорядоченное пространство — тишина нарушалась лишь эхом работающих механизмов и едва слышным шорохом шагов. Наконец Крыльник добрался до этажа с часами. Все четыре стены были с огромными циферблатами, которые были видны на улице. Все они шли. Все тикали. Часовой ритм пронизывал пространство. Часы размером с комнату смотрели друг на друга, а между ними тянулись решётчатые мостики, лестницы, платформы, соединяющие этот огромный часовой зал в единую сеть. В центре стоял огромный колокол, медленно покачивающий в стороны. — Шестерёнк? — позвал он. Ответа не последовало, кроме громкого «тик-так». Крыльник вздохнул и начал подниматься выше по одной из лестниц. Крылья немного ныли — они всё ещё не оправились после недавних ранений, но он упрямо лез вверх. — Шестерё-ё-ёнк! — Сейчас буду! — донёсся голос сверху. — Подожди там, я уже иду! Через несколько мгновений из тени механизмов вынырнул Шестерёнк. Он летел осторожно, явно уставший. Масло стекало по крылу, мех на лапах был запачкан. Он приземлился рядом, чуть пыхтя, сложил крылья. — Уже встал? Отлично. Пошли на кухню, всё приготовлено. Там поговорим. Крыльник молча пошёл за ним. Что-то в этом движении, в его походке, в голосе — всё это навязчиво щекотало память. Он чувствовал — он уже знал Шестерёнка. Но откуда? На кухне было уютно и спокойно. Простой деревянный стол, на нём — рыба, тёплый чай, пара сухарей. Шестерёнк сел напротив, неловко потирая лапу. — Ну, рассказывай. Откуда ты? Крыльник, откусив кусочек рыбы, начал: — Я — Крыльник. Пришёл с Храма духов. Многое же там было за последнее время... Сейчас я ищу своих потерянных друзей. Один добрый кот — Сумрак — он направил меня к базе сопротивления. Сказал, что видел одного из них. — Сумрак? Я его пару раз видел. Немного странный, но не плохой. Мы не особо говорили, правда. — Шестерёнк кивнул, прихлёбывая чай. — И ты решил идти за тем, кого почти не знаешь? — У меня не было других зацепок, — честно сказал Крыльник. — Но если хоть кто-то из них жив… Он медленно достал свои золотые часы и открыл их. — Может, ты кого-то узнаешь. Шестерёнк взял часы осторожно, как будто в них что-то хрупкое, и не стал сразу смотреть на фотографию. Он перевернул их в лапах, пощупал ободок, щёлкнул крышку. Словно пальцы двигались сами. Что-то в них отзывалось внутри — движение привычное, знакомое. Пугающе родное. Он перевёл взгляд на циферблат. И резко замер. — Эти часы… — прошептал он. — Я знаю, как они устроены. Я… я будто их чинил. Он замолчал, смотря на стрелки. Они медленно двигались, и каждая секунда тикала у него в голове. — Это странно. Словно... я сам их держал, не один раз. Знаю, где шестерёнки. Где скрип. Где трещина внутри под стрелкой… Но я не помню, откуда. Он встряхнул головой и, наконец, взглянул на фотографию. — А этот… — коготь коснулся молодого Ветрика. — Он был здесь. Недавно. Остался на ночь, а потом ушёл на днях во время рассвета. Не сказал куда. Просто… ушёл. Куда-то к северу. Глаза Крыльника засияли. — Он жив… Он правда жив! — Да, но ушёл один. Тихо, как будто не хотел, чтобы его кто-то остановил. Шестерёнк задумчиво вернулся к циферблату. Пальцы сами тянулись к невидимым винтам и углублениям корпуса. — Я не знаю, почему, — выдохнул он. — Но когда я держу их, мне хочется плакать. Словно я что-то потерял. Что-то важное. Я… это дурацки, но я… чувствую себя не собой. — Может, это и есть ты, просто забытый всеми? — тихо сказал Крыльник. Шестерёнк посмотрел на него долго. Очень долго. А потом мягко вернул часы. — Возможно. И уже через мгновение, стараясь отвлечься: — Слушай, у тебя бок весь в порезах. Не нужна помощь? — Да пустяки. Это после встречи с Чёрной гвардией. — У меня есть аптечка, если передумаешь. Я видел, как коты теряли лапы от таких «пустяков». — Спасибо… я подумаю. Шестерёнк снова посмотрел на часы, теперь уже издалека. В его взгляде горела та странная тоска — будто он не просто увидел знакомую вещь, а почти услышал забытый голос, прозвучавший внутри. Но память всё ещё молчала. Пока. Шестерёнк, допив свою кружку чая, чуть притих. Поставил её на стол и посмотрел на Крыльника. — Ты сильно торопишься? Я бы мог тебе показать свою башню. Не каждый день у меня гости, тем более такие, как ты. Крыльник колебался. Сны, как призрачный пепел, всё ещё дрожали в уголках сознания. Мысли о потерянных друзьях гудели в груди, как пульс. Клиррер, упоминание Ветрика — всё звало двигаться вперёд. Но... от Шестерёнка исходило странное тепло. Как будто он — не просто кот, а кто-то забыто родной. — Нет, не тороплюсь, — сказал Крыльник наконец. — Показывай свой дом. — Замечательно! — В голосе Шестерёнка появилась лёгкость. Он одним движением соскользнул со стула и направился к железной лестнице. — Моя башня очень большая, как ты, наверно, уже заметил. Иногда самому интересно, кто её построил и зачем. Крыльник, допив чай, неспешно двинулся следом. На первом этаже, среди груды металлических труб и изогнутых рельс, находилась старая металлическая дверь. Её петли были ржавыми, но всё ещё крепкими. — Подожди, а что это за дверь? — Крыльник замер. Шестерёнк обернулся. Его хвост чуть опустился. — А... это... Там жил Клепан. Первый, кто меня нашёл. Упрямый, молчаливый... Всё чинил молча, без лишних слов. Его лапа была механической — говорят, из-за кристаллов. Он знал, как справляться с болью, просто молча продолжал работать. Он меня... приютил, наверное. В своё ворчливое молчание. — Он ушёл? — тихо спросил Крыльник. — Да. Как и все другие. Однажды просто не смогли вернутся. На нас напали и я... сбежал. После ждал... потом ждал меньше. Потом перестал. Что с ними стало я так и не знаю. Скорее всего уже не с нами... А может они живы, но просто не могут найти дорогу домой. Крыльник вошёл в комнату. Металл был везде: стены, потолок, мебель. На стенах — ряды инструмента, организованного с пугающей точностью. Огромный верстак, встроенный в пол, был усыпан деталями — как будто Клепан просто вышел на минуту. Рядом — старая лежанка, скрипящая, но крепкая, с толстым слоем тёплого войлока. В стене вращался узор из шестерней, каждая из которых будто вздыхала при движении. Посреди комнаты — люк с мутным стеклом, под которым мерцал тусклый свет. Крыльник провёл хвостом по краю верстака. Что-то в этом месте отзывалось в его памяти странным, замирающим эхом. Он задержался ещё на пару секунд и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Они двинулись выше. Первые этажи были как металлическая свалка: обломки, провода, железки, давно забытые устройства, спрессованные и раскиданные в неряшливых кучах. Над ними всё ещё гудел ветер, но чем выше они поднимались, тем чище становились комнаты. — Здесь находится огромный механизм, — сказал Шестерёнк, указывая на массивный блок с трубами и мерцающими ядрами. — По правде говоря, я не до конца понимаю, что он делает. — А если он важный и сломается? — спросил Крыльник. — Он уже ломался. Несколько раз. Я... чинил. Просто... знал, как. Лапы — сами. Голова — пустая. Знаешь, как будто память об этом где-то под кожей, а не в мозгах. Крыльник посмотрел на него пристально, но ничего не сказал. На следующем этаже комната была залита мягким электрическим светом. — Здесь жила Искра. Болтушка, но милая. Всегда бегала, везде была, перебивала всех. Но знала, как зажечь любой механизм... иногда буквально. Она была электромастером. Крыльник приоткрыл дверь. Комната сверкнула вспышками. Свет проходил по стеклянным панелям в потолке, от которых расходились импульсы. Пол из непроводящего камня, стены, опутанные медными жилами. В углу — подвесная койка, висящая под лампой, внутри которой танцевала миниатюрная молния. Стол был завален схемами, разрисованными табличками и... старым проигрывателем. В углу беззвучно покачивалась катушка Теслы, время от времени выпуская крошечную искру. Крыльник закрыл дверь. Шестерёнк стоял чуть дальше, не глядя на него. — Когда она увидела часы, — тихо сказал он, — она пыталась их починить. Очень старалась. Увы, ей не удалось. Он замолчал. Шёл дальше уже медленнее, будто слова оставили в нём небольшой скол. Следующий этаж был заполнен экранами, переключателями и щитами. — Здесь распределение энергии. Искра проводила тут дни и ночи. Иногда я её звал — она не отвечала. Говорила потом, так как разговаривала с молнией. А может и правда разговаривала, кто её знает. Шестерёнк сразу направился на следующий этаж, не дожидаясь Крыльника. Тот задержался — ещё раз оглядел комнату работы Искры. В воздухе всё ещё висел лёгкий запах раскалённого металла и озона. Затем последовал за хозяином башни. Следующий этаж встретил их полумраком. Лишь слабый свет с нижних и верхних уровней пробивался сквозь щели и разбитые стеклянные вставки. Всё здесь дышало тишиной и напряжённым ожиданием. — Здесь жил Шип, — заговорил Шестерёнк. Его голос стал сдержанным, будто приглушённым. — Холодный, молчаливый, предпочитал наблюдать, а не говорить. Он знал, как исчезнуть в тени. Мастер замков, скрытых проходов, ловушек... и защиты. Благодаря ему башня всё ещё стоит, а Чёрная гвардия так и не взяла её и теперь боится подходить к ней. Он остановился перед дверью. — У него было отличное зрение и слух. Он чувствовал, когда кто-то подходил, даже если тот не шумел. Он создавал такие проходы, что даже я до сих пор не нашёл их все. Так что будь осторожен. Крыльник осторожно приоткрыл дверь. Внутри царила почти полная тьма. Только трещины в стенах и полу пропускали бледный дневной свет, отчего вся комната казалась покрытой паутиной теней. В одном углу висел стенд с десятками ключей — от крошечных до тяжёлых кованых. В другом — странный гобелен, изображающий карту башни... или что-то большее. — Это карта башни, — подтвердил Шестерёнк. — Только Шип знал, как её читать. Мы смотрели — и не понимали. Линии, точки, символы... но у него было своё видение. Крыльник сделал шаг внутрь, но в тот же миг Шестерёнк резко его остановил, положив лапу на плечо. — Лучше не заходи, — тихо предупредил он. — Там ловушки. Он устанавливал их с расчётом, что даже мы можем случайно попасться. Хоть они не смертельные, но лучше не быть там. — А почему она такая... пустая? — спросил Крыльник, глядя на тени, гуляющие по комнате. — Он прятал всё. Например, — Шестерёнк указал на неприметную плиту у стены. — Эта плита раздвигалась и выпускала мягкую подушку и шерстяное покрывало. Всё скрыто, всё с тайным умыслом. И всё же... именно он первым сказал, что мне можно доверять. Представляешь? Крыльник отступил и тихо прикрыл дверь. Шестерёнк молча развернулся, и они пошли дальше. Следующие этажи были менее интересны на первый взгляд — груды металла, куски механизмов, обломки шестерёнок, старые консоли, балки, трубы, ржавые циферблаты, даже несколько коробок с разноцветной краской. — Почему у вас так много этажей с... мусором? — осторожно поинтересовался Крыльник. Шестерёнк приостановился, нахмурился, но не обиделся. — Это не мусор. Это... всё нужное. Просто... ещё не понадобилось. Каждая деталь ждёт своего часа. — Я не говорю, что надо выкидывать. Просто... может, сложить по ячейкам, чтобы проще было находить? Шестерёнк задумался. Он на секунду замер посреди прохода. — Хм... Наверное, ты прав. Просто... я привык. Я жил так, когда меня нашли. Потом стало привычкой. Дальше они поднялись на новый этаж. Воздух здесь был другой — прозрачный, звенящий, как будто сам наполнен музыкой. — Здесь жила Брена, — с теплом в голосе произнёс Шестерёнк. — Тёплая, но сильная. Её голос будто... звучал сквозь стены башни. Она могла петь так, что даже самые глухие механизмы отзывались. Иногда её называли хранительницей звука. Крыльник открыл дверь. Комната встретила его лёгким ветром. Арочные окна были без стекла — сквозь них проносился воздух, раскачивая подвешенные цепочки, тонкие трубки, звенящие на разных частотах. Мелодии рождались сами собой, будто дух башни пел сквозь них. На стенах — сотни колокольчиков, настроенных на тончайшие нюансы звука. Они отзывались на ветер хрустальными аккордами. Вместо кровати — круглая платформа с мягким бронзовым покрытием, обшитая шёлком, медленно вращающаяся под звенящий звон. В центре — круглый возвышенный помост, от которого расходились невидимые волны. Кажется, здесь Брена настраивала акустическую гармонию башни. Шестерёнк заговорил, как будто сам с собой: — Она верила, что у каждого звука есть своё место. И что башня поёт, когда ты живёшь в ней правильно. Крыльник прикрыл дверь. Тишина между ними на секунду стала особенно громкой. Следующий этаж оказался знакомым — тот самый, где по стенам раскинулись гигантские циферблаты, а в центре стоял колокол, мерно покачивающийся в металлической тишине. Здесь Крыльник уже бывал. — Нам нужно добраться до самого верха, — сказал Шестерёнк, оглядывая потолок. — На крыльях было бы быстрее. Они в порядке? Крыльник поморщился. — К сожалению, нет... Им нужно ещё время. Они устали, как и я. — Тогда по лестницам, — без тени сожаления ответил Шестерёнк. Начался долгий подъём. Лестница за лестницей, пролёт за пролётом, они всё выше поднимались в сердце башни. Воздух становился суше, прохладнее, всё более насыщенным пылью времени и звуком работающих механизмов. Крыльник, следуя за Шестерёнком, начал замечать странность. Тот ступал только ближе к краю, у самой стены. Ни разу не поставил лапу в центр ступени. — Слушай, — наконец сказал Крыльник. — А почему ты всё время идёшь у стены? Шестерёнк остановился, оглянулся через плечо. — Хм... — он задумался, искренне. — Я никогда не думал об этом. Просто... делаю так. Наверное, привычка. Старая, забытая, но живая. Как будто внутри что-то подсказывает. Он не стал углубляться, но взгляд его на миг стал далёким, будто отражающим не только лестницу, но и что-то очень давнее. Потом он пошёл дальше, и Крыльник — за ним. Вскоре они добрались до предпоследней лестницы. Она вела в комнату, где окна смотрели сразу на все стороны света. Пространство было залито мягким светом, будто сама башня открывала глаза. — Это моя комната, — сказал Шестерёнк. — Немного пыльная, но... всё же моя. Крыльник вошёл — и застыл. Комната была почти торжественной, почти храмовой. Всё внутри неё двигалось, но медленно, точно, размеренно — как дыхание самого времени. Механизмы не шумели — они шептали. Не тикали — они пели свою, едва уловимую песню. Стены из тёмного металла и витражного стекла ловили свет и дробили его в цветные узоры. По ним скользили цепи, тянулись пружины, крутились зубчатые колёса. В каждом углу слышалось лёгкое, мягкое тиканье — как пульс сердца, давно привыкшего к постоянному ритму. На потолке — огромный стеклянный циферблат. Казалось, он отсчитывал не минуты, а какие-то иные, незримые меры. В центре комнаты — круглая платформа, словно схема или алтарь. На ней лежанка из чёрного бархата, украшенная золотистыми подушками. Спокойствие этого места пронизывало до костей. Вдоль стен — высокие шкафы и полки. На них — старые часы, обломки механизмов, свитки с расчётами, записки, наброски формул, куски воспоминаний, застывших в чернилах и меди. По полу шли тонкие каналы, внутри которых неторопливо циркулировали шестерёнки, крошечные поршни и пружины. Комната была прохладной, как своды древнего храма, и пахла металлом, пылью... и чем-то тёплым. Родным. — Никто никогда не входил сюда без моего приглашения, — спокойно сказал Шестерёнк. — Даже Шип. Здесь нет ни замков, ни преград — только моё слово. Это единственное место, что я по-настоящему считал своим. Он повернулся и направился к последней лестнице — самой узкой и крутой. Наверх, к люку. Лапы ступали беззвучно. Он открыл люк, толкнул его вверх и исчез за светлым краем. Крыльник остался ещё на мгновение. Он чувствовал, как пространство вокруг будто бы приняло его. Тикание стен, золотой свет, запах времени — всё это было странно... знакомо. Почти как в его родном храме. Почти как тогда, в прошлой жизни. Он вдохнул и пошёл вслед за Шестерёнком. Ночь уже опустилась на лес. Тёмное небо было усыпано звёздами, яркими, словно кристаллы, замерзающими в холодной вышине. Их было так много, что взгляд терялся — казалось, сама тьма светилась. Крыльник впервые оказался на такой высоте ночью. Обычно в это время он находился в храме, в тишине своих покоев. Но здесь, на вершине башни, звёзды казались особенно близкими. Они сияли ярче, чем когда-либо — может быть, потому что теперь он смотрел на них иначе. С этого места можно было рассмотреть всё — каждую вершину дерева, каждый изгиб леса, уходящего вдаль. Шестерёнк сидел рядом, молча глядя в небо. Его глаза отражали свет звёзд, как старинные линзы часов, хранящие в себе отблески вечности. — Как красиво... — прошептал Крыльник. — Да, — тихо ответил Шестерёнк. — Такое небо здесь редкость. Обычно его заволакивают тучи. Чёрная гвардия нарушила баланс, и облака стали как броня. А сегодня... всё будто дышит свободно. Крыльник сел рядом. Звёзды продолжали плыть по небу — величественно, неторопливо, как мысли, что не требуют слов. Они молчали, просто глядя вверх, не в силах насытиться этим светом. Наконец, тишину нарушил Шестерёнк. — Скажи... ты ведь говорил, что пришёл из храма. Расскажешь о нём? — Конечно, — тихо отозвался Крыльник. — Храм был моим домом. Раньше там жило много котов. Мы оберегали время, пели духам, строили механизмы. Но однажды... пришёл кот. Он поджёг храм. Убил почти всех. Остались только я и, возможно, ещё несколько. Я всё ещё верю, что они живы. Что успели сбежать. Шестерёнк опустил взгляд. В его глазах отражалась та же боль. — Похоже, у нас похожие истории. Когда меня нашли... я, кажется, тоже убегал от огня. Он замолчал, на миг сжав зубы. Потом заговорил снова, сдавленным голосом: — Помню мы с друзьями — Искрой, Бреной, Клепаном, Шипом — просто пошли за ягодами. Прогулка, как всегда. Несколько минут — и обратно. Но... этого оказалось достаточно. Крыльник не перебивал. Только смотрел. — Чёрный кот. С шрамами. Он появился внезапно. Не сказал ни слова. Просто напал. Искру... — Шестерёнк на миг замолчал. — Искру он убил первым. Без колебаний. Брена крикнула мне: «Беги в башню!», и я побежал. Я улетел. Больше я их не видел. Никого из них. Одна-единственная слеза скользнула по его щеке и упала на камень крыши. Он не вытирал её. Просто сидел, словно позволял себе почувствовать всё это заново — впервые за долгое время. Крыльник мягко коснулся его плеча и протянул салфетку из своей сумки. — Тише. Сейчас ты здесь, и ты в безопасности. На миг между ними снова воцарилась тишина. Лишь звёзды шептали на своём языке. Но Крыльника не покидал один вопрос. — Ты помнишь, кто это был? Тот кот? Шестерёнк вытер слёзы, вдохнул поглубже. — Мяузер. У Крыльника перехватило дыхание. Опять он. — Он? — Крыльник почти не верил. — Неужели он и здесь замешан? — Он и есть источник всего. Не просто разрушитель. Он... воплощение разрушения. Хаоса. Хладнокровия. Вдруг с неба упала бумажка — тонкая, с каплей застывшей крови. Это была записка Клиррера. Всего одно слово: «Отомсти». Крыльник молча поднял её... и так же молча откинул прочь. Сейчас не время. — Когда-нибудь он поймёт, — сказал Шестерёнк, глядя в звёзды. — Поймёт, что значит быть тем, кому он навредил. Что значит потерять. — Вытер слезу он вновь заговорил. — Ты говорил, что хочешь дойти до базы, верно? — Да. У меня там дела. — Я как раз собирался туда заглянуть завтра — забрать кое-что, а потом двинуться к другой базе. Пойдём вместе? — Конечно, — ответил Крыльник. — Значит, завтра — в путь. Крыльник на миг задумался, потом полез в сумку за часами — но Шестерёнк опередил его: — Уже двенадцать часов тридцать одна минута. Пора спать. Крыльник удивлённо открыл часы. Точно — двенадцать тридцать одна. — Да... пошли. Он бросил последний взгляд на небо. Что-то в этом моменте было особенным — как будто в эту ночь они оба, разными путями, всё же вышли из прошлого. Они спустились этажом ниже. Башня встретила их тишиной. — В таком случае… спокойной ночи, — сказал Шестерёнк, чуть кивнув. — Да. Спокойной, — отозвался Крыльник. Шестерёнк отправился к своей комнате, его шаги почти не слышались на деревянном полу. Крыльник остался на месте ещё на мгновение, потом развернулся и пошёл дальше вниз — на самый первый этаж, туда, где он временно жил. Башня тянулась вниз, как бесконечная спираль: мосты, лестницы, переходы — всё переплеталось в странной, почти головоломной архитектуре. Крыльям пока требовался отдых, и путь предстоял долгий. Он шёл шаг за шагом, перила за перилами, спуск за спуском. Где-то наверху уже затихал Шестерёнк. Единственным звуком было тиканье — тяжёлое, равномерное, будто сердце башни. Вдруг в воздухе послышался голос — старый, насмешливый, злой. — Он больше, чем кажется… Крыльник застыл. Его шерсть встала дыбом, будто от ледяного ветра. Он резко обернулся. Пусто. Лишь тени от лестниц плясали на стенах, а тиканье продолжало свою бесконечную песню. — Может, хватит меня преследовать?! — выкрикнул он в темноту. Безмолвие. Даже часы, казалось, на миг притихли, чтобы дать этому крику отзвучать. И снова — будто с потолка, с самой темноты — упала бумажка. Она закружилась в воздухе и плавно опустилась у лап Крыльника. Он поднял её. На ней, тёмно-красными, почти засохшими чернилами, было выведено: «Учти — от меня ты не избавишься. Я всегда рядом». Крыльник сжал бумажку и бросил её за спину, даже не смотря, куда она упала. Ему хватало призраков на сегодня. Он двинулся дальше. Лестница за лестницей. Этаж за этажом. Темнота становилась плотнее, тиканье — глуше. Ничего не произошло. Ни голосов, ни падений, ни теней. Только усталость. Наконец, он добрался до своей комнаты. Скрутился клубком на своей постели, укрылся и закрыл глаза. Ночь окутала его теплом, и тревога начала понемногу отступать. Кот мог позволить себе отдохнуть. Завтра — новый день. И не просто день, а ещё один шаг. Навстречу друг другу. Навстречу будущему. Сон. Сначала — только свет. Тёплый, мерцающий. Как пламя факела в конце длинного тёмного тоннеля. А потом — простор. Широкое зелёное поле, без края, без начала. Мягкая трава слегка колышется от ветра, а небо над головой — светло-голубое, с медленно плывущими белыми облаками. Солнце прячется за ними, посылая мягкий свет, не ослепляющий, но согревающий до самой души. Крыльник стоял в этом поле. Он не знал, как сюда попал, но чувствовал: он был здесь раньше. Его лапы ступали по земле, знакомой до боли. Здесь он бегал, когда был младше. Здесь слышались голоса друзей. Здесь — Храм. Он пошёл вперёд. Местность была знакомой, но чего-то не хватало. Там, где должны быть деревья — пустота. Ни одного ствола, ни листа. Будто лес никогда и не рос здесь. Крыльник продолжал идти, и вдруг вдали заметил очертания крыши. Храм. Он стоял на своём месте, такой, каким запомнился — немного усталый, но живой. Сердце забилось быстрее. У лестницы сидели двое: Огниво и Призрарёк. Они тихо беседовали, словно время для них остановилось. Рядом, на камне, сидел ещё один кот. Крылатый. Почти как Крыльник, только чуть темнее, с густой синеватой манишкой. Он смотрел вдаль, не замечая приближения. Крыльник ускорил шаг. Что-то внутри него сжималось. Он знал, кто это… почти знал… но память ускользала, как тень во сне. Когда он был уже совсем близко, тёмный кот повернулся к нему. — Давно не виделись, Крыльник, — тихо, но чётко произнёс он. Словно удар. Воздух стал тяжелее. Всё вокруг — и храм, и небо, и трава — как будто затихло, прислушиваясь. Глаза Крыльника расширились. Он едва смог выговорить: — Лётник?.. Ветер пробежался по полю. Слеза медленно скатилась по щеке Крыльника, растворяясь в траве. Кот на камне улыбнулся — тихо, по-доброму. Он и правда был рад видеть младшего брата. — Подрос... — сказал он. — Голос стал глубже. А взгляд... всё тот же, только теперь в нём стало больше неба. Крыльник не отвечал. Они просто смотрели друг другу в глаза — долго, без слов. Между ними не нужно было объяснений. — Что же ты стоишь? — наконец сказал Лётник. — Иди сюда. Крыльник без слов забрался на камень и сел рядом, почти вплотную. Внизу, будто в другом мире, Огниво и Призрарёк всё так же беседовали, смеялись, как будто и не было рядом двух крылатых котов. — Вижу, Призрарёк в порядке? — спросил Лётник, глядя на него с лёгкой улыбкой. Крыльник кивнул, с трудом сдерживая подступающие слёзы. — Да… Он растёт. Всё ещё тот же упрямец. Но добрый. Очень добрый. Голос его надломился. — Он помнит тебя. И других тоже. Мы... помним. — А ты, Крыльник? Как ты сам? Тот вздохнул, слабо улыбнулся: — Всё так же. Охранял Храм. Недавно начал искать тех, чьи тела не нашёл. Не смог отпустить. Он опустил взгляд, выдохнул тише. — Я так надеялся увидеть тебя снова. Ждал... мечтал... Хоть раз. Хоть во сне. Он поднял глаза, в которых застыл детский вопрос: — Почему ты не приходил? Почему молчал всё это время? Лётник чуть опустил голову, его голос стал мягким, печальным: — Потому что ты не был готов. Ты не мог меня принять... не тогда. Пауза. И снова голос — с теплом: — А теперь ты стал другим. Сильнее. Ответственнее. Ты понимаешь больше, чем раньше. Видишь глубже. Скажи... у тебя ещё с собой наш медальон ветра? Крыльник кивнул. — Всегда храню в своей комнате. Он… он часть тебя. — Славно, — тихо сказал Лётник. На мгновение повисла тишина. Лёгкий ветер шевелил траву, доносились редкие фразы и смешки Огниво и Призрарёка. Они казались бесконечно далёкими, как в другом времени. — Ты стал мудрее. И сильнее, — сказал Лётник. — Но слишком многое несёшь на своих крыльях. Крыльник сжался. Он уже не мог сдерживать себя. — Я скучал по тебе. Каждый день. Каждый проклятый день… — прошептал он сквозь слёзы. — Мне тебя так не хватало… Лётник осторожно положил крыло на его плечо. — Я знаю. Но я был рядом. Всегда. Просто… не в том виде, в каком ты ждал. Они замолчали. Ветер, тишина. Мир словно затаил дыхание. — Ты теперь часть чего-то большего, — сказал Лётник. — Смотри. Ты нужен там. С ними. Живым. Он кивнул в сторону Огниво. — Но я… — прошептал Крыльник. — Я столько всего хотел рассказать… Ты не представляешь, сколько всего случилось. Я не готов снова тебя потерять… — И всё же справился. Без меня. Ты научился летать — не только крыльями. — Тогда почему я всё время чувствую, будто падаю?.. Почему всё так тяжело? Лётник мягко ответил: — Потому что ты жив. А живые чувствуют боль. Но ты не должен её бояться. Иди сквозь неё, не отворачивайся. Крыльник отвёл взгляд. — Но... я хочу остаться с тобой. Хоть немного. Хоть во сне. Лётник встал. Его крылья раскинулись широко и величественно. — Моя дорога — за горизонт. Твоя — только начинается. Крыльник в отчаянии схватил брата за лапы: — Нет! Подожди... не уходи. Побудь ещё хоть чуть-чуть... Лётник наклонился, коснулся крыла Крыльника. — Моя дорога — к морю. А твоя — туда, где пылает огонь. Он снова взглянул на Огниво. — Береги их. И себя. — Нет... Нет! Я не могу тебя отпустить! Но Лётник уже взлетел, легко, свободно, как птица. Свет за его спиной сиял всё ярче. Крыльник расправил крылья, прыгнул — но не полетел. Крылья не слушались. Они были тяжёлыми, как камень. Он сорвался вниз. Земля ушла из-под лап. В отчаянии он бросился в Храм, мчался по лестницам вверх — всё выше, выше, к самой крыше. Там, где когда-то видел небо. Он разогнался, прыгнул в сторону моря, расправил крылья — и снова падение. Холодная, жгучая вода. Он вынырнул с трудом, кашляя, вскарабкался на берег. Мокрый, дрожащий, он поднял глаза. Лётник всё ещё был в небе. Уходил за горизонт. И Крыльник знал — не догнать. — Нет… — прошептал он. Тихо, как эхо в пустоте. Он лёг на землю. Слёзы мешали видеть. Он дрожал от холода и грусти. Закрыл глаза. И позволил себе просто быть слабым. Открыв глаза, Крыльник увидел знакомую комнату. Свет от окна падал мягко, скользя по полу, и всё было на своих местах: часы на тумбочке рядом, оторванные перья от Крыльника, плетёная корзина у стены. Всё казалось… удивительно мирным. Он… действительно спал. Без предательств. Без крови. Без Клиррера. Без боли. Сон оказался целым, спокойным, будто защищённым чем-то или кем-то. — Неужели ты действительно послушал меня? — подумал он. Но даже этот покой не рассеял серую тяжесть в груди. Грусть оставалась — тихая, вязкая, настоящая. Лётника не было. Он ушёл вновь. Но он был нужен... как никто другой. Крыльник сидел молча ещё некоторое время, глядя в одну точку, а потом тяжело выдохнул и начал собираться. Он натянул перевязь, закрепил ремни, проверил все вещи, привёл в порядок перья. Всё — по привычке, по порядку. Пора. У него всё ещё была цель. Он должен был идти дальше. Тиканье часов в башне и скрип старых механизмов больше не раздражали. Крыльник будто слился с этим ритмом, как будто башня признала его. Или, может быть, просто он принял её в себя — как новый этап своей дороги. На кухне уже ждал Шестерёнк. За столом стояла еда и дымился чай. Всё только что приготовлено, с заботой. — Добрейшего утра, мой крылатый друг. Надеюсь, ты выспался, — весело сказал он, поворачиваясь к Крыльнику. — Да-а… я спал нормально, — чуть растерянно ответил тот. — Чудненько! Нам предстоит долгий путь, так что стоит хорошенько подкрепиться. Присаживайся. Крыльник сел и начал есть. Он ел не торопясь, смакуя вкус, но на самом деле — просто стараясь оттянуть момент. Молчание между ними было не тягостным, а нужным. Он хотел провести с Шестерёнком ещё немного времени. Хоть немного. Но утро не вечно. Через несколько минут Шестерёнк встал и хлопнул себя по боку: — Я пока сбегаю за своими вещами. Дай мне двадцать минут. Не потеряйся, ладно? Он с весёлой энергией направился вверх по лестнице, оставив Крыльника наедине с собой. Крыльник смотрел на свои старые часы. Одиннадцать тринадцать. Он тяжело выдохнул. Мысли снова потекли к дому. Храм. Длинные коридоры, шёпот ветра в арках, кристаллы, светящиеся в темноте. Безмятежность. Мир. Он представлял, как возвращается туда. Смотрит на звёзды со стены. Разговаривает с Мирфиком о кристаллах. Смеётся с Призрарком. Всё как раньше. Но реальность была другой. Он не имел права вернуться, пока не найдёт всех. Пока не убедится, что они живы. Пока... Он закрыл глаза и опустил голову. И вдруг... перед его лапами, как будто из воздуха, появилась бумажка. Маленькая. С крошечным кровавым следом. Тот самый, знакомый до дрожи. На ней были написаны слова: «Знакомые лица вновь появятся. Не бойся.» Крыльник резко вдохнул. Клиррер?.. Почему он всё ещё следит? Что он знает? Шаги наверху вывели его из оцепенения. — Я готов, Крыльник, — позвал Шестерёнк, спускаясь по лестнице. На нём были походные сумки, карманы, прицепленная карта, немного инструментов. Он был собран, как всегда. Готов к любой неожиданности. — Мы идём? — спросил он. — Да… пошли, — сдержанно кивнул Крыльник. Они вышли из башни. На улице царило безмятежное утро. Птицы щебетали, лёгкий ветер трепал перья Крыльника. Небо было всё тем же, ясным. Тёплое солнце напоминало о вчерашнем сне. О брате. О прошлом. Прошлом, которое ускользает... Крыльник остановился на мгновение, глядя на небо, словно надеясь увидеть там силуэт Лётника. Но небо было пустым. — Нам в ту сторону. Старайся не сбиваться с маршрута. Поблизости кристаллы… и Чёрная гвардия, — сказал Шестерёнк, указывая в сторону леса. Он первым вошёл в узкую тропинку между деревьями. Крыльник последовал за ним. И снова — дорога. Снова путь. Снова он идёт, не успев отдышаться. Но теперь в нём было нечто новое. Покой, где-то глубоко внутри. Покой, полученный во сне. Покой, что дал ему брат. Покой, который теперь он должен был защищать. И Крыльник шёл вперёд. Пока в небе ещё оставалась дорога. Пока пламя не погасло.