Как там в Париже ?

      Драко прошёл в сторону дальнего зала. Здесь, в полумраке, над головами посетителей в позолоченных клетках, словно экзотические птицы, танцевали девушки. Свет мягко скользил по их телам, подчеркивая изгибы и оставляя блестящие отблески на коже. Драко старался не выделяться, но и не смотреть слишком пристально, не задерживать взгляд. Всё внутри него сжималось от отвращения.       Мужчины в зале вели себя, как стая голодных зверей — одни разевали рты, не скрывая желания, другие вульгарно и чрезмерно откровенно касались себя через брюки. Всё внутри Драко горело от гнева, от брезгливости, от желания вырваться отсюда или поджечь это место к чёртовой матери. Да, определенно, наложить Инсендио и сжечь весь этот зловонный грязный бар и его посетителей.       — Мистер, прошу, угощайтесь, — отвлекла его девушка, держа поднос с напитками и криво натянутой улыбкой.       Он отказался, но она продолжала навязчиво подталкивать поднос к его руке. Драко вгляделся в её лицо: уголки губ блестели, в воздухе вокруг рта искрилась тонкая магия, почти незаметная. Что-то было не так.       И тогда он заметил: из вентиляционных отверстий над залом сочился лёгкий сизый дым. Едва уловимый, но этого оказалось достаточно, чтоб в голове сложился пазл. Драко выпрямился, зрачки сузились. Пульс гулко застучал в висках — всё встало на свои места. Атмосфера, вялость, странные взгляды… Это был контроль. Магия или вещество — он пока не знал, но бар был пропитан им насквозь.       — Драко.       Голос. Леденящий до костей. Он резко обернулся. Всего в паре шагов от него стоял Люциус Малфой. Безупречно одетый, как всегда. Холодный, как никогда. На лице — ни удивления, ни радости. Только выученная надменность и презрение.       — Что ты здесь делаешь? — Драко сорвался, подходя ближе. — Где мать?       — Ты всё такой же слабак, Драко. Позор рода. Слабый мальчишка, который ни на что не способен. Твоя мать должна была отречься от тебя при рождении.       Гнев вспыхнул мгновенно. Он сжал кулаки — хотел ударить, сломать эту маску, врезать по этому вымученному лицу прошлого, закричать… Но в этот момент звук разбившегося стекла резко прорезал пространство. Драко инстинктивно дёрнулся, задел «отца» плечом, и тот исчез, рассыпавшись дымом. Иллюзия. Галлюцинация. Чёрт возьми…       Он пробивался сквозь толпу, как сквозь вязкую воду — всё вокруг стало невыносимо мутным. Музыка больше не казалась ритмичной — она стала гулом, вибрацией в черепе. Воздух был густой, будто туман, — пахло потом, алкоголем и чем-то химически приторным.       Он заметил её не сразу.       На секунду ему показалось, что всё это — просто ещё одна иллюзия, очередной шутливый кошмар из памяти. Но вот она — среди танцующих тел, упавшая, словно безвольная марионетка с подрезанными нитями. Колени подогнулись, руки дрожали, голова откинута назад. В толпе, охваченной безумием, никто не замечал, что одна из них просто исчезает из реальности.       Драко подскочил к ней, почти падая на колени, обхватил руками её хрупкое тело и притянул к себе. Глаза Гермионы были мутными, зрачки расширены, губы бормотали несвязные обрывки фраз. Он ловил каждую деталь — напряжение мышц, испарину на лбу, осунувшееся лицо. Что-то пробралось в её разум — он чувствовал это кожей. Галлюцинации. Зелья.       Подхватил её на руки — лёгкую, как перо. Она вцепилась в него инстинктивно, даже не осознавая, куда и зачем её тянут. Люди не смотрели. Их это не волновало. Поглощённые танцами, парами, дымом — словно целый город впал в транс.       Он вынес её на улицу, в прохладу. Воздух обжёг лёгкие, но был настоящим.       Знакомый жест, треск, хлопок аппарации, вспышка, и они исчезли прочь из этого ада.

***

      Он слушал, как её голос срывался на крик — и эти крики были громче любых слов, пронизывая не уши, а сердце. Именно тогда, в этой истерике, полной бессилия и вины, он вдруг почувствовал отвращение. К ней. К себе. К самой сути всего этого дела.       Как он вообще мог рассчитывать на что-то с Гермионой? Даже не на любовь, нет, просто на близость, на человеческое понимание. Он позволил себе забыть, почему уехал из Лондона. Забыл, каково это — чувствовать себя чужим в собственной стране. А она… Она была слишком настоящей. Слишком громкой. Слишком хрупкой под этим панцирем.       Она уснула у него на коленях — обессиленная, измученная, изломанная. А он сидел, загнанный в угол, считая минуты до побега. Когда она окончательно провалилась в сон, он аккуратно переложил её голову на подушку, поправил одеяло и стоял долго и молча, глядя, как её грудь тяжело поднимается в такт дыханию. Затем развернулся и вышел в коридор, словно убегая от пожара.       Он блуждал по улицам чужого города. Без цели, без желания остановиться. Прошло больше часа. В какой-то момент он купил дешёвую бутылку вина и пил её, стоя на каменном парапете набережной. Ветер рвал, а в груди жгло. Не алкоголь. Стыд. Жалость. Злость. Бессилие.       Сегодня он видел своего отца. Призрак прошлого, его проклятие. Но настоящей болью было не это. Настоящей болью стала она — Гермиона.       Её история. Её вина. Её слёзы. Он чувствовал, как всё в ней рушится, и в какой-то момент его сердце треснуло вместе с ней. Он бы хотел плакать вместе с ней, выть в подушку, рвать стены, но не имел права. Потому что именно он должен был быть её якорем, её камнем, опорой. А сам в конечном счёте оказался тем, кто сбежал.       Они все были детьми. Он. Она. Тео. Блейз. Гарри. Дети войны. Им пришлось быть сильными раньше времени, пришлось выиграть битву, в которой, как потом оказалось, не было победителей.       К рассвету он вернулся. Пробрался в номер тихо, как вор, надеясь, что она спит. Но стоило повернуть ручку, как из темноты раздался сухой, ровный голос:       — Ты здесь. Собирайся, пора идти.       Гермиона стояла у чемодана, перебирая вещи. Не обернулась. Не спросила, где он был. Не бросила в лицо упрёк. Только отдала пузырёк с зельем — антипохмельное. Молча. Без осуждения и жалости.       — Грейнджер, я… — попытался начать он, но она повернулась.       И взгляд её был не злым. Он был холодным. Как лёд.       — Не надо, — спокойно, почти мягко. Она задержалась ещё на мгновение, глядя на него, а затем исчезла за дверью.       Он остался один, с флаконом в руке и горечью на губах. Проклятие. Кажется, он снова всё испортил.

***

      Они оказались у небольшого уютного домика, утопающего в цветущем саду. Воздух был наполнен запахом лаванды и пыльцы, а скрип деревянной двери отдавался лёгкой ностальгией. На пороге появилась пожилая женщина — яркие губы, множество браслетов на запястьях, но лицо, исписанное глубокими морщинами, выдавало возраст.       — Мадам, мы бы хотели задать вам пару вопросов, — начала Гермиона, уже доставая значок аврора.       Но женщина не дала ей договорить — широко улыбнулась и с радостью распахнула дверь.       — Проходите, проходите! Гости — редкость! Сейчас, я вас угощу!       Она заговорила на ломаном английском, суетливо принося в зал воду, лимонад, заботливо раскладывая салфетки. Драко сел на старый диван, обитый цветастой тканью, и с любопытством наблюдал, как Гермиона, не теряя бдительности, осматривала помещение, перебирала книги и разглядывала фотографии.       — Мадам, скажите, вы живёте одна? — мягко поинтересовалась Гермиона.       — Да-да, одна. С тех пор, как муж умер десять лет назад.       Женщина говорила спокойно, даже с лёгким теплом, но было в её голосе что-то… отстранённое.       — А ваш сын? Когда вы видели его в последний раз? — спросил Драко, прищурившись.       На другой стороне комнаты с глухим стуком Гермиона поставила на место рамку с фотографией. Женщина с мужчиной… и пустое место между ними. Будто кто-то был, но исчез. Гермиона резко вышла из дома, её глаза потемнели, как небо перед грозой.       — Какой сын? — переспросила женщина, искренне удивляясь. — У меня нет детей. Вы, должно быть, ошиблись.       Малфой на секунду застыл. Он был уверен в адресе. Всё совпадало. Это могло значить только одно — память старушки стёрта.       — Да… наверное, ошиблись, — пробормотал он, поднимаясь. — Спасибо за гостеприимство. Хорошего дня.       Он поспешил за Гермионой.       Она стояла за калиткой, опершись на старый забор. В одной руке — сигарета, другая дрожала едва заметно.       — Ей стерли память, — тихо сказал он, подходя ближе. — Вероятно, ослабленная форма. Мы отправим её к целителям.       — Нет, — её голос был почти беззвучен. — Это Обливиэйт.       Он замер. Это древнее, почти забытое заклинание. Безвозвратное. Грубое. Как удар топором по живому.       — Но… это значит… — начал он, но замолчал. Всё было понятно и без слов.       — Я знаю, — прошептала Гермиона. Она потушила окурок, выпрямилась и, не глядя на него, бросила:       — Теперь моя очередь уйти. Встретимся в отеле.       Он остался стоять, провожая её удаляющийся силуэт взглядом. Жар полуденного солнца казался слишком резким, воздух — слишком тяжёлым. Всё в этой миссии напоминало не о работе, а о ранах, которые не заживают. И Драко понял: придётся поступиться своими принципами ради неё, ради дела. И, возможно, ради них обоих.

***

      Решив повременить с возвращением в отель, Драко свернул в сторону рынка. Там, среди скудного выбора цветочных композиций, он выбрал самый приличный букет, и направился по адресу, который во время войны выучил наизусть, как один из тех редких безопасных уголков, где можно было скрыться, если всё пойдёт прахом.       Воландеморт пал, а Драко так и не оказался на пороге этого дома. Сейчас же в нём теплилась глупая надежда: а вдруг его там всё ещё ждут?       Дверь открыл эльф. В одной руке он держал зажжённую сигару, и дым лениво клубился в воздухе.       — Мистер Малфой, — домовой с прищуром посмотрел на него, выпуская густое облако дыма. — Госпожа ждёт.       Его провели в просторную гостиную. Почти сразу ему в руки сунули бокал вина и предложили закурить. Он вежливо отказался, и, не зная, куда себя деть, положил букет на журнальный столик.       Несколько минут спустя по лестнице спустилась женщина. Та, что всегда была самой противоречивой фигурой в его жизни. Женщина, что любила своего ребёнка настолько сильно, что позволила ему уйти — не спасала, но подарила силу жить.       — Миссис Забини, — сказал Драко с лёгким поклоном.       — Драко, мальчик мой, располагайся.       Он снова опустился на диван. Она заняла место напротив, с полуулыбкой наблюдая за ним. Эльф появился за её спиной, предлагая уже подожжённую сигару. Женщина взяла её с грацией королевы и, медленно выдыхая ароматный дым, молча ожидала, пока Драко заговорит.       — Что вам известно о баре в северном районе? — наконец спросил он.       — О, милый Драко, — её голос прозвучал с тёплой насмешкой. — Я рада, что ты пропустил вежливую прелюдию.       Она переложила сигару из одной руки в другую и томно посмотрела на него.       — Мне известно не много… Там творится второсортный дебош. Да и законы они, как я слышала, обходят стороной.       — Но, может, вам известно что-то ещё?       Она прищурилась, стряхнула пепел в изящную пепельницу.       — Ты бродишь по этому городу с прекрасной девушкой, а к старой Летиции заглянул только сейчас? И при этом ещё что-то просишь?       Драко прокашлялся, выпрямился и постарался сохранить невозмутимое выражение лица.       — Миссис Забини, я вполне понимаю ваше негодование…       Она молча подняла руку. На мгновение в комнате повисло напряжённое молчание. Потом она медленно заговорила:       — Мне не нужны твои извинения, юноша. Сделка за сделку: я даю тебе информацию, ты мне — обещание.       Он кивнул. Глубоко внутри он чувствовал: шансы неравны. Но, если это поможет делу, если хоть на шаг приблизит Гермиону к правде, он готов рискнуть.       — Пригласи эту девушку на свидание. Сделай так, чтобы она хоть немного… была счастлива.       Он замер, удивлённый такому условию. Затем, чуть смутившись, снова кивнул.       Женщина довольно улыбнулась, затянулась и продолжила:       — Бал. Как говорят, бал знати и преступников. Вам стоит туда пойти. Он состоится завтра вечером… Гитор! — крикнула она, и эльф снова появился перед ней.       — Гитор достанет вам пригласительные. А всё остальное — уже на вас.       Домовик кивнул. Миссис Забини встала, развернулась и направилась к лестнице. Уже поднявшись на первую ступень, она обернулась через плечо и с холодной твердостью произнесла напоследок:       — Когда найдёшь эту гниль… будь добр, убери её с моего города.

***

      Он возвращался в отель, окрылённый, как идиот после первого поцелуя. Хоть что-то начало складываться в этом чёртовом расследовании. По дороге он прихватил бутылку джина — его Джин заслуживала хотя бы глотка облегчения. В голове уже репетировал пылающую речь о том, каким он был придурком, потому что чувствовал себя как дерьмо и даже хуже.       Но у входа его резво осадила реальность — знакомая чёрная машина. А на капоте, аки ведьма на метле, сидела Гермиона. Чёрные джинсы, узкая футболка, расстёгнутая рубашка, закатное солнце позади… Она выглядела так, будто собиралась либо спасать мир, либо устроить поджог — и в любом случае чертовски убедительно. Не женщина, а огонь по венам.       Он застыл в метре от неё, как последний романтик. Она лишь неопределенно кивнула и села в машину. Он тоже молча занял своё место. Без формальностей, типа «привет» или «где тебя, чёрт возьми, носило» — просто завела двигатель и выехала на дорогу. Они ехали медленно, плавно, как накатанная луна в бокале вина, пока трасса не стала извиваться между холмами, приближая их к морю.       — У меня есть новости… — попытался начать разговор он.       — Потом, — отрезала Гермиона.       Тишина давила на нервы. Его пальцы подрагивали — от желания сказать, от желания услышать, от желания вообще хоть как-то быть ближе.       — Хорошо. Ты злишься, понятно. Но, чёрт возьми, как ты перегнала свою машину в Италию?       Гермиона хмыкнула и пожала плечами так невинно, что он почти поверил, будто всё само собой — и таможня сама открылась, и границы пали, и законы физики со скуки уволились.       Они остановились на заброшенной набережной, где фонари не горели, а волны с маниакальной регулярностью били о берег, словно хотели пробиться сквозь бетонное ограждение, будто пытались проломить камень и сожрать этот чёртов мир. Гермиона, как и раньше, облокотилась на капот, глядя вдаль. Такая же, как и в первую их поездку. Только теперь между ними была история — та самая, от которой хочется выкурить сигарету, вытереть кровь с губ и промолчать.       — Гермиона…       Она повернулась. Без слов. Ни взгляда. Никакого «да?» — просто тишина, в которой он утопал.       — Прости. Мне не стоило… я просто… я не умею разбираться в чувствах…       Он проглатывал слова с тяжестью, сжигая всё внутри. Но Гермиона только подошла ближе, прищурилась и холодно выдала:       — Не думай, что тебе вообще стоит думать рассуждать обо мне. Ни в каком смысле. Особенно в том, в котором ты, судя по глазам, уже мечтаешь.       После этих слов пришла боль — та, которую вроде бы не чувствовал, но она всё равно сидела между рёбер. И он, идиот, хотел её оставить. Чтобы помнить, что жив. Потому что без неё было слишком пусто.       Она развернулась и неспешно подошла к машине. С пассажирского взяла ту самую бутылку джина. Улыбнулась краешком губ, открутила крышку и сделала пару жадных глотков.       — Назад. Ты за рулём, принц туманных извинений, — процедила она, кривясь от крепости напитка, и метнула ему ключи от машины.       — Грейнджер! — застонал он.       Но было поздно — она уже хохотала, обегая машину и плюхаясь на пассажирское сиденье, как королева хаоса.       Драко мысленно проклял полмира, включая создателя джина и всех романтиков в истории, но всё же сел за руль.       — О, аристократ за рулём. Кто бы мог подумать, что ты способен на большее, чем просто ездить на чужих нервах, — усмехнулась она.       Он сжал руль, вспомнив, как она делала развороты, и постарался повторить. Почти получилось.       Почти — потому что их тут же занесло, и Гермиона, ругаясь, вырвала у него руль, спасая их от поцелуя с ближайшей скалой.       — Так, всё. Давить на педали — твоё, задавать направление — явно нет. Но, знаешь, даже это прогресс.       Он ехал осторожно, на минимально допустимой скорости, как будто это была не машина, а погребальный кортеж его достоинства. Машины обгоняли их, как снаряды, некоторые сигналили и кричали ругательства на итальянском в сторону горе водителя, а он только краем глаза наблюдал за Гермионой. Она открыла окно, закурила, подтянула ногу к себе и изредка отпивала джин. Как будто это был просто вечер, просто катание, просто старая привычка, а не поле после боя.       — Ты больше не будешь такой сукой?       — Не дождёшься, Малфой.       — А стену из подушек уберёшь?       Она взглянула на него, и впервые за долгое время улыбнулась. По-настоящему.       — Я подумаю.