Клинический случай

«Что есть истина?» — вопрос, конечно, основополагающий. Но чего он стоит рядом с вопросом: «Как переносить жизнь?». А этот последний бледнеет рядом с другим: «Как выносить себя?». Вот поистине ключевой вопрос, на который никто не в состоянии нам ответить.

— Эмиль Чоран

***

Следующие пару дней прошли как в тумане. С той ночи что-то изменилось, и Антон был готов поклясться, что не в лучшую сторону. Ситуация все так же складывалась паршиво — раз за разом всплывали новые данные. Даже Стас не скрывал легкого ужаса, когда ему пересказывали последние события. Правда, кроме стандартного «работайте, держитесь» он ничем помочь не мог. А стоило бы, потому что при нынешнем раскладе нужно было продумать, как правильно поступить, чтобы не сделать судьбы приемных детей Маренковых еще тяжелее. Просто натравить опеку на семью было плохой идеей — коллеги это понимали. Когда Арсений на иголках шел через весь город пешком в театральную студию, чтобы снова попытать удачу, по воздуху рассыпалось чистое отчаяние. Он совсем перестал спать, говорил еще меньше, чем обычно и каждый вечер выходил во двор и с кем-то говорил по телефону. Это были недолгие разговоры, но мужчина принципиально отвечал на звонки вне квартиры. На прямой вопрос «а в чем дело?» он назвал лишь одно имя, и Антон моментально отстал. Андрею нужен был друг — Арсений пытался им быть. Может, на него так действовало внутреннее убеждение, что теперь он несет ответственность за дальнейшую жизнь этого парня, а может, общий антураж дела. До конца командировки оставалось не так много времени, а на ее продление денег у Организации не было. Поэтому инспектор начинал медленно сходить с ума, понимая, что мало было просто узнать причины происходящего в городе, нужно было принять какое-то решение. И по-хорошему, Арсения стоило бы заземлить, потому что безумие еще никому не помогало в принятии взвешенных решений. Собственно, это Антон и делал, когда они пришли в актовый зал вечером, надеясь застать ребят из театральной студии. Коллеги буквально вынесли дверь, не рассчитав силу при ее открытии, и подростки моментально замерли в тех позах, в каких только что репетировали спектакль. Кто-то сбивчиво проговорил, что художественный руководитель сейчас вернется — по залу пополз нервный шепот. Две черные фигуры молча переглянулись и, осознав фатальность ситуации, постарались поскорее закончить разговор. У перепуганных детей информации толком не было, но одна из девочек от страха начала рассказывать абсолютно все про последние мероприятия и про постановки театрального кружка. Где-то между делом она упомянула, что в этом году школьный выпускной будет вести она, потому что «теперь больше некому». Фигуры переглянулись еще раз. Пока Арсений пытался разговорить девочку, Антон быстро юркнул на лестничную клетку. Встретить завуча сейчас хотелось меньше всего. Сколько он так сторожил — никто не знал. В разговоре с одноклассниками Оли выплыли интересные подробности о том, что она последнее время плохо ходит в школу, а театралку и вовсе забросила, а Аня сказала, что не видела их с Витей вместе уже очень давно, хотя они частенько приходили в школу вдвоем. На вопрос «а где она вообще бывает?» ответить никто не смог. Тем временем учителя продолжали гнуть свою линию про «спортсменку, комсомолку и просто красавицу». Здесь было нечего ловить — Арсений пошел на отчаянное решение, а у Антона уже не было сил спорить. Они дошли до улицы, где стоял дом Маренковых, остановились за квартал до него и условились, что никогда об этом не заговорят. Шпионаж в их планы точно не входил. Оля шла этой дорогой домой и, не то чтобы была удивлена, когда увидела две загадочные фигуры, курящие на лавочке у гаражного кооператива. Коллеги сразу поняли — девочка их узнала. Антон хотел было ринуться к ней, но Оля вдруг сама развернулась и пошла в их сторону. Было очевидно, что ей не нужно было ни к гаражам, ни дальше по шоссе — она знала, куда шла. Выглядела Оля взрослее, чем подростки, и уже по ее манере держать себя было видно, что она отличалась от сверстников. — Вы надоели, если честно, — раздалось настойчиво, — Неужели непонятно, что если вас избегают, то делают это не случайно? — она закинула сумку на плечо и тяжело вздохнула, — Или вы видите здесь призыв к действию? — И тебе привет, — мужчина снял очки, протянул руку для того, чтобы поздороваться, но девушка только недоуменно выгнула брови, — Я — Арсений, социальный инспектор, это… — ему не дали договорить. — Антон, я в курсе, да, — она кивнула обоим, — Про вас болтает половина города и вся школа, а вы еще представляетесь. Сейчас невозможно зайти в магазин в своем районе — разговоры только о том, как дела у нашей семьи. — Я понимаю, нам бы извиниться по-хорошему за то, что мы тут устроили, но у нас… — и снова инспектора оборвали на полуслове. Оля встала напротив черных фигур, внимательно посмотрела в глаза каждой и снова устало выдохнула — происходящее ее ужасно раздражало. — Понятно, что работа, но что это меняет? — она демонстративно сложила руки на талии, — Про нас и до вашего появления черт знает что говорили, а теперь вообще страсти накалились. — Оль, послушай… — Антон попытался вклинится в разговор, но его сразу же остановили. — Да нет у меня желания слушать. Вы, видимо, не отдаете себе отчет в том, что именно разворошили, — девушка сделала шаг вперед и застала коллег врасплох, — Опекуны на ушах стоят, все сторонятся, в городе болтают, а учителя, еще немного, и запретят нам появляться в школе, пока все не уляжется, — Оля отвернулась, качая головой, — Здесь никого не спасти, и не надо пытаться. Она собралась уходить, как вдруг Арсений двинулся вперед, перекрывая ей дорогу. Ему не нравились методы, которыми он работал в этом городе, но выхода не было — Олю нельзя было упустить. — Подожди минутку, — но девушка уже шла вперед, — прошу тебя, — раздалось ей вслед. Может, она бы и ушла окончательно, если бы не красный свет на переходе. Оля все-таки обернулась, и, может, это стало ее главной ошибкой. Антон наблюдал за происходящим со стороны и думал только о том, в какой же заднице они оказались. — Мне в ближайшие полчаса надо быть дома, иначе опять вой поднимается. — Хорошо, — инспектор встал рядом с ней, — Дашь нам минут десять? Она кивнула. Дальше Арсений действовал на чистой интуиции, забывая и про свои профессиональные навыки, и этические рамки. Слишком много знакомого он видел в этой девочке, и слишком хорошо понимал ее поведение. — Оль, я думаю, ты и сама понимаешь, что палка здесь о двух концах: закрыть глаза на ситуацию в вашей семье я не могу, и не только потому, что социальная инспекция подразумевает проверки, но при этом я не могу просто взять и перелопатить вашу жизнь, — голос стал тише, — Нам нужно понимать, как поступить правильно. — Я — не советчик вам в этом вопросе, — по ней было видно — болело. — Но это ведь твоя семья. — Это — не моя семья, — вдруг в глазах заискрились молнии, — Ни у кого из наших нет семьи. Мы все отчасти оставлены, а отчасти — брошены. Что будет с нами потом — мало кого интересует. Сейчас опекуны парятся только из-за обязательств. — К слову об обязательствах. Не с дуба же вы к Маренковым упали… — Арсений сделал шаг ближе, переходя на шепот. — По-моему, есть вполне конкретная причина, — от холода Оли стало не по себе даже инспектору. Антон подошел к ним на безопасное расстояние — он слышал разговор, но не пытался в него включиться. Сейчас он понятия не имел, как правильно было бы разговаривать с этой девушкой. Он просто надеялся, что хотя бы инспектор отдавал себе отчет в том, что делал. — Выплаты? — С Мишей знакомы? — Знакомы, — раздалось уверенно, — И с Андреем тоже, — уже чуть тише. — Тогда понимаете, что дело не только в том, что на нас можно делать нормальные деньги, — Оля снова тяжело вздохнула, — Мы — одна большая компенсация. Это даже идиоту понятно. Арсений не подал виду, но сердце у него сжалось. Самыми тяжелыми случаями в его практике оказывались те, где клиенты никогда не знали безусловной любви. Теперь же он давно не вел психологическую практику, но никак не мог отделаться от кромешной боли осознания, что сильнее всего страдали те люди, которые в детстве слышали: «я люблю тебя» только с приставкой «если». И сейчас, глядя на эту не по годам взрослую девочку, Арсений думал о том, что нет ничего страшнее, чем превратить ребенка в функцию. — А чего хочешь сама ты? — вдруг неожиданно вырвалось у мужчины. — В плане? — Мечта, профессия, какие-то стремления, желания, не знаю даже… Инспектору не нужно было договаривать — во взгляде Оли разлилась глубокая печаль. Она смотрела куда-то вдаль, поджав губу. Из серьезного подростка она вдруг снова превратилась в обычную школьницу, которая украдкой о чем-то мечтала. — Уехать хочу, — казалось, звук ее голоса совсем растворился в шуме улицы, — И в театральное поступить где-нибудь в столице, — девушка тут же осеклась, — Но это глупости все. — Почему так думаешь? — Арсений, ну вы же знаете ответ, зачем спрашиваете… — он лишь сочувствующе кивнул, — Даже если бы все сложилось иначе, мои мечты не перестали бы быть идиотской фантазией. Опекуны делают все, лишь бы воспитать нас «правильными». Им уже хватает одного сына, который «предал семью», — Оля покачала головой, снова уводя глаза в сторону, — Про Андрея я вообще молчу. Мужчина присел перед девчонкой, чтобы не терять зрительный контакт. Он жестом попросил Антона быть рядом, и тот подошел чуть ближе. В такие моменты становилось ясно одно — Арсению требовалась невербальная поддержка. — Поэтому я и спрашиваю тебя, как поступить правильно, — он окончательно перешел на шепот, — По идее, я не имею права об этом говорить, но мы достаточно пообщались с твоими братьями и сестрами, чтобы сделать свои выводы, — Оля теперь смотрела на инспектора стеклянными глазами, — И они, мягко говоря, неутешительные. — Думаете, я должна удивиться? — ее глубокая печаль снесла все границы, — Всем со стороны видно, что происходит: и что из нас маниакально пытаются сделать «хороших людей», и что заставляют платить за чужие ошибки. Все видят, а дела нет никому, — и вдруг она уставилась на Арсения так грозно, что тот еле выдержал напор, — Я не понимаю одного: почему вам не плевать? — Потому что не все подростки такие, как ты, Оль, — Антон видел — у инспектора снова начали дрожать руки, — И не все справятся. В моей практике гораздо больше случаев, когда дети не выдерживают — их психика просто не вывозит то, что с ними делают в приемных семьях, — он сжал плечи девушки, вглядываясь в ее огромные глаза, — Так что, пожалуйста, скажи, что думаешь. Мне правда нужна помощь. Арсений сказал: «мне нужна помощь», а Антон услышал в этом гораздо больше, чем подразумевал инспектор. На несколько секунд повисла тяжелая пауза. Антон стоял в стороне и думал только о том, что состояние коллеги вызывало у него нехилые опасения. За последнее время он выучил, когда стоило быть на чеку — чужая дрожь являлась плохим сигналом. — Может быть нам и станет лучше, если все это закончится, но может быть и нет… — она нахмурилась, — Вы ведь знаете, что нам с Витей еще нет даже шестнадцати — это самый ужасный возраст: в другую семью не возьмут, а до совершеннолетия еще ждать и ждать. — В открытое море вас никто не отправит в любом случае — такие случаи курируются организациями побольше нашей. Тут скорее вопрос в том, хотите ли вы этого всего. — Арсений знал ответ, но очень боялся услышать противоположное, — Потому что, если да… — его тут же перебили. — Разумеется да, хотя вряд ли кто-то из нас готов учиться жить по-новому, — Оля взглянула на часы, — Но, если Вы говорите правду, то лучше так, чем нынешняя реальность. Нам бы выбраться, а каким способом — уже неважно. Она скомкано попрощалась и быстро ушла — говорили они, и правда, дольше, чем планировали. Инспектор просто надеялся, что этой девчонке ничего не сделают дома за то, что она прибежит минута в минуту. Как только Оля растворилась вдалеке, а в окне дома Маренковых зажегся свет, Арсений вдруг пошатнулся. У него теперь дрожали не только руки, но и все тело. Выглядел он со стороны пугающе — коллегам просто повезло, что они оказались в самом безлюдном углу города. — Антон, дай мне руку, — вдруг раздалось посреди улицы. — Что? — Пожалуйста, дай мне руку. Срочно. Антон плохо соображал в эту секунду: он видел, как трясло мужчину, чувствовал его холодные пальцы, наблюдал за тем, как у того подкашивались ноги. Дыхание у инспектора сбилось вовсе. Пришлось срочно усадить его на скамейку, чтобы он не рухнул посреди дороги. Арсений дышал часто и загнанно, руки ходили ходуном, а его попытки сконцентрироваться не увенчались успехом. Когда парень сел перед ним на корточки, тот даже не обратил внимания. Он все так же держал чужую руку — в подобном городе жест опасный, но отпустить было страшнее, чем получить пару ударов под дых от местных гопников. С каждой минутой состояние инспектора ухудшалось: он зажмурился, перестал отвечать на вопросы. — Арс, я не эксперт, но это похоже на паническую атаку. Холодные пальцы крепче сжали чужую руку — Антону не осталось ничего, кроме как накрыть их своей ладонью. — Это она и есть. Он вспоминал все, чему его когда-то учили, но что-то ломалось в эти секунды. Антон с ужасом осознавал, что он всегда был хорошим координатором на дистанции, но когда сам оказывался в ситуации, где не работал регламент, все ломалось. И он ведь знал алгоритм действия при панических атаках, но смотря в глаза Арсения, не мог пошевелиться. — Что конкретно я сейчас могу сделать? — Будь рядом, — раздалось совсем беззвучно. Они просидели так какое-то время, пока инспектор пытался прийти в себя. Его расфокусированный взгляд пугал еще сильнее. — Послушай внимательно, — у мужчины дрожали губы, но он упорно пытался делать вид, что справлялся, — Еще немного, и меня начнет бросать то в жар, то в холод, и я перестану осознавать, где нахожусь. Так что лучше будь готов к тому, что я начну терять координацию, — он наклонился ближе, сворачиваясь в клубок, — Если мое сердцебиение улетит в стратосферу, я уже ничего не смогу тебе сказать. — И когда я пойму, что ты перестаешь справляться? — Примерно сейчас. Так и случилось — Арсений больше не отвечал. Его окутывал страх, как окутывает черная вязкая тень во время сонного паралича. Огромная гамма эмоций расползалась внутри него, а ужас заковал цепями, забирая в свой ад. Инспектор до победного старался вернуться в реальность, за что-то зацепиться, но все было без толку — его засасывала пучина. Голос коллеги слышался будто бы в отдалении — он что-то говорил, но что именно было не разобрать. Дальше Антон действовал интуитивно, понимая, что в эти секунды терял инспектора в тяжелой субстанции ужаса. В тот момент, когда он пощелкал пальцами и дотронулся до щетинистой щеки мужчины, чтобы вернуть его в реальность, показались первые прояснения. — Я тут, Арсений. Я держу тебя за руку. Чувствуешь? — тот все еще реагировал еле-еле, — Сожми ее — я сожму в ответ. Мы находимся на Шосейной, напротив дома Маренковых, сейчас шесть часов вечера, я с тобой. Ты в безопасности, — инспектор несколько раз моргнул, но трясти его не перестало, — Сейчас давай попробуем так: на счет два вдыхай, на четыре — выдыхай. Сколько продолжалось это безумие, никто не знал. По ощущениям, прошло минимум полчаса, но на деле — не больше семи минут. Просто в этот момент время замедлилось. Антон сидел напротив коллеги, методично заставляя его правильно дышать. Во время одного из очередных подходов в чужом взгляде показалось просветление — только в этот момент парень пересел на скамейку и крепко прижал Арсения к себе, накидывая на него свой шарф. Тот медленно приходил в себя, дышал по схеме и еще долго сидел, прикрыв глаза. Здесь уже не шла речь ни о каких границах и субординации. Коллеги вновь оказались в таком же положении, что и в ту ночь. Изменилось одно — Антон понимал, что происходило: понимал, почему сам ютился, почему ни на секунду не отпускал чужую руку, хотя стоило бы, почему продолжал поглаживать чужое запястье, и почему склонялся ближе, позволяя Арсению прильнуть к его груди. — Как же трещит голова. Вот и все, что сказал Арсений в тот момент, когда открыл глаза. — Сегодня мы больше не работаем. Вот и все, что ответил ему Антон.