In Uniform

***

❝ Тоска — это когда жаждешь чего-то,

сам не знаешь чего... Оно существует,

это неведомое и желанное, но его не 

высказать словом. ❞ Антуан де Сент-Экзюпери - "Земля людей (Планета людей)"

      Наверное, будь Каусу лет восемнадцать, ему было бы намного больнее. Но ему уже явно за тридцать, и он слишком хорошо знает, что романы с командированными солдатам ни к чему хорошему не приводят и ничем хорошим не заканчиваются, а ещё не имеют никакого хорошего продолжения. После таких "свиданий" украдкой обычно с последствиями разбирается лишь одна сторона, пока вторая пребывает в сладком неведении.       Клаус тоже разбираться будет один. Нет никакого смысла искать по всему Советскому Союзу товарища Ивушкина. Проще выкурить последнюю на ближайшие девять месяцев, собрать себя в руки и отправиться становиться на учёт. Вряд ли вслух будут осуждать: в ГДР беременных мужчин теперь предостаточно. Просто никто не поддержит. Вот и всё. Но Клаусу и не семнадцать лет, чтобы он жаждал утешений и крепкого плеча рядом.       Он достаточно самостоятельный, чтобы вытянуть всё в одни ворота. Никто ему не нужен. Завтра сходит к врачу, подтвердит своё состояние, встанет на учёт, получит рекомендации и продолжит постепенно разгребать последствия. Они должны были бы расстроить, но почему-то обрадовали. Наверное, потому что Клаус уже и не надеялся завести своего ребёнка, периодически поглядывая в сторону детских домов и мысленно прикидывая, сколько времени и сил отнимет возня с документами на усыновление. Теперь возится придётся меньше, если плод окажется жизнеспособен. На это надеяться нельзя, но Клаус уже успел начать строить воздушные замки.       Он снова и снова касается живота, вспоминая, как в далёкие семнадцать откровенно выл, когда слышал, что ему «не повезло родиться пустым». Врач посочувствовал больше для вида, чем из искренности. Конечно, он на дню по десять таких несчастных видел. Проблема бесплодия у парней-омег распространена, особенно в ГДР, где старшее поколение до победного вливало в себя растворённые в воде порошки. Клаус легко отделался, кто-то мучается с почками. Это намного хуже. Но не жалеть себя не выходило. Казалось, что вселенная обошлась несправедливо.       Вообще, справедливости в жизни Клауса никогда толком и не было. У него и с личной жизни особо не сложилось. Все романы обрывались, стоило речи зайти о детях. Да, альфы предлагали усыновление, но сам Клаус знал чётко – он никогда не смог бы принять чужого ребёнка. Слишком мелочно и эгоистично, а Клаус этого никогда и не отрицал.       А потом случился Ивушкин.       Почти на тринадцать лет младше, сильно неловкий, но симпатичный. Клаус никогда особо русского не знал, но это не помешало ему начать обхаживать товарища Ивушкина и едва ли не зажимать его по углам. Глупо это было. Клаус сам не понимает, что на него тогда нашло, но вышло так, что языковой барьер не помешал роману завязаться.       Таким любимым Клаус ещё никогда себя не чувствовал. Ни в одних своих прошлых отношениях. Но, наверное, виной тому то, что он не позволял себе влюбляться в тех альф, продолжая держаться на них на эмоциональной дистанции.       А с товарищем Ивушкином как с цепи сорвался.       Дурак.       Любви захотел от мальчишки, бегающим за каждым симпатичным омегой. Товарищ Ивушкин же и не вспомнит об этом романе. Нет, может и вспомнит, но уж точно не имя и не лицо Клауса. Тому суждено гнить на задворках чужой памяти. Это вполне естественно. У товарища Ивушкина будет чудесная жена, а потом – дети от неё, он не узнает о последствиях своей немецкой командировки. Пусть так и останется. Клаус не хочет лишней драмы, пусть и жажда любви осталась на месте. Ему тридцать пять. Это не тот возраст, чтобы переворачивать и свою, и чужую жизни верх тормашками. Вряд ли молодому товарищу Ивушкину, из которого прямо-таки прёт юношеский максимализм, нужны лишние обязательства в виде омеги сильно старшего и ребёнка.       Нет.       Клаус со всем справится сам. Он столько лет прожил один и ещё столько же сможет прожить. Нужно просто взять себя в руки и смириться, что товарища Ивушкина в жизни больше не будет. Со временем вкус его губ, осмолённых советскими сигаретами, выветрится из памяти, как и неуклюжие прикосновения, а вместе с ним сотрутся в пепел и нежные слова, потом и образ лица. Товарищу Ивушкину тоже суждено сгнить на задворках памяти человека, так хотевшего быть любимым.

***