Клинический случай

и двое сошлись не на страх,

а на совесть — колеса прогнали сон

один говорил: «наша жизнь — это поезд»

другой говорил: «перрон»

— Машина времени

***

В купе большую часть дороги они ехали вдвоем. Потом в Бологое зашла бабушка, которая покинула вагон ранним утром, когда за окнами еще стояла темнота. Осенние ночи становились все длиннее, дни — короче, а вместе с ними сокращалась и жизненная энергия. Антон курил на перроне, когда позвонил Стас, чтобы сообщить, что на вокзале их, скорее всего, никто не встретит. Возвращаться в купе с этими новостями совсем не хотелось. Мало того, что через день они должны были оказаться в глуши Краснодарского края, куда не ходили даже электрички, так теперь и добираться до города им нужно было самим. Поезд должен был приехать вечером, и это становилось дополнительной проблемой. Что-то Антону подсказывало, что ни один таксист не решиться в ночи ехать десяток километров по магистрали. У Арсения даже не дрогнула бровь, когда из коридора донеслось: — Пока есть интернет — надо смотреть, какие маршрутки ходят в эту деревню. Он ничего не спросил, не уточнил, и даже не поинтересовался, что произошло — молча открыл ноутбук и стал щелкать по клавиатуре. За прошедшие сутки Антон вдруг осознал, что никогда в жизни не видел настолько уставшего человека. Чужая отстраненность после множества часов в одном купе перестала пугать. Мужчина говорил мало и только по делу: о плане действий на ближайшие дни, о задачах, об основных правилах на первом этапе ознакомления с кейсом. Все это выглядело так, будто чем дальше коллеги отдалялись от города, тем яростнее становилась механизированность общения. Находится тет-а-тет с Арсением было странно: и видеть его без очков, когда он позволял себе отложить их на полчаса, и наблюдать за тем, как он методично что-то писал в своем блокноте, сербая чай из кружки, и изредка ловить тревогу в его голубых глазах. Арсений мало ел, много писал и частенько выходил в тамбур подышать воздухом. Когда Антон ложился дремать — белый экран ноутбука все еще горел, когда Антон просыпался — ситуация не изменялась. Он хотел пару раз спросить, все ли в порядке, но сам улыбался своим мыслям — здесь давно ничего не было в порядке. Днем Арсений тоже старался не заводить лишних разговоров — подкинул варианты, как можно будет добраться до города, скинул в мессенджере номера таксистов и больше ничего не говорил вплоть до вечера. А потом он вдруг присел на чужую полку, чтобы показать карту района, в которой должна была находиться их служебная квартира. Поезд снова встал на перегоне, и мужчина отошел на пару минут позвонить, пока появилась связь. В этот момент экран на компьютере замигал уведомлениями — какая-то программа хотела обновиться. И по-хорошему, нужно было развернуть ноутбук. Но почему-то в этот момент Антон продолжал смотреть, прекрасно осознавая, что нарушал границы. Он просто глядел на документ, который внезапно вылез, перекрыв карту района. Читать содержимое он не решился — это было бы слишком даже для «случайности», но по титульнику и числу страниц в углу ему сразу стало понятно, что к чему. Осознание, которое нагрянуло в ту секунду, по началу удивило, но удивление быстро развеялось — у Арсения не могло не быть секретов, учитывая, с каким мастерством он запечатывал свою жизнь от лишних глаз. Ни одна живая душа не понимала, что тот из себя представлял. А все попытки понять зачастую выглядели как игра в «разгадай загадку». Вскоре интерес пропадал, и игра прекращалась. Не сказать, что у Антона был подобный интерес, но его не оставляла мысль о том, сколько всего хранил этот человек — уж слишком громким казалось его молчание. Когда Арсений вернулся в купе, по его выражению лица уже было понятно, что он давно догадался, насколько опрометчиво поступил. Никто не знал, о чем он думал в этот момент — очки все так же скрывали глаза. Через затемненные линзы не всегда можно было поймать взгляд, не говоря уже о том, чтобы что-то по нему прочитать. Оба могли сделать вид, что ничего не произошло, но тяжелая атмосфера подначивала что-то прояснить. Арсений не шелохнулся, когда с нижней полки шепотом донеслось: — Ты пишешь? Он захлопнул дверь купе и сел напротив коллеги. Не было в этой ситуации никакого накала — да по сути даже никаких эмоций не было. Мужчина молча развернул ноутбук к себе, нажал пару кнопок и снова повернул экран. Дальше бегунок бродил туда-сюда по первым четырем страницам. «Заголовок: без названия», «даты», «количество страниц», «оглавление», и следом — «автор: фамилия, инициалы». И вроде как никакой информации из этих формальностей было невозможно получить, но уже сам факт их демонстрации говорил сам за себя. — Пишу, — он кивнул, — Давно. — Проза? — Эссеистика, — Арсений сделал глоток своего чая и кивнул коллеге, невербально спрашивая: «прочитал?». — О чем тексты? Антон не надеялся, что ему расскажут, но почему-то ему очень хотелось, чтобы именно в эту секунду обрушилось их атомное молчание. Чтобы хотя бы на мгновение возникло что-то человеческое, живое, не раздавленное тяготами обстоятельств. Но на него продолжали смотреть стальным взглядом — и он становился ответом на все вопросы. — О рутине, — крышка ноутбука с грохотом захлопнулась, — Иногда в форме дневников. Такая привычка повелась со времен частной практики, когда личная терапия шла по боку. Казалось, именно сейчас был тот удачный момент, когда можно было бы схватиться за нитку откровенности, попробовать размотать клубок. Но Арсений, выглядящий как айсберг даже в спортивном костюме, давал четко понять — здесь будет сказано ровно то, что можно сказать. Что не цепляет, что не имеет эмоциональной окраски, что не волнует, что не трогает. Одним словом — что давно превратилось в мертвую субстанцию. — Что-то в этом есть, — неожиданно вырвалось у Антона, и он сам тут же дернулся от сказанного. — Удивлен? Вряд ли мужчине это было по-настоящему интересно. То ли он соблюдал формальность, то ли играл в вежливость — никто не знал. Но диалог продолжался, а большего было и не надо. — Не сказал бы, — верхний свет погас — поезд несся в разгорающуюся ночь, — Мне кажется, я мог предположить, что чем-то таким ты и занимаешься в качестве хобби. — Громко сказано. — Ничуть, — в коридор вышло несколько человек — было слышно даже через закрытую дверь, как возле уборных возникло скопление галдящего народа, — Кто-то из ваших в теннис играет в свободное время, кто-то — на лошадях катается, а ты, вон, пишешь. Сублимация — дело такое. Не уверен, что психоаналитик может существовать без бесконечной рефлексии. Антона занесло, и он это прекрасно знал — стоило только попробовать шагнуть в сторону, и вот его уже выкидывало за пределы отведенной колеи. Но Арсений почему-то не стал грубо возвращать их на очерченный путь, как делал зачастую. Просто смерил коллегу металлическом взглядом и неожиданно усмехнулся. Рассказать бы кому, да никто бы не поверил, что старший социальный инспектор был способен на такую эмоцию. — Не стоит записывать меня в ошибочную категорию — уже давно нет никаких «наших», Антон, — обращение проехалось по воздуху, как нож по железной поверхности — ровно с таким же скрипом, — Психоанализ — опиум для никого. И я больше не его составная частица. — А супервизия? — раздалось эхом. — Лишь с целью убедиться, что моя лицензия — фикция. Антон был готов поклясться — он снова наблюдал ухмылку на этом хмуром лице. — Именно поэтому ты делаешь обратные вещи? — а вот это было рискованно. Рискованно настолько, что даже Арсений нахмурил брови в легком возмущении — так близко подбираться не стоило. Но то ли ночь так действовала, то ли мирно стучащие колеса поезда, то ли бубнящие люди в коридорчике, но он не стал обрывать диалог на половине фразы. Лишь выдержал паузу, чтобы сформулировать ответ, и загадочно улыбнулся, прежде чем его озвучить. — Именно поэтому, — емко и четко, — Ложись спать — потом времени не будет. Он выключил остальной свет, взял полотенце, зубную щетку с пастой, и вышел из купе. А Антон так и замер в одной позе, прильнув к окну — за ним мерцали огоньки. Больше ничего было не разглядеть: только домики прямо у железнодорожных путей, фонари и табло на перронах маленьких станций, мимо которых поезд быстро проезжал. Антон смотрел в черноту ночи и думал о том, что Арсению очень шла улыбка.

***

Стоило только поезду прибыть на вокзал, и проблемы стали множиться одна за другой. Во-первых, довольно быстро выяснилось, что маршрутки по нужному маршруту уходили с другого края города — до автовокзала нужно было еще как-то добраться. Во-вторых, ни один из таксистов не соглашался вести до конечной точки даже за двойную ставку. До автовокзала — еще куда ни шло, но на магистраль выезжать после полуночи никто не решался. А в-третьих, было опрометчивым решением ехать на юг страны в куртках — для конца октября ночью было жарко. Коллеги так и стояли на центральной площади: укутанные в шарфы, с чемоданами и нервами на исходе. До нужной станции в итоге ехали так, что в какой-то момент даже всегда сдержанный Арсений констатировал: «Уже не так важно, как понять, где будет нужная остановка, сколько определить, в каких именно ебенях мы находимся». Маршрутка несла их окольными путями, навигатор перестал работать примерно на третьем съезде, а Антон больше не сдерживался в выражениях после того, как пропала асфальтированная дорога. Водитель сказал, что маякнет, когда выходить, но не то чтобы это успокаивало. Фонарей становилось все меньше, сил — тоже. Самым тревожащим нюансом был тот факт, что у Арсения закрывались глаза. Он сидел на соседнем сидении, прижавшись к окну, и стойко делал вид, что следит за местностью, но каждые десять минут он бился лбом о крепеж занавески. Сложно было подсчитать в часах, сколько он спал за две ночи в поезде. Антон знал, что перешел всевозможные границы еще до того момента, как они сели в поезд, но делать было нечего — этого человека, скорчившегося у окна в три погибели, было по-человечески жалко. — Ты засыпаешь, — послышалось беззвучно. Несколько женщин в начале салона даже не замечали двух странных мужчин на заднем сидении. Только чемоданы, которые норовили уехать вперед, напоминали об их владельцах. — Просто воздуха не хватает, — оправдание вышло неубедительным. — Нам еще ехать минимум минут сорок, судя по всему, — Антон взглянул в телефон — сеть все так же пропадала, — Навигатор иногда оживает, так что шанс добраться живыми пока есть. — Все равно лучше следить, чтобы не проморгать остановку — там должна быть табличка и жд пути где-то рядом. — Нам потом еще искать выход в город, — парень тяжело вздохнул, — Тебе стоит хотя бы немного поспать. — Я в порядке. И это «я в порядке» отдало склизким враньем. Сама ситуация была далека от порядка, а подобные выражения звучали как оксюморон. Антон достал из своего рюкзака шарф, аккуратно протянул его мужчине и отвернулся — последнее, чего ему хотелось, — снова оказываться в безвыходной точке разговора. — Зачем? — сбоку послышался шепот. — Хотя бы к окну приложи — жаль оправу, — он не стал конкретизировать, что чужие очки царапались о стекло все то время, пока маршрутка ехала по колдобинам. — Это — лишнее. — В таком случае, плечо точно не предлагаю. Арсений вдруг повернулся вполоборота, снял очки, и убрал их в футляр, откладывая в карман пальто. В желтом свете салона его лицо казалось еще более уставшим, глаза — впавшими, а морщинки более выявленными. За очками и правда скрывалось многое — в первую очередь, огромные синяки под глазами. — А ты собирался предложить? — и ведь спрашивал без толики иронии. — Была такая шальная мысль. — Сердобольно. Дальше ехали в молчании — Арсений все-таки подложил шарф и теперь на кочках не так сильно бился виском о стекло. Но с каждым новым поворотом кочек становилось все больше, а терпения у Антона все меньше — как назло к этому моменту связь снова пропала. И было непонятно, что именно влияло на безумный поток сознания: то ли дикая усталость, то ли общий психоз, то ли напряженная атмосфера, но вагонетка слетала с рельс. Когда мужчина, казалось было, уже уснул, Антон вдруг сказал: — Это не сердобольность. Взаимовыручка, если хочешь, и только, — он не повернулся, но снова почувствовал на себе металлический взгляд, — А спрашивать просто не было смысла. — Считаешь? — раздалось сквозь мареву сна. Больше нечем было объяснить то, что происходило в этой маршрутке — исключительно проделками Морфея. — Считаю. Нет смысла спрашивать, если знаешь ответ, — каждая последующая фраза звучала еще более отчаянно, чем предыдущая, — Ты бы все равно не согласился. Арсений ничего не ответил — в этом не было ничего нового. Но он никак не отреагировал — и вот это было странно. Его молчание всегда чем-то объяснялось: бессмысленностью разговора или его исчерпанностью, нежеланием продолжать диалог. Невербально он всегда давал ответ — и его при желании считывал каждый человек. Однако сейчас никакого ответа не последовало. — Но ты бы все равно не согласился? — Антон повторил предложение, но с меньшей уверенностью. Он спросил не слышно, зная, что возвращаться в эту тему было плохой идеей. Однако что-то ему не давало покоя. Впервые за долгое время Арсений самостоятельно поймал его взгляд, долго смотрел в чужие глаза, что-то пытаясь в них отыскать, а потом просто кивнул головой. Он говорил: «нет», а язык его тела говорил обратное. Антон просто молча подвинулся чуть ближе и перенял шарф, чтобы кое-как разместить его на своем плече. Маршрутка неслась по магистрали, колеса дребезжали, женщины продолжали говорить обо всем на свете, а Арсений спал. Потом еще многое происходило: был и долгий путь с чемоданами через лесополосу к городу, и поиск улицы с нужным домом. Было многое, но Антон запомнил лишь тот странный момент, когда инспектор тихо дремал, уткнувшись в его плечо. Даже тогда он выглядел как статуя, отлитая из бронзы: ресницы не трепетали лишний раз, дыхание не учащалось — казалось, он контролировал все и во сне. В пять утра они пили чай на кухне, думая о том, как быть с тем, что служебная квартира в старой хрущевке представляла собой однушку со старым раскладным диваном и креслом-кроватью. Тогда Арсений сказал, что все проблемы решит утро. Почему-то в это очень хотелось верить.