Как там в Париже ?

      Больно — что-то впивается в её руку, но на глазах повязка, ничего не разглядеть, тьма кромешная. Вокруг рук цепи — остро кусают кожу. И ещё холод. Отсутствие палочки и полная дереализация. Гермиона восстанавливает сбившееся дыхание. Вероятно, прошло около десяти минут с того момента, как она проснулась. Или больше…       Внутри зреет паника. Но нет, не сейчас. Нельзя. Да, прошло не больше десяти минут — и всё пока в порядке. Она прислушивается — тишина. Та самая, которую, вероятно, слышит тело в гробу, когда на него падает последняя горсть земли. Но она жива. Даже слишком. Каждая мышца болит. Ноги затекли до онемения. Губы пересохли. Внутри свербело от жажды и ужаса, которому ещё не дали имени.       Она едва шевелит пальцами, мысленно произнося невербальное заклинание, и цепи вокруг её запястий начинают жечь. Блокаторы магии…       Спустя несколько минут копошения ей удалось стянуть повязку с глаз. Комната. Тёмные стены. Напротив догорает свеча. Она приспосабливается к этому мнимому источнику света. Под свечой — куча расплавленного воска. И сама она не маленькая, значит, Гермиона здесь примерно часа четыре. Или, когда она здесь оказалась, свеча уже горела. Или, может, она уже была наполовину сгоревшей…       Она сглотнула вязкую слюну и посмотрела в сторону, ожидая увидеть доску или, может, кочергу, которая до боли впивалась ей в руку. Но её взору предстал полуразвалившийся старый скелет… С третьей попытки она отодвинула кости ногой и стала судорожно оглядываться. Но ничего — ни окна, ни чего-либо другого. Лишь она, цепи, стальная дверь, свеча с последним издыханием и бедный Йорик.       Встать во весь рост не позволяли ни цепи, ни пространство, но Гермиона, сжав зубы, приняла полусидячую позу, насколько это было возможно. Что бы её ни ждало за этой дверью, она должна быть готова. А, может, наоборот — прикинуться сломленной. Спящей. Беззащитной. Главное — сохранить силы. И оставить за собой право на первый ход.       Мозг работал хаотично, словно дал сбой. Всё путалось: запах воска, холод цепей, но главное — не сдаваться. Это единственное, что пока ещё держит её кости в куче. В отличие от молчаливого, острого «друга».       — Драко!       Если бы руки были свободны, она бы со всей силы шлёпнула себя по губам. Кричать в её положении — последнее, что следовало бы делать. Но Драко… Она помнит вечер, музыку, вино, шум океана, его губы и его слова сорвавшиеся в ночную темноту: «Тогда я ещё не был влюблён в тебя…», а потом — его обмякшее тело, лежащее без сознания на песке.       Дверь скрипнула, словно уступая весу чужой воли. Гермиона не подняла головы сразу. Внутри — только сдержанная ярость и ирония, скрутившиеся в плотный комок. Мысленно она скосила взгляд на своего безмолвного соседа и прошептала в голове с насмешкой: «Антракт окончен, Йорик. Пора на второй акт».       Сначала показались ноги — хорошая обувь, очевидно дорогой костюм. Она свела брови.       — Эдмунд.       — Мисс Грейнджер. Или лучше называть вас миссис Поттен? — отозвался он, заходя в комнату, держа в руках ещё одну свечу.       Гермиона молчала. Ей нужно было, чтобы говорил он. Хотя в уме она уже представляла, что ему может от неё понадобиться и сколько пыток она сможет выдержать.       — Не сочтите меня плохим хозяином. Я, признаться, никогда не славился гостеприимством. Но всё же надеюсь, вам было… терпимо. Я даже позаботился о том, чтобы у вас был собеседник, — произнёс Эдмунд с ледяным равнодушием, будто проверяя не столько её выдержку, сколько восхваляя собственное эго.       — Благодарю. Условия, скажем так, европейские. Мы в Англии привыкли к другому. А он, — Гермиона кивнула в сторону трупа, — просто душка. Болтает без умолку…       Эдмунд поставил свечу на пол и, встав к ней в пол-оборота, уставился на огонь.       — Как вам мой зверинец, мисс Грейнджер?       — О, вы о вашем маленьком клане засранцев? — отозвалась она, прищурившись. — Видела и поинтереснее. Не хочу казаться снобом, но, знаете ли, в Англии были культы и ярче.       Он тихо рассмеялся, опираясь подбородком на ладонь.       — Пожиратели… — протянул он, словно пробуя слово на вкус. — Вы не находите их… чересчур преданными? Всё-таки такая фанатичная верность. Столько лет… И кому? Тому, кто, возможно, никогда бы и не вернулся, а потом так скоропостижно умер. — Он замолчал, выжидая. — Представьте моё удивление, когда в мой город вдруг заявляются парочка авроров из Лондона. Такие юные, с горящими глазами. Лезут туда, куда не надо, сбивают коленки, но всё равно ползут. Упрямо, глупо…       — Вас смутило рвение или юношеский задор? — невинно уточнила Гермиона, сохраняя ледяной тон.       Она тянула время, как могла, анализируя его темп, слова, интонации. Каждый жест, каждую паузу. Хоть намёк на план, хоть зацепку, за которую можно уцепиться. Хоть что-то, кроме его нарочитой вежливости и игры в «доброго философа».       — О нет, меня смутил ваш длинный нос, который вы, уверовав в свою безнаказанность, сунули в мои дела. Но не переживайте, мисс Грейнджер. Как вы выразились, «мой клан» уже на финишной прямой. И вы… — он на секунду замер, глядя прямо в её глаза, — станете моей коронованной золотой ритуальной козой. Так вот, — его голос вдруг стал мягким, как у священника перед исповедью, — ответьте: зачем мне это нужно?       Он не ждал ответа. Это был спектакль, проповедь, выступление для одного слушателя в сыром зале с мёртвым скелетом на полу.       Он не тот, с кем можно играть в эмпатию. Не тот, кого можно расколоть, прижать к стенке логикой, вызвать на сомнение или панику. Его не перетянуть — ни мольбой, ни трогательной исповедью, ни даже обаянием, которое иногда срабатывало.       Но даже в таких партиях можно тянуть время… И считать шаги.       — Думайте, мисс Грейнджер… — протянул он с таким видом, будто предвкушал развязку заранее, и глянул на наручные часы, словно засёк время.       Гермиона смотрела на него, но не могла сложить пазл. Её бесило это — незнание, беспомощность, пелена из боли, тьмы и бессилия. Она была прикована, обезоружена, лишена магии. Голова гудела. Губы пересохли. А он… он просто стоял. Глядел. Наслаждался.       Он зашёл без палочки. Со свечой. Неужели потому, что не боится? Потому что знает: у неё нет ни шанса?       В мыслях всплывали куски: артефакты, мантии, кровь, фолианты, щекочущее чувство опасности. Магл… но нет. Что-то не складывалось. Слишком осведомлён. Слишком хладнокровен. Ему бы не позволили знать так много.       — Сквиб, — ответила она коротко, на выдохе.       Три хлопка. Приторные аплодисменты.       — Браво, мисс Грейнджер. Браво… — с каждым словом он будто обволакивал её липкой паутиной. — И, чтобы больше не дурить вашу прелестную головку… — он подошёл вплотную. Наклонился. Его дыхание слишком близко. Глаза — пустые. — … Я верну себе то, что должно было быть моим. С самого рождения. Мою магию.       Он провёл рукой по её щеке. Кожа горела в том месте, словно на неё капнули кислотой.       — А поможет мне в этом ваша, — его голос опустился до шёпота, — грязная кровь.       Гермиона отвела взгляд, но краем глаза заметила его ухмылку — мерзкую, самодовольную. И этого было достаточно. Она рванулась вперёд — цепи лязгнули, плечи вывернуло, но она успела: колено врезалось под рёбра, и прежде чем он успел отшатнуться, второй удар ногой — хлёстко, точно, прямо в лицо. Он отлетел назад, заорал, зажал рот рукой. Но потом всё же сплюнул. На полу оказался сгусток крови, слюны и что-то белое… зубы.       — Сука!       — О, господин знает такие нелицеприятные слова… — её голос разил сарказмом. — Сколько бы крови ты ни пролил, мне не нужна магия, чтобы быть сильнее тебя.       Он в два шага оказался снова рядом и с ноги ударил в живот — так, чтобы выбить воздух из лёгких и заставить осесть на пол.       Гермиона захрипела, инстинктивно сжав зубы, будто это могло удержать боль внутри. Но тёплая волна в животе — подлая, жгущая — расползалась предательски быстро и надежд не подавала… Её ждёт смерть — Эдмунд дал это понять ясно. Она последняя красивая жертва его грязного ритуала.       Оковы на запястьях не поддавались. Она повторяла заклинания — шёпотом, на выдохе, мысленно, через стиснутые зубы. Но всякий раз — только ожог, только новая вспышка боли. Металл будто насмехался над ней, становясь горячим, как клеймо. Кожа лопалась, сочилась кровью, а вместе с ней уходило терпение. Свеча — последняя, дохлая, жалкая — сдалась, треснула, плюнула огнём и потухла. В комнате осталась только тьма.       Она старалась не думать о боли, голоде, жажде, о собственном положении. Но от этих мыслей не избавиться — как не вытравить соль из крови. Где Драко? Жив ли?       Сейчас, когда смерть казалась почти осязаемой, она клялась отпустить его. И демонов в его голове — тех, что с наглостью арендаторов устроили там капитальный ремонт: с красными стенами, старыми радиоприёмниками и уродливыми занавесками на окнах.       Она бы не писала ему, просто жила бы дальше, надеясь, что Париж не поглотит его тоской и дешёвым вином. Но, если они будут живы, если она выберется отсюда, если его сердце ещё бьётся…тогда она заставит его пообещать, что больше не исчезнет. Ни на день. Ни на утро после. Ни на вечность. Заставит — не словами, а тем, как будет молчать рядом, пока он врёт, что всё нормально. Пока он снова будет отводить взгляд, как будто любовь — это болезнь, которой он не может себе позволить заразиться.       Если его сердце ещё бьётся — она услышит его даже сквозь бетон. Сквозь океаны. Сквозь страх. Потому что сейчас, в темноте, где пульс — единственный звук, она уже чувствовала: он ищет её.       И если нет, если всё, что осталось от него — это разбитая оболочка и забытый шрам у неё на запястье, то она всё равно выберется. Ради того, чтобы быть рядом хотя бы с его привидением.       Боль душевная сменилась физической, затем наоборот, а после — лишь принятием. И это было хуже отчаяния.       Она умрёт. Её убьют. И пусть. Но с боем. Без молитв, без прощаний, без слёз. Как в тех книгах о викингах, что отец читал ей по вечерам, тайком от мамы — с шёпотом, с фонариком под одеялом, с фразой: «Никому не говори, ладно? Мамина педагогика этого не одобрит». А она не говорила. Но запомнила.       Может, она попадёт в Вальхаллу, если умрёт в бою.       Глухой скрип, едва уловимый, как будто кто-то осторожно царапал замочную скважину ржавым гвоздем. Дверь приоткрылась. Она не пошевелилась — просто смотрела в потолок, думая, что это всего лишь ещё один виток безумия.       — Мисс?! — прокуренный, низкий голос.       Гермиона подняла голову. И впервые за всё это беспросветное время в её глазах вспыхнула надежда.       — Гиттор поможет. Гиттор здесь!       — Освободи меня. Аппарируем отсюда.       Домовик покачал головой, оглядываясь.       — Гиттор не сможет. Нас расщепит. Гиттор сам пострадал, добираясь сюда, — он показал свою ногу с рваной, глубокой раной. — Мисс должна подождать. Её освободят. Её друзья уже в пути. Гиттор принёс мисс палочку и воду. Мисс нужно подождать.       Гермиона не успела и слова вымолвить, как Гиттор исчез, а дверь за ним захлопнулась с пугающей аккуратностью, будто даже скрип в петлях был заранее отрепетирован.       Она подтянула под себя палочку — та была так же бесполезна, как деревянный прутик, пока на запястьях цепи. Потом на ощупь дотянулась до бутылки с водой и сделала один жадный глоток. Больше не осмелилась — вдруг пригодится.       Друзья… значит, Драко должен быть жив. Обязан. Ведь она чувствует — его ещё не сломали. Ещё не успели. Или… просто надеется.