Клинический случай

«Я не знаю, кто ты. Мы друг другу чужие. Но вечером, когда ты придешь домой, когда кончится этот день и настанет ночь, вздохни поглубже. Ты и я пережили этот день. Завтра настанет новый»

— Тревожные люди

***

Когда в прихожей что-то упало, Антон озадаченно поднял глаза на настенные часы. Не то чтобы он целенаправленно засиживался до ночи, но с момента, как он вернулся после разговора с младшими детьми Маренковых, он беспробудно работал. Неожиданная информация обрушилась скопом — и, как полагается, в самый неудобный момент. Глаза уже слипались, сил не было ни на что, а обстоятельства выходили за пределы разумного. Он выглянул в коридор из своей комнаты, но никого не обнаружил — там стояла такая темень, что даже силуэты было невозможно различить. — Это ты? После долгой паузы в прихожей раздалось еле слышное: — Я. Антон просто свыкся с тем безумием, которое творилось в этом городе, но все так и не смирился с безумием, которое творилось с Арсением. Потому что инспектор молчал как партизан, лишний раз не проявлял эмоции, не говоря уже о том, чтобы по-человечески объяснить, что происходит. Но за время сосуществования с ним стало понятно, что было одно «но», которое его выдавало — человеческий тон изредка пробивался через заслонку из свинца. Парень тут же прикрыл ноутбук, как услышал голос — по чужой интонации ему все стало понятно. Что-то пошло не так. А когда он вышел в коридор и увидел Арсения, пытающегося выпутаться из своего пальто, догадки подтвердились. Они с инспектором условились еще в поезде — на работе ни капли спиртного, только если это не совместная вылазка в выходной. — От тебя пахнет дешевым алкоголем, — первое, что сказал Антон, когда включил торшер и подошел ближе, — Дай помогу, — он потянул чужое пальто на себя. Тот, в свою очередь, активно делал вид, что помощь ему не требуется. И это было очень зря, потому что чем активнее он размахивал руками, демонстрируя чудеса эквилибристики, тем быстрее его вестибулярный аппарат сдавался. Поэтому было не удивительно, что в какой-то момент инспектор благополучно запнулся о свою же ногу. Ему просто повезло, что Антон успел быстро среагировать и кое-как подхватил его под руки. Здесь все провоняло спиртом и истерикой. Каждый раз, когда казалось, что в этой командировке хуже быть не может, все становилось хуже в разы. Об этом и думал молодой человек, когда чужое пальто скатилось на пол, а Арсений превратился в тряпичную куклу. — Мне нужно спросить, где ты сегодня был весь день или ты снова начнешь свою нудную речь о том, что я перехожу границы? Разговаривать с чужим затылком было любопытно. — В данную секунду ты их переходишь физически. — Ты рухнешь, если я отпущу. — Метафорично. Судя по состоянию инспектора, разговор стоило закончить где-то здесь. Он самостоятельно встал на ноги, отряхнулся, стянул с себя туфли и даже поставил их в обувницу, а потом устало прислонился затылком к стене. И пока Антон закрывал дверь, вешал пальто на плечики, думая, как правильно поступить в этой ситуации, Арсений откидывал очки в сторону, закрывал лицо руками, и сворачивался в клубок на табуретке. Вот это было уже что-то новенькое — никогда раньше мужчина не позволял себе подобного. Но сейчас он выглядел так, будто еще немного — и скатился бы с этой табуретки прямо на пол. Руки у него снова подрагивали, и не заметить это было невозможно. Антон аккуратно сложил очки, зная, что иначе им настанет конец, и присел на корточки, пытаясь заглянуть в чужие глаза. Только вот разглядеть их было невозможно. — Арс, ты в норме? — спросил он совсем тихо. — Мы говорили с Мишей, — тут же послышалось шепотом, — потом с Андреем. — Так… — тяжелый вздох отчаяния разнесся по всей квартире, — Пить-то с подростками при этом зачем было? Мысли в голове сейчас превращались в один запутанный клубок. Больше всего пугала даже не сама ситуация, а полная дестабилизация инспектора. Антон об этом человеке и слышал, и знал достаточно. Может быть именно поэтому ему становилось не по себе от предположений, что случилось сегодня. — С ними я цивильно пил кофе. — То есть ты нажрался потом в одиночку? — парню еле видно кивнули, — Я тебе на что? — Я задаюсь этим вопросом с момента, как нас поставили на одно дело. Арсений убрал руки от лица, когда его запястья снова беспардонно коснулись, и поднял глаза к потолку. Выглядел он так, будто совсем скоро эмоции уже не получится сдерживать. — Ты же понимаешь, о чем я, — и дальше шепотом, — Что там произошло? Мужчина прокусил губу до крови. Он пытался нормализовать дыхание, но эти жалкие попытки выглядели, как борьба с надвигающимися цунами — так же бессмысленно. В прихожей стояла темнота, а свет от торшера не особо помогал, но даже такой обстановке был виден нездоровый блеск в глазах инспектора. — Это — пиздец, Антон, — вот и все, что он сказал, — Мальчиков нужно вытаскивать, и срочно обеспечить обоим квалифицированную психологическую помощь — им здесь просто не выжить. Парень смотрел на него с нескрываемым ужасом. И как бы он не пытался держаться всеми силами, чтобы не поддаться общей анархии, ситуация накалилась до такого уровня, что нервы не выдерживали. — В целом, я такого же мнения после общения с младшими детьми Маренковых, — говорить становилось все тяжелее, — Но это факты, о которых мы, в целом, догадывались. В остальном — что? Антон сел рядом на обувницу, понимая, что такими темпами у него скоро вылетят колени. Легче не стало — коллеги опять сидели в молчании, смотря в потолок. — Арсений? Как только его снова окликнули, он повернулся, и нервно сжал чужое плечо. Это был второй момент, который вызывал тревогу. — Ты знаешь, сколько дней у человека заживают гематомы на лице? — вдруг спросил мужчина. На секунду показалось, что он перестал моргать. — От сложности зависит. В среднем — до двух недель. Скорость регенерации у каждого индивидуальная, — Антон даже не успел подумать — ответил заученным текстом со времен работы в МЧС. — Да, где-то так, — у инспектора от напряжения дернулась вена на виске, — Две недели — это стандартный срок больничного в случае обострения какого-нибудь ОРВИ. Не прикопаешься ведь, — он двинулся ближе, — А знаешь, что случается, если ребенок нарушает комендантский час? — Предупреждение, административный штраф для родителей, в крайнем случае — встреча с комиссией по делам несовершеннолетних, — от чужого напора кинуло в холод, — К чему эти вопросы? — Случаются разборки за закрытыми дверями, потому что здесь вопросы решаются по-другому, — по телу мужчины пошла мелкая дрожь, — К слову о бездействии закона: помнишь какая статья об ответственности за распространение порнографических изображений с несовершеннолетними? — Арсений, что происходит? — Антон больше не скрывал свой ужас, — О чем речь? — Ну ты ответь. — 242.1 и 137 УК РФ — про оборот материалов и нарушение неприкосновенности частной жизни. Мера наказания там от возраста зависит. Если мы о подростках говорим: либо исправительные работы, либо лишение свободы, — его все также крепко держали за плечо, — И что? — То, что нихера эти статьи не работают, — дрожь с каждым словом разрасталась, — И мало того, что тебе не помогут ни в органах, ни в семье, так дело еще и против тебя развернутся может. Повесят административку по статье 6.21, и все — жизни нет. Вопрос ведь вовсе не в штрафе. У Антона в голове сейчас собирались пазлы, и с каждой минутой его взгляд становился все более потерянным. Он больше ничего не мог сказать. В его жизни случалось всякое, но теперь, когда перед глазами формировалась картинка происходящего, психика переставала справляться. — Андрею сильно повезло по жизни, что у него есть старший брат, который его принял, — Арсений весь ходил ходуном, — Поразительно, как люди, которые ни черта не знают о любви, насильно ломают тех, кто о ней что-то узнал. — По-моему, ты дрожишь. Антон больше ничего не сказал — он молча помог инспектору встать и провел его в гостиную. Тот не двигался с того момента, как сел на диван. Его тело все также дрожало, руки — не слушались, а он сам был похож на натянутый нерв, который сейчас лопнет. Мужчина даже не заметил, как на его плечи положили плед, не заметил, как ему принесли из ванной спортивные штаны, которые только-только высохли после стирки, и не заметил, как он остался в комнате один. Это было окончательное и бесповоротное падение без страховки. Сколько бы Арсений не пытался восстановить дыхание по личным методикам, ничего не удавалось, сколько бы не пытался привести себя в норму — попытки были тщетны. И никто не знал, сколько прошло времени с того момента, как Арсений зашел в квартиру. Он очнулся только в тот момент, когда перед ним поставили чашку: — Чай на столике. Завтра поговорим. Парень растворился в темноте так же быстро, как материализовался в ней. Но шагов не было слышно. Может, именно поэтому, инспектор внезапно прошептал: — Антон? На ответ он не надеялся, но где-то у двери раздалось: — Да? — Не уходи. И это «не уходи» разлетелось эхом по всей комнате. Антон замер. Света от окна не хватало, чтобы увидеть его реакцию, но судя по повисшему молчанию, он пытался сообразить, не сошел ли с ума. — Что? — Посиди здесь немного, ладно? Арсений убрал сложенные спортивные штаны и робким жестом провел по краю дивана. Его все так же потряхивало, да и плед плохо справлялся со своей задачей — трясло инспектора не от холода. Вместо ответа парень сделал несколько шагов вглубь комнаты, отодвинул журнальный столик, чуть не разлив горячий чай, и присел рядом. Коллеги теперь сидели поодаль друг от друга и молчали. Но в этот раз в их общей тишине не было напряжения — только общая горечь. Такая пауза была нужна обоим. Да и для Арсения было не найти лучшей поддержки, чем безмолвное участие — вряд ли он согласился бы на что-то другое. — Ему шестнадцать? — раздалось беззвучно. — Семнадцать — они погодки с Мишей. — Парни живут отдельно? — Да, в общежитии от колледжа, — и дышать снова стало сложнее, — Поселили-то их там только потому, что у обоих больше нет прописки в родительском доме. Антон пододвинулся ближе. С улицы через окно в глаза светил фонарь, но ничем он толком не помогал. Его тусклый свет, наоборот, раздражал. Темнота сейчас была уместнее. — Ты все еще дрожишь, — Антон боязливо протянул руку на чужое плечо, — Ничего страшного, если я… — Все в порядке. Нужно было как-то помочь Арсению прийти в себя. Ничего из арсенала по «экстренной помощи» не работало, и приходилось действовать интуитивно, поэтому парень на пробу прошелся ладонями по чужой спине, пытаясь скопить тепло. Ворсинки мягкого пледа остались на пальцах. — Маренковы отказались от обоих? — Сначала от Андрея, — и совсем шепотом, — Миша ушел с ним. — Получается, по 6.21 прошел Андрей… — Антона и самого потряхивало от той информации, что он узнал за последний час. К моменту, когда накал достиг пика, Арсений вовсе перестал соображать. Если на вопросы он еще отвечал стойко, то стоило подойти ближе к главной проблеме, и озноб начинал сковывать каждую часть его тела. — Черт возьми, бедный мальчик… Всем было очевидно — это крайняя точка. — Почему все так? — и последняя черта была пройдена, — Почему здесь всегда все так… Инспектор повторял одно и то же по кругу. И было непонятно, то ли мужчина говорил о стране, то ли о городе, то ли о целом мире. Было понятно одно — боль переполнила края. Антон больше не думал, что правильно, а что нет, не думал и о том, где заканчиваются рамки субординации. Он просто крепко обнял своего коллегу, садясь настолько близко, насколько мог. Нужно было как-то унять чужую истерику, а лучшего решения парень не придумал. А ведь это была именно она: тяжелая, гулкая, когда в глазах нет слез, но все тело дрожит. Когда от боли хочется орать, но орать не можешь. — Нужно выдохнуть, Арс, — Антон аккуратно провел пятерней по чужим волосам, позволяя мужчине уткнутся в свое плечо, — И поспать. Тебе очень нужно поспать. Тот лишь зарылся в плед, пытаясь спрятаться и от внешнего мира, и от всего, что навалилось. Каждый раз, когда по его спине проходилась чужая теплая рука, Арсений вздрагивал. Он почти не дышал — сидел, вжавшись лицом в колючий свитер коллеги, и не мог двинуться. Как же ему чертовски хотелось заорать — вот чтобы как маленькие дети, которые плачут не по какой-то причине, а просто потому что еще не могут справляться со своими эмоциями. — Ради чего вся эта блядская наука, эти технологии, новшества, если законы не работают, подростки не защищены даже дома, а люди из века в век не меняются… — ком застрял в горле. Антон слышал, и уже ничего не мог ответить. Он просто наклонился вперед, обнял коллегу вместе с пледом покрепче, и больше не шелохнулся. — Кто бы знал, — раздалось эхом, — Кто бы знал… Ночь была длинная, нервная и чертовски тяжелая. Сколько они так просидели — считать было бессмысленно. Антон ушел, когда понял, что Арсений стал медленно засыпать — он ютился в чужих объятиях, забывая в своей полудреме о нормах, правилах и дистанции. Тогда ничего не оставалось, кроме как аккуратно подтянуть подушку из угла дивана, помочь ему улечься и прикрыть шторы, чтобы с утра солнце не разбудило раньше времени. Парень так и не смог уснуть в эту ночь — сидел за ноутбуком, что-то писал, тер слезившиеся глаза. На рассвете вышел покурить. Он смотрел на небо, запрокинув голову на спинку лавочки, слушал ранних птиц и шелест листьев по утру. Он думал о том, что ничего толком не знал о своем коллеге, но, кажется, понимал достаточно. Ему было совсем неважно, чем именно была вызвана такая острая реакция инспектора, который разбирался с делами и похуже. Здесь было важно лишь одно — сколько еще сердце этого человека могло бы выдержать. Антон вспоминал разговор, что произошел еще до командировки, и грустно улыбался тому, как переигрались карты. Кажется, это Арсений встретил здесь свой «клинический случай». Потому что Антон про себя уже все давно понял. Птицы пели, небо медленно светлело, а он смирялся с тем, что его «клинический случай» сейчас спал там, наверху, в их служебной квартире. Сегодня, крепко держа Арсения в объятиях, парень почувствовал, как странное ощущение фатальности забралось ему в сердце. Но все, что произошло в гостиной, должно было остаться там. Потому что так было правильно.