Клинический случай

«Мы ведь говорим на разных языках, думаешь ты, а потом видишь, что наш общий язык — это скорбь. Мы, люди с тяжёлым прошлым, понимаем друг друга»

— Остров пропавших деревьев

***

Тот день, когда пару лет назад Антона представили старшему социальному инспектору, был очень странным. Почему-то он особенно хорошо помнил, что тогда опаздывал на работу, хотя обычно таким пороком не страдал. Еще и на улице шел ливень — августовские дожди никого не щадили. Он бежал по лужам в своих новых лакированных туфлях, думая лишь о том, что выбрал самое неудобное время, чтобы разносить жесткую обувь — ноги стерлись в кровь. Плащ тогда промок насквозь, но зато портфель с документами остался в полном порядке. Утро началось неудачно, и к обеду эта тенденция не выровнялась. Как назло, тогда на злосчастном перекрестке встал весь транспорт — он думал, что в офисе его убьют. За первый месяц работы ничего на это не указывало, но грозное имя-отчество все равно висело над буднями, как дамоклов меч. И по стечению дурацких обстоятельств, именно в тот день, когда должна была состояться встреча с инспектором, все пошло не по плану. Когда Антон ворвался на четвертый этаж, по пути стаскивая с себя плащ, все продолжало идти своим чередом — коллеги с ним лишь коротко поздоровались. Такая тишина сеяла только больше тревоги. Дальше череда событий запомнилась фрагментарно — в кабинете около выхода открылась дверь. Никто оттуда не выглянул, не пригласил вовнутрь и не сказал даже слова, но это было просьбой зайти — Антон догадался. Его встретил хмурый мужчина, сидящий за столом над кипой бумаг. Мужчина выглядел вполне молодо и не очень соответствовал описаниям, которые давали ему сотрудники в личных разговорах, но вот морщинки на лице выдавали то, о чем шептались коллеги. Он жестом попросил зайти и закрыть дверь, даже не подняв глаз на вошедшего в кабинет молодого человека. Все так же молчал, продолжая изучать бумаги. — Здравствуйте? — неуверенно начал Антон, но ему не ответили, — Тут от Станислава документы на подпись. Мне передали, что Вы должны по возвращении из командировки их забрать. Даже оглядеться сейчас не было возможности — оцепенение наступило само по себе. Может, эта тишина и продолжилась бы, если бы папка с документами не улетела на пол. — Арсений Сергеевич, Вы извините… — поток бессвязной речи остановили жестом. Антон чувствовал себя более чем странно — он не помнил, когда последний раз нервничал в общении с большими начальниками, не то что с коллегами. За годы сложной работы в различных организациях сформировался такой уровень стрессоустойчивости, что молчание во время общения было последней проблемой. Но здесь никакой опыт не помогал — даже те годы пахоты в МЧС на координировании отрядов экстренной психологической помощи. Сейчас самому Антону требовалась экстренная психологическая помощь. — Прошу, никаких отчеств и никаких «Вы», ладно? — мужчина, наконец, поднял глаза, но через его темные очки было невозможно их разглядеть, — Документы я сам передам Стасу в ближайшие дни. Он не собирался продолжать диалог. Позже, за годы совместной работы, выяснится, что такое отстранение не всегда будет означать нежелание говорить, но в тот день об этом еще не шло речи — нужно было понять, как себя вести в этой ситуации. — Я — Антон, — вдруг раздалось в кабинете, когда Арсений-никакихотчеств уже забрал папку и сосредоточился на ее содержимом. — Я знаю. — Нас должны были представить друг другу. Но тут погода, пробки, и я задержался… — он хотел что-то еще сказать, но его тут же перебили. Тогда никто еще не догадывался, что для Арсения «перебивание» было способом коммуникации. — Оно и к лучшему, — тон голоса ни на секунду не сменился — в нем звучал тот же холод, — Не вижу смысла официальной процедуры знакомства — твое дело я посмотрел заранее. Наверное, так выглядело «до свидания» на языке недосказанностей. — И что думаете? — После командировок — ничего. Славно, что в нашем богоугодном заведении задумались о том, что у нас страшная нехватка кадров. Здесь любому другому человеку стало бы очевидно, что диалог себя изжил — надо было вежливо попрощаться и закрыть дверь. Но Антон находился в таком ошеломленном состоянии, что его навыки дедукции растворились. В итоге он так и стоял минут пять, глядя в стену, пока металлический голос не окликнул его. — Ты можешь идти, если что, — Арсений-никакихотчеств кивком указал на часы, — Рабочий день начался полчаса назад. Еще минут пять, и ваш отдел начнет бить тревогу. — И Вы больше ничего не спросите? — зачем-то спросил Антон. — А что я должен спросить? — на хмуром лице показалось легкое удивление. — Не знаю, ну что обычно спрашивают у новых сотрудников… — мужчина даже оторвался от папки и поднял свой задумчивый взгляд на фигуру у двери, — Опыт работы, почему ушел с предыдущего места, основные характеристики, есть ли домашние животные, курит ли… Попытка разбавить тягомотную атмосферу не увенчалась успехом — в глазах напротив даже не мигнуло намека на ответную реакцию. — У тебя все написано в профайле, включая, какие сигареты ты куришь. — А если я, например, соврал? — вторая попытка повернуть диалог в иное русло выглядела еще более плачевно. — Это вряд ли. Только «Camel» пахнет сожженным песком даже на расстоянии нескольких метров. Предполагаю, минут сорок назад ты курил именно их. — Так хорошо разбираетесь в табаке? — Антон шел в раж, но на него реагировали все так же флегматично, — Мне вот говорили, что Вы не курите. — Зато курят те подростки, с которыми мне приходится разговаривать, и которые убеждают своих опекунов, что у них все в порядке. Только запах дешевого «Phillip Morris» говорит об обратном, — холод в его голосе превратился в мороз, — Тебя, кажется, ждут в отделе. Больше мужчина ни с кем разговаривать не собирался — это было понятно и по его поведению, и по жесткой точке в диалоге. Антон тот день запомнил очень хорошо: и этот разговор «между делом», и чужую отстраненность, которая будет вызывать вопросы ближайшие пару лет, и странное металлическое послевкусие от общения с Арсением-никакихотчеств. Пройдет время, и с таким ощущением металла на языке Антон будет выходить с каждой планерки. Ничего не изменится, даже когда по воле случая Антон возглавит координаторский штаб — на него неожиданно рухнут все обязательства, когда двое сотрудников получат травмы в одной из поездок и больше не выйдут на работу после продолжительного восстановления. Ровно с того дня, когда Арсений первый раз взглянул на него своим холодным взглядом, свинец внутри начал свою захватническую деятельность над всем живым.

***

Они сидели на планерке в полном молчании, когда Стас методично выкладывал план на ближайшую поездку. Атмосфера в кабинете висела такая, что в нем было невозможно даже вдохнуть полной грудью. Арсений не сказал ни слова за время обсуждения. На его лице не дрогнул ни один мускул, когда рядом с надписью «координатор» появились фамилия и имя главы штаба. Зато Антон дрогнул, как осиновый лист — все происходило ровно так, как он и предполагал. Малая часть коллег, которая была не занята в выездной деятельности, облегченно вздохнула, но по их перешептыванию было понятно, что поводов для волнения меньше не стало. Итог выходил безумным, и это понимал каждый, кто сидел в этом кабинете — отправлять двух старших сотрудников в командировку было крайней мерой. Стас еще что-то говорил про отсутствие нормального диалога с властями того Богом забытого города, куда отправляли инспектора и координатора, но уже никто не слушал. Посреди этой пламенной речи у Арсения в руке вдруг сломался стержень ручки — на стол стали падать капли чернил. Он не шелохнулся — лишь поднял свой взгляд на доску. — Ситуация, которую ты описываешь, требует хотя бы одного профессионального психотерапевта в команде, а еще лучше — хорошего клинического психолога и психиатра. Речь идет не о маленьких детях — с ними понятно, как строить контакт. Это — подростки, Стас, и мы не знаем, с чем именно столкнемся, когда приедем в эту глухомань, — по его ладони потекли чернила. Антон так и сидел, прижатым к стулу. Он прекрасно понимал, к чему все шло, и такое осознание ему совсем не нравилось. — А ты у нас для чего, не подскажешь? — Я давно не веду психоаналитическую практику, и тебе это известно. — Однако твоя лицензия на нее все еще существует, спешу напомнить, — напряжение в кабинете к этому моменту возросло в двое, — У нас нет других вариантов — на дополнительных членов команды средств нет. — Повторяю еще раз: мое «нет» — это «нет», — чернила полились дальше — рукав белой рубашки окрасился в синий, — Тем более, когда мы говорим о подростках и о приказе сверху, а не о взрослых людях, которые знают, зачем ложатся на кушетку. — Выбирай выражения, — Стас подошел ближе, пытаясь вглядеться в чужие глаза, еле видные из-под темных очков, — У тебя есть твоя работа, и было бы славно, если бы ты делал свою работу, а не спорил с распоряжениями. — Нет, это — не моя работа. В мои обязанности входит только наблюдение и контроль за острыми ситуациями, еще, может быть, поиск решения, но никак не консультирование детей, — Арсений встал из-за стола, отряхивая руку от капель, — Никто не может предугадать, что будет с этими подростками, если я допущу ошибку. Для этого и нужны практикующие психологи в команде. Все в эту секунду замолкли — показалось, что даже те, кто шептались, затаили дыхание. Арсений редко подавал голос на планерках, еще реже с кем-то спорил. Зачастую ему удавалось решить все вопросы лично, в кулуарах офиса, но никак не посреди общего собрания — он старался избегать лишнего внимания, но сегодня все шло наперекосяк. — При всем уважении, но те двести тысяч, которые кто-то наверху распилит и положит себе в карман, могут стоить жизни ребенка. И я не хочу остаться крайним. — Так выглядит трусость, мой дорогой. В общем-то, тебе несвойственная, — Стас стоял возле стола, будто бы и не понимая, как реагировать на происходящее. — А по-моему, так выглядит соблюдение этического кодекса и клятвы, — Антон и сам не знал, почему вдруг встрял в этот разговор. Арсений не взглянул на него, ничего не сказал — только молча вышел за дверь и побрел вниз по лестнице. Конечно, всем было очевидно, что ничем эта ситуация не разрешится. В подобных случаях спор являлся лишь обозначением своей позиции, не более — все равно сотрудникам приходилось делать то, что велела система. Система всегда дожимала своими толстыми пальцами каждого, кто пытался бороться. Не сказать, что Арсений пытался — он в этой системе работал и осознавал, что ничего с ней не сделаешь: не перестроишь изнутри, не сломаешь снаружи, не снесешь к чертям. Все, что он мог — оставаться собой. Жаль, что с каждым годом это становилось только тяжелее. Антон не знал, чем руководствовался в ту минуту, но он не стал дожидаться перерыва — попросил на пару секунд отлучится, и вот уже бежал вниз по лестнице, пытаясь на ходу накинуть пальто. Что-то ему не позволяло пустить ситуацию на самотек. И он не знал, не делал ли еще большую ошибку, ступая в самое жерло вулкана. Но ноги несли его прочь от бизнес-центра. Когда он увидел Арсения на злополучном переходе, весь запал рассеялся — нужно было что-то сказать, но он понятия не имел, что именно. Так они и стояли на переходе, пока не загорелся зеленый и пешеходы не начали движение. Мужчина молчал, шел размеренно, и будто бы не замечал, что рядом материализовался его коллега. Он спокойно дошел до окошка кофейни, заказал себе двойной эспрессо, и выудил сигарету из пачки. Единственное, что он сказал за все это время, было безэмоциональное: — Поделишься зажигалкой? Антон поделился. Потом они снова долго и ни о чем молчали. Арсений не ушел сразу, как ему сделали кофе — стоял, опершись о стену дома, и медленно курил, смакуя дым. Пахло то ли ванилью, то ли шоколадом, то ли горсткой пафоса и чопорности. Когда девушка в окошке протянула еще один эспрессо, Арсений никак не среагировал — просто кинул окурок в мусорку, сделал глоток своего кофе и двинулся обратно на переход. На планерке, должно быть, Стас продолжал говорить о чем-то серьезном. Здесь же, на перекрестке двух главных улиц города, образовался свой макрокосм. Машины продолжали шмыгать туда-сюда, но почему-то не покидало ощущение вакуума. Коллеги дошли до сквера напротив бизнес-центра. Не то чтобы Арсений приглашал коллегу на кофе-брейк, но и не просил оставить его в покое. Когда оба сели на лавочку, в воздухе повисло напряжение. И вроде надо было обсудить ситуацию, но Антон не знал, имел ли он право продолжать дальше внедряться в чужое личное пространство. За эти дни он и так нарушил все законы, которые негласно установились в офисе. Арсения не стоило трогать — и это правило помнил каждый, кто когда-либо с ним общался: он терпеть не мог касания, избегал рукопожатий и даже здоровался лишь кивком головы. Арсения не стоило донимать — это правило особенно быстро уяснили девочки-менеджеры. Сколько раз они не пытались попить с ним чай, столько раз тот их одаривал стальным взглядом и удалялся в свой кабинет. В такие моменты казалось, что, еще немного, и он запрется на ключ, лишь бы никого не видеть. А еще с Арсением лучше было не затевать лишних диалогов. Антон за годы своего «необщения» с коллегой вывел еще один, индивидуальный закон — Арсений не выносил взгляда на мир через «розовые очки». Если на девочек-менеджеров он смотрел с некоторой улыбкой, словно позволяя им наивность, то в главном координаторе эти проявления его раздражали — такое отношение сложно было не заметить. Хотя сложно было назвать эмпатичность «розовыми очками», но у мужчины была выстроена своя система координат. И Антон ей определенно не соответствовал. — Все, что сейчас происходит, не вписывается ни в какие рамки, — тихо прозвучало с правой стороны, — Тотальный тупик, в котором остается лишь принять правила игры. По началу даже показалось, что этой фразы не было, что голова просто продуцировала какие-то слова, озвучивая их металлическим голосом Арсения. Но нет, это был инспектор — он курил вторую, смотрел в одну точку и топтал своим ботинком ветку на земле. — И мне придется поставить тебя в известность, если уж нам не избежать этой совместной поездки — ни на одном этапе у меня не выйдет соблюдать профессиональную этику, — он даже не дышал, — По-хорошему, меня бы лишить лицензии, постановить недопуск и отлучить от профессии. Я уже вижу, как одно грубое нарушение следует за другим. — Но ведь ты не обязан переступать через себя… — ему снова не дали договорить. Арсений отставил стаканчик и неожиданно спустил очки на нос — на этот раз в его взгляде помимо привычного холода было что-то еще. Антон даже двинуться не мог — настолько его обезоружил чужой напор. — Вот именно поэтому мы не сработаемся, Антон: ни сегодня, ни в этой командировке, ни через годик — ты продолжаешь наивно верить в подобные вещи. Однако мир, в который нас выкидывает, требует того, чтобы ты не только переступал через себя, но и шел по себе, — он смотрел, не моргая, — У нас будет несколько подростков, часть из них — еще совсем дети. Черт его знает, что там за семейка, и черт знает, с каким контекстом мы столкнемся. В этот момент было непонятно, что отвечать — мужчина был абсолютно прав. То, насколько рационально он подходил ко многим ситуациям, как отсекал реальность от фантазии и с какой скоростью рушил любые иллюзии, иногда сводило с ума. Он, действительно, практически не моргал. Чем дольше Антон смотрел в эти печальные, глубоко посаженные голубые глаза, тем активнее убеждался — им будет очень непросто в этой поездке. Потому что с таким льдом он никогда не встречался в своей практике. А ведь в лучшие годы ему встречались и психологи в МЧС, у которых вместо эмоций остались механизмы, и психотерапевты в МВД, которые консультировали сотрудников, повидавших виды на своем веку. Они все как на подбор говорили о том, что «ад пуст, все дьяволы слетелись сюда». Но в глазах этих людей все равно оставалось что-то живое — людское, если сказать точнее. В глазах Арсения, кроме выбитой заслонки из свинца, не было ничего. Он смотрел неотрывно, прожигая своим взглядом все живое. Смотрел и не дышал — вот такой симбиоз безумия. — Можно фантазировать, что все решится за две недели, но уже на этапе рассмотрения дела становится ясно, что мы в нем завязнем, — послышался тяжелый вздох, — Мне бы очень хотелось, чтобы ты понимал это. — Считаешь меня совсем за дите малое? — Антона начинала раздражать эта снисходительная позиция. Арсений никогда не подавал себя как эксперта, который знает людей лучше, чем они себя сами, но время от времени все же подмечал, что многим не хватает объективности. Сейчас он говорил своему коллеге об этом напрямую. — Считаю, что ты должен отдавать себе отчет, куда мы едем: подростки в этом возрасте — стая; школа, детсады, всякие учреждения дополнительного образования никогда не выдадут тебе, что на самом деле у них происходит, а сотрудники будут убеждать нас, что ничего не видели и ничего не знают, — сигарета в руке мужчины окончательно истлела, — Я не уверен, что ты представляешь, на что идут люди, лишь бы их распорядок жизни не нарушился — даже если это сокрытие насилия, преступлений и Бог весть чего еще. Антон встал с лавки, не выдерживая пытливого взгляда, и молча пошел к бизнес-центру. Он не хотел больше ни о чем говорить. Честно сказать, он вообще больше ничего не хотел — Арсений забрал последнюю энергию. То ли дело было в том, что его правда чертовски сильно обжигала, то ли в том, что он в разговоре тянул за собой, как водяной. Внутри разгоралась странная злость — возмущала сама позиция с которой мужчина доносил свои мысли. Никто не знал, почему Антон в какой-то момент развернулся и дошел обратно. Он сделал вид, что просто забыл свой стаканчик с кофе, но на самом деле ему очень хотелось поставить точку в другом месте диалога. — Где-то лет восемь назад, когда я работал координатором в ЕДДС, у меня был один сложный вызов, после которого я кое-что понял и о мире, и о людях, — Арсений замолчал, уже не пытаясь спорить, — На линию поступил звонок. Как сейчас помню вводные: мужчина ехал на велосипеде через мост и заметил женщину, которая перелезла через металлическую ограду. Помню, как регистрировал этот вызов, как умолял службу спасения найти свободного медиатора, и как опергруппа каждую минуту мне отчитывалась, удается ли им обогнать пробки. Арсений отставил свой стаканчик с кофе — он принял странную позу, разбивающую его образ привычной отстраненности. — Тогда мост оцепили, остановилось движение: на место прибыла и скорая, и группа спасателей, и даже полиция. Все долгих сорок минут я слушал на линии, как медиатор вел разговор с этой женщиной — каждую секунду казалось, что одно неверное слово, и она спрыгнет, — теперь у Антона на лице больше не было эмоций — в этот момент он снова был в том дне, — Я хорошо помню это ощущение, когда выключилась светошумовая сигнализация, когда затихли двигатели — медиатор стал вести диалог, а я перенаправлял информацию от дежурных. Стоило Арсению снять очки, и у Антона что-то кольнуло внутри — он крайне редко видел эти голубые глаза, еще реже — видел в них хоть что-то, помимо льда. Сейчас мужчина смотрел иначе. — И вот, пока он говорил с девушкой, то подходил к ней все ближе — как оказалось, это была никакая не взрослая женщина, а юная девчонка, у которой что-то не ладилось в семье. Когда медиатор дошел до первого тактильного контакта, девушка расплакалась. Так они и стояли на мосту — он по одну сторону ограждения, а девчонка по другую. В тот момент стало очевидно, что ей не хватало простого человеческого тепла и участия. Антон тяжело вздохнул — он помнил ее, как сейчас: рыжие волосы, низкий рост и смешная розовая кофточка набекрень. Тогда по камерам было толком не разобрать, что происходило, но он слышал, и ему этого было достаточно. — Когда стали работать оперативники, у нее случился обморок. Дальше: больница, психиатрическое освидетельствование, профилактика, — он зачем-то сделал шаг вперед и наклонился к Арсению, — И нам было неважно, что именно ее привело на тот мост. Она осталась жива, понимаешь? — Понимаю, Антон, — мужчина нахмурил брови и увел взгляд — впервые на его лице показался хорошо скрываемый оттенок боли, — Правда. — Вот именно, — он все-таки забрал свой стаканчик с остывшим кофе, — Ты можешь не принимать мою эмпатию, но она привела меня в профессию, благодаря ей мне удавалось десяток лет вместе с талантливыми психологами спасать людей, и из-за нее я все еще верю, что у жизни есть не только черные краски, — Арсений выкинул погасшую сигарету — сейчас ему было не до курения. Очки он не вернул обратно. Такой открытый зрительный контакт был в новинку. Антон обещал себе подумать о том, что бы это могло означать. — Я без понятия, с чем мы на самом деле столкнемся в этой глуши. Может, ты и прав. На моем опыте были дела, где приходилось отправлять опергруппу к «счастливым семьям», у которых за закрытыми дверями творился ад наяву, — впервые за последние годы встретившиеся взгляды не пугали, — И я подозреваю, что этих детей тоже придется спасать. Но я думаю лишь об итоге — наша задача поступить правильно, вот и все. — Но это не равноценно ситуации, которую ты описал. — Это тоже спасение жизни, Арсений, — тот вдруг прикрыл глаза — он больше не выдерживал, — Знаю, что у таких ситуаций в разы больше крайностей, и что биться придется не только с людьми, но и со структурами, но делать нечего. Все, что мы можем — попытаться предотвратить худшее, — Антон сделал шаг назад — он чувствовал, как мужчине становилось не по себе, — Я не хочу через много лет узнать, что когда-то я не смог помочь, и это потянуло страшные последствия. Нужно прервать хотя бы одну смертоносную цепь. Они вернулись на планерку, когда та практически завершилась. Больше никто ничего не обговаривал — коллеги подписали договор и документы для командировки. Весь оставшийся день Арсений молчал, не выходя из своего кабинета. Только поздним вечером, когда в офисе не осталось ни одной живой души, а Антон выключал компьютер, из открытой двери чужого кабинета раздалось: — Одна просьба — помоги мне найти супервизора.