Клинический случай

и хочется бежать отсюда,

от этого спасает лишь одно

— что мы с тобой одной крови,

мы с тобой одного цвета,

у нас на двоих одна сигарета,

мы самые сраные осколки лета…

lumen — одной крови

***

Из Организации день за днем поступали звонки — на северных болотах интересовались, как продвигалось дело. Коллегам каждый раз приходилось уклончиво отвечать, что все в порядке. Но до «порядка» здесь было довольно далеко. Миша к разговору был не расположен — впрочем, Арсений подозревал, что с этим мальчиком будут проблемы. Он оставил ему свой номер телефона, попросил написать или набрать, если вдруг захочет чем-то поделиться, но тот на предложение ответил неохотно. Больше всего инспектора напрягало, что Андрей оставался неизведанной фигурой: в группе города писали только о старшем Маренкове, в органах о братьях вообще старались не упоминать, а в колледже, который Антон пробил, парень значился только номинально. Ходил ли он туда — было непонятно. Почему сохранялся такой гриф секретности — тоже никто не знал. Последние силы к середине командировки начали заканчиваться, потому что с каждым днем проблемы накапливались, а дело стояло на месте. Особой сложностью стало выманить Олю Маренкову на разговор — попытки были оставлены в тот момент, когда преподаватель театральной студии закрыл перед коллегами дверь с фразой: «Уходите, пока мы не вызвали полицию». Одноклассники про девочку говорили вещи, которые полностью отличались от картины Людмилы Павловны. Они описывали ее как замкнутую, нелюдимую, типичную «отличницу», которая «даже не дает списывать». Когда Арсений коротко намекнул, что Оля вроде как праздники ведет, ребята лишь посмеялись. Сказали, мол, выслуживается. Но и здесь карты не складывались — в девятом классе такое деление на «своих» и «чужих» еще было возможно, да и подростки могли преувеличивать. Вопрос с Олей оставался открытым, и пока никто не знал, какой момент найти для того, чтобы с ней заговорить. У Антона конкретно сдавали нервы: во всех его стратегиях обязательно вылезал какой-то нюанс, который их полностью ломал. Поэтому он принял не очень взвешенное решение, но другого варианта не видел — он собирался самостоятельно пообщаться с младшими детьми Маренковых. Если в доме действительно царила вакханалия, то еще был шанс, что некоторые из этих детей не успели к ней адаптироваться: не научились молчать, скрывать, что требуется, и играть в социуме. За те годы, сколько Арсений ездил по разным городам, работал с разными семьями, он вывел для себя простую статистику — там, где дети боятся своих опекунов, происходит что-то нездоровое. И он прекрасно понимал, что реакции детей на предложения поговорить и их внезапные откровения можно было бы списать на поведенческие особенности и сложности адаптации. Но мужчина знал, как отличить девиации и крик о помощи. Смотря на детей Маренковых, он слышал беззвучный крик, и думал лишь о том, что так и не сможет нормально уснуть, пока не узнает правду. Тем вечером, когда Арсений вернулся в служебную квартиру после долгих попыток найти информацию об Андрее, он уже находился на грани отчаяния. Несколько дней поисков ему ничего не дали, кроме очевидного вывода, что этот мальчик знал махинации, как устроить все так, будто его не существовало вовсе. По социальным сетям его было не пробить, люди в городе о нем молчали — либо ничего не знали, либо умело скрывали, а все службы отвечали уклончиво. Мужчина хорошо помнил, как закрыл за собой дверь, уселся на табуретку в прихожей и застыл, уткнувшись носом в куртки на крючках. Он не успел раздеться, не смог даже ботинки снять — просто сидел, прикрыв глаза. А в дальней комнате горел свет — и не желтый, которым светили лампочки по всей квартире, а ярко-синий. Арсений сделал глубокий вдох, собрался с силами, сбросил обувь и прошелся прямо по коридору. Ему это было не свойственно, но он зачем-то заглянул в комнату к Антону. Тот лежал головой на тумбочке прямо перед компьютером — уткнулся в руку и дремал. После такого эксперимента со спиной можно было попрощаться. За все то время, пока коллеги жили на служебной квартире, они так и не нашли второй стол, поэтому Антон спасался маленьким комодом у своего кресла-кровати. Часы нервно тикали на стене, а вместе с ними — у инспектора дребезжали последние нервы. Он обещал себе потом подумать, почему вдруг, не снимая пальто, прошел в чужую комнату, прикрыл ноутбук и убрал его подальше. Почему дошел до окна, закрыл шторы. Почему откинул плед и поправил подушку. И почему коснулся плеча коллеги, шепотом прося «лечь нормально». В его тоне сохранялся все тот же металл, и говорил он скорее нервно, чем заботливо, но никакая раздражительность не перекрывала значения происходящего. Антон толком не успел отреагировать — он еле открыл глаза, увидел знакомое лицо, и тут же закрыл их обратно. Бессонные ночи, постоянный стресс и последние дни составления биографической сводки не оставили от него живого места. Смотреть на него было тяжело. Может, потому Арсений и не смотрел. Он молча завел руку за спину парня, чтобы тот в полудреме не потерял равновесие, и попросил его подняться. А следом спросил: — Пару метров пройдешь, не рухнешь? Ему ответили бессвязно: — Я в норме. Как только голова Антона коснулась края подушки на кресле-кровати, он тут же отключился. Арсений поправил плед и вышел из комнаты, прикрывая за собой дверь. Его порывало отключить чужие будильники, но он посчитал, что за такую самодеятельность ему точно прилетит. Когда на часах пробило «двенадцать», инспектор наконец-то и сам задремал. Вдруг телефон судорожно завибрировал. Мужчина и не услышал бы вибрацию, если бы не тревога, которая в этом путешествии дошла до небывалых пределов. Он засыпал с мыслями, просыпался с мыслями — полноценно не спал уже пару недель. У него не хватило сил посмотреть на экран телефона, а стоило бы их найти. Услышать посреди ночи знакомый голос было маленькой неожиданностью. — Арсений, доброй ночи, — раздалось в трубке, — Это Миша, — и уже чуть тише, — Миша Маренков. Мы можем поговорить? От неожиданности инспектор подскочил на диване. Он протер глаза, пытаясь понять, не приснился ли ему звонок. Последнее время грань между сном и реальностью стерлась абсолютно. В чувство его привел повторяющийся вопрос: «Алло, Вы слышите?» — Где? Когда? — вот так, без приветствий, сразу с места в карьер. На той стороне провода, очевидно, нервничали. Это было понятно и по скорости речи, и по сбитому дыханию. — Завтра, на «балках». Часов в пять, — каждая следующая фраза звучала менее уверенно, — Там наш друг держит бар. Подъедете? Арсений судорожно думал о том, нужно ли ставить Антона в известность, почему Миша все-таки решился поговорить, и самое главное — о чем. Но сейчас не было времени размышлять — нужно было не упустить парня. — Подъеду, — мысли тем временем носились одна за одной, — Разговор планируется тет-а-тет или мой коллега тоже может присутствовать? — на другом конце провода воцарилась тишина, — Мы можем сохранять анонимность, если это потребуется. — Я ведь знаю, что вы копаете. — Прости, Миш, но у нас нет другого выхода, — он тяжело вздохнул. — И много уже, ну… — голос совсем сник. — По правде — совсем ничего, — Арсений протер ладонью лицо — надо было срочно взбодриться, — О тебе и вовсе только условности: ФИО, дата рождения, место учебы… Парень долго молчал, и пришлось даже проверить телефон, чтобы убедиться, что вызов не сброшен. В эту секунду решалось все — единственная зацепка могла исчезнуть так же быстро, как и появилась. Потом послышался какой-то шорох, похожий на шепот — Миша прикрыл динамик. — А Андрей? — спросил он робко. — Знаем ли мы что-то про него? — Да. — Примерно ноль, — к этому моменту даже профессиональная выправка перестала помогать, — И если вы что-то хотите… — ему не дали договорить. — Это не моя идея, — Миша вновь принял оборонительную позицию, — Но поговорить надо, пока вы не докопались до чего-нибудь, что нам выйдет боком. — Значит, остановимся в этой точке. Мне стоит приехать одному? — Арсений уточнял еще раз — ему было важно понять, как дальше действовать. — А этот Ваш второй — не кгбшник? — и было непонятно, шутил ли парень. — Пока не дослужился, — инспектор пытался держать спокойный тон беседы, но получалось у него хуже, чем обычно, — Но, если серьезно, нет, не кгбшник. Просто координатор дела. — Звучит все равно паршиво, — снова послышался шепот — Миша с кем-то переговаривался, — Андрею без него будет спокойнее. — Он тоже готов поговорить? — То, что я Вам звоню — его инициатива, — и вот это прозвучало совсем неожиданно. — Я понял, — Арсений где-то в этой точке уже смирился с тем, что его ждала еще одна бессонная ночь, — Тогда до встречи? — До встречи. Стоило ему положить трубку, и по телу пошла мелкая дрожь. Час от часу в этом городе творилась какая-то хрень, которая добивала и без того расшатанные нервы инспектора. Теперь он залезал в интернет, отматывал посты в разных группах города на несколько лет назад и нервно пытался найти любое сообщение с упоминанием Андрея Маренкова. Ближе к утру ему на глаза попались давние фотографии с одноклассниками мальчиков. В группе «Подслушано» их старой школы под этими фотографиями висели странные комментарии. Один из постов стал первой и последней зацепкой. В одном из комментариев было написано: «а этот дефектный че на общей фотке забыл?». Больше инспектор ничего не читал — он просто уткнулся лбом в руки и просидел так какое-то время, пытаясь унять собственную тревогу. Корочка психотерапевта не спасала его от собственного ада внутри.

***

Арсений проснулся от хлопка двери — Антон ему написал, что поехал разыскивать младших детей Маренковых. До вечера мужчина чувствовал себя как на шарнирах — не мог ни присесть, ни отвлечься. Все это время он думал о судьбе Андрея, и его не отпускала мысль, что ему стоило бы морально приготовиться к разговору, который его ждал. В эту истории каждый новый пазл добавлял еще больше темноты. Может, психиатрия и сделала из Арсения непробиваемого титана, но изредка в нем тоже просыпался человек — сейчас этот человек чувствовал, что надвигается что-то страшное. В легком безумии он ехал на встречу с мальчиками и потом в подобном состоянии заходил в пугающий бар в подвале. Там не было ни души, кроме уставшего бармена за стойкой, который методично натирал бокалы, кассетного проигрывателя из двухтысячных и одной фигуры в углу. Миша встретил инспектора ровно в том же месте около завода, где они последний раз попрощались, и без разговоров провел его к бару. За это время они, кажется, не обменялись даже парочкой фраз. Когда Арсений сел за стол и взглянул на фигуру в огромной толстовке, внутри что-то кольнуло — Андрей был совсем не похож на брата. Парень натужно улыбнулся, кивая в знак приветствия. Его голубые глаза и выбеленные волосы сильно выделяли его из общей среды. Даже в этом баре он выглядел инородно: худой, в огромных очках, перекрывающих половину лица, с сережкой в правом ухе и множеством колец на руках — яркий, самобытный, и от того еще более непригодный для этой реальности. В жизни у Арсения было всякое, но ему еще не доводилось видеть столь похожего человека на себя, если отмотать время лет на двадцать назад. Только вот рос он в одном из самых больших городов России, в эпоху бунта и нравственных переворотов. А в этом захолустье время остановилось — свобода после распада СССР и взрыв девяностых вряд ли принесли сюда хоть каплю новой жизни. Казалось, наоборот — все застыло на разломе эпох, и никто так и не научился жить в двадцать первом веке. Миша сидел рядом с братом, каждые пару минут поправляя свою кожаную куртку. Они и правда выглядели как близнецы из плохого сериала — ужасно похожие и ужасно разные. Между ними была маленькая разница в возрасте, но разброс все равно ощущался. Все первые полчаса разговора Миша вел себя так, будто в любую минуту готов был напасть — если бы у него был кастет в руках, он бы точно стал демонстративно его крутить. Но у него была только цепочка на шее, которую он постоянно теребил, пытаясь сбавить напряжение. Так и сидели эти двое — инь и ян, приносящие с собой Армагеддон. — Арсений, можно я задам Вам вопрос? — Андрей вдруг оживился. — Я здесь, в целом, именно для этого. Миша отошел к бару, забрал для инспектора чашку с кофе, а сам молча продолжил пить какую-то зеленую жидкость. — Понимаю, звучит глупо, но насколько я могу Вам доверять? — и это «я» особенно громко прозвучало в диалоге, — Просто ситуация ведь странно выглядит: приехали какие-то люди от сомнительной организации, допрашивают несовершеннолетних, что-то выясняют, не озвучивая зачем… — он хотел продолжить, но мужчина кивнул, понимая посыл. — Да, конечно, ты прав, — Арсений протянул ему свое удостоверение, — И как это выглядит я тоже понимаю, но вот такая дурацкая у меня работа — ездить по местам, куда не доедет никто из ассоциаций по защите детей, и выяснять, а какого черта происходит, — он улыбнулся, но ответа не получил, — Вы уже взрослые парни, и по идее я вообще не должен с вами затевать разговоры. — Но Вы настаивали, — инспектор кивнул, — Почему? — Потому что мне не все равно, — и Андрей вдруг достал руки из рукавов худи, наклоняясь чуть ближе к столу, — Меня беспокоит судьба приемных детей в вашей семье — есть ощущение, что нам есть о чем переживать, — он спустил очки на нос, — А еще меня беспокоит ваша судьба, ребят. Я думаю, это не случайность, что вы будто бы никогда не были Маренковыми, — братья задумчиво переглянулись, — Это же так? Оба какое-то время молчали: Миша молча сербал свой напиток, Андрей — потерянно смотрел в окно. На секунду показалось, что на этом моменте диалог и закончится. — Так, — раздалось шепотом, — А Вы вообще уверены, что оно Вам надо? Арсений снял очки — он больше не мог разговаривать с дистанции. Его пугала взрослость этих подростков, пугала атмосфера, в которой они существовали, а еще пугала жесткая отрешенность. Такая формируется в условиях постоянной боли, когда хрупкое сердце не выдерживает и принимает позицию обороны. И больше никогда не может расслабиться. — Не знаю, Андрей, — он пожал плечами, — Каждый раз, когда я приезжаю на подобные дела, я много думаю, а зачем оно мне сдалось. Много нервничаю, переживаю. Потом закрываю дело. Все по кругу, — парень так и продолжал смотреть в окно, никак не реагируя, — Вспоминаю, зачем остаюсь в профессии, когда узнаю, что виновники получают сроки, подростки начинают жить, а не выживать, а потенциальные смерти удается предотвратить. — Геройствуете? — Если бы, — Арсений наклонился ближе, прося одного — чтобы ему взглянули в глаза, — Слишком паршивая у меня работа для этого. Все равно ни хрена не изменишь ни в этой стране, ни в обществе, ни в законах, которым плевать на защиту детей, — и вдруг Андрей повернулся вполоборота, — Так и продолжаешь решать вопросы из болота безысходности. — Однако Вы тут. — Резонно, — он достал сигареты из кармана, — Просто другого выхода нет. Это лучше, чем ничего, — кофе окончательно остыл. Дальше все снова молчали. Андрей долго смотрел сначала на брата, потом на инспектора, потом снова на брата. Он активно крутил кольца, о чем-то размышляя. И по его взгляду в этот момент было понятно многое. В нем виднелась отрешенная решимость и печальный холод. Такой, когда нечего терять. — Допустим так, — парень тяжело вздохнул, видя встревоженное лицо Миши, — Допустим, я Вам верю, хотя это — все еще безумие. Но есть ли хоть какие-то гарантии безопасности? — Ну это правда справедливо, — Миша напрягся, и подался вперед, пытаясь выглядеть устрашающе — получилось скорее глупо, — Мы убили слишком много времени, чтобы некоторые вещи больше никогда не всплыли… — Арсений его тут же перебил. — Я сохраню анонимность при любом раскладе. Если так будет спокойнее: информацию, которую посчитаете нужным, продублируете моему коллеге сами, — он протянул парням руку, — А что касается дела: в нем будут фигурировать только те данные, на оглашение которых вы дадите добро. Условились? Они пожали друг другу руки. И вот здесь мужчина почувствовал, что Миша стал вести себя еще более тревожно. Всем в этом баре было не по себе, но ему особенно — он постоянно поглядывал то на инспектора, то на брата. — Вы курите? — спросил Андрей и его тут же дернули за рукав. — Ты уверен? — раздалось шепотом. Ему грустно улыбнулись и таким же шепотом ответили: «да кто бы знал». — Курю, — Арсений демонстративно покрутил пачку, — А ты? — Нет, но этот предлог обычно работает, чтобы выйти на улицу, — парень аккуратно вылез из-за стола, — Рабочий? — Вполне. И только когда они оба оказались вдвоем, Андрей взглянул инспектору в глаза, улыбаясь грустно, но по-юношески светло. — Вы знаете, что общего у Элтона Джона, Фредди Меркьюри, Бой Джорджа и Рики Мартина? — он снял очки и грустно вздохнул. Арсений в этот момент уже все понял — пазлы впервые сошлись в одну картинку. До того страшную картинку, что он на секунду замер в оцепенении. — Помимо того, что они все — иконы в музыкальной индустрии? — ему кивнули, — Знаю. — И как Вы… — при всей напускной храбрости говорить ему было непросто, — относитесь к ним? — Так же, как и ко всем остальным людям? — его брови нахмурились — он чувствовал чужие опасения, — Какие есть еще варианты? — Не иронизируйте, — Андрей смотрел пытливо, словно проверяя инспектора на вшивость, — Я ведь серьезно. — Я тоже, — Арсений сделал пару шагов в сторону от барной стойки, чтобы теперь их точно никто не слышал, — Если твоя история об этом, то никаких проблем нет, — и уже тише, — Это просто к сведению. Они дошли до выхода и остановились на лестнице. Андрей облокотился о стенку, принимая финальное решение — выходить из бара для личного разговора или нет. Потом он снова взглянул на инспектора и молча оглядел его с ног до головы. — У вас кольцо на правой руке, — мужчина ему кивнул, — Красивое. — Да, купил когда-то давно на рынке заграницей, — он покрутил его, — Тут даже гравировка есть какая-то. — Там же что-то нарисовано? — Похоже на феникса, — Арсений ему улыбнулся, — Я хочу думать, что это феникс. Они снова зависли в молчании на пару минут, пока Андрей не обошел инспектора, чтобы открыть дверь. Он развернулся и кинул напоследок: — Я очень надеюсь, что не совершаю ошибку. После того, как дверь бара захлопнулась, жизнь разделилась на «до» и «после». И не только у этого мальчика, но и у самого инспектора. Того самого, что никогда не позволял чувствам взять над собой верх. В тот вечер он держался до последнего, пока через полтора часа разговора не сжал плечо Андрея. Он никогда не позволял себе тактильности — не только во время сессий с клиентами, а вообще по жизни. Он привык держать дистанцию и не выносил любые формы сближения, включая тактильный контакт. Но когда парень с каменным лицом рассказывал историю последних нескольких лет своей жизни, Арсений думал лишь о том, как, оказывается, могут болеть незажившие раны. Как больно может быть за подростков, которых некому защитить, которым никто не скажет: «с тобой все в порядке», которые вынуждены рано вырасти, лишь бы выжить. Он держал Андрея за плечо все те минуты, пока тот, с легкой дрожью в руках, вспоминал детально все то, что с ним происходило. Была ли здесь нарушена этическая грань, а инспектор в какой-то момент перестал быть инспектором — быть может. Позволил ли он себе отойти от протокола — вполне. Но в те секунды его не волновала этика — перед ним сидел переломанный ребенок, который раз за разом твердил, что «принимает свою неправильность». И с каждой подобной фразой у Арсения все сильнее сжималось сердце. Он сидел рядом, не отпуская своей руки, молчал и слушал, прося то ли Бога, то ли Вселенную лишь об одном — чтобы этот мальчик справился. Они говорили пронзительно, и так много, как не говорят с незнакомцами. Довольно быстро стало очевидно, что и сам инспектор нуждался в этом разговоре. Он ему напомнил, что боль — признак того, что человек еще жив. Арсений был жив в тот момент, когда слушал чужую исповедь. Вспоминал ли он себя в том же возрасте, когда сам находился на перекрестке жизни? Сердце отвечало ему — да. Падала ли стенка из металла, когда он вместе с Андреем шел коридорами рефлексии? Нутро вторило: абсолютно. Глаза у парня к концу разговора были совсем красные, но так было правильно, потому что слишком много лет он молчал. Теперь же, лишь на мгновение почувствовав безопасность, он говорил. И не мог остановиться, потому что его впервые услышали и захотели понять — для раненой души это уже значило очень много. Арсений никогда не давал обещаний, но в тот вечер, пригласив и Мишу к разговору, он пообещал, что они что-нибудь придумают. Он знал — парням главное пережить следующие полгода. Потом дороги будут открыты. Когда инспектор после встречи ехал черт пойми куда, то думал об одном — это будет единственный случай в его профессии, когда он не сможет отпустить фигурантов дела. Связь по общей боли всегда была самой сильной, и Арсений проигрывал инспектору, когда возвращался к себе.