Клинический случай

«Я ненавижу само слово «гомофобия». Это не фобия. Вы не напуганы. Вы — мудаки»

— Морган Фриман

***

К Маренковым на следующий день коллеги ехали в странном состоянии. Оба понимали — разговор будет не из простых. Команда из краснодарского филиала Организации уже давно выехала — они должны были оказаться на месте по регламенту. Никто не знал, чем закончится разговор, а в случае чего вопрос с детьми нужно было решать прямо на месте. Миша попросил позвонить, как они все обговорят. Его волновала судьба ребят не меньше своей и Андрея — уж слишком неправильным ему казалось все, что происходило в доме родителей. Арсений был на взводе, и это чувствовалось с самого утра: он чуть не обжег руку, пока пытался пожарить яичницу, пролил кипяток мимо чашки, а потом порвал последнюю чистую футболку, и Антону срочно пришлось искать ему одну из своих. Думать о том, что мужчине очень шла его серая футболка под горло, он не хотел. На Шосейную ехали в полном обмундировании: с диктофоном, наушником в ухе — Организация была на связи, и со службой безопасности на быстром наборе. Однако Арсений сразу всех предупредил: пока он не даст знак, не стоит ничего предпринимать. Решение не самое целесообразное, но спорить с инспектором было себе дороже. Коллеги выбрали самый подходящий день для того, чтобы заявиться — вечер воскресенья, когда все точно были дома. Распределение было простым: Арсений собирался вести разговор с Василием и Ириной, а Антону нужно было занять детей. Но, разумеется, все пошло не по плану. Когда они постучали в дверь, им открыла Оля. Она прошептала: «здравствуйте» и тяжело вздохнула. В доме на всю катушку орал телевизор, а где-то на чердаке звучал Маркин со своей «кинопленкой». — Вы, конечно, прям не вовремя. Из глубины гостиной донесся грубый мужской голос, спрашивающий, кого там принесло. — Нам придется зайти, — так же шепотом ответил ей Арсений, — Так что, пожалуйста, предупреди остальных. Антон подойдет к вам чуть позже. Не услышав ответа от девочки, глава семейства выплыл из темноты комнаты. Он небрежно оттолкнул Олю от двери и встал у порога, шикнув ей: «иди к себе». — А вы, я извиняюсь, кто? — Арсений Сергеевич, уполномоченный по правам детей, — он раскрыл удостоверение и протянул руку для рукопожатия, но его проигнорировали, — Провожу социальную инспекцию в связи с назначением по делу вашей семьи. Вынужден предупредить: весь наш разговор будет записан. — Время видели? — часы пробили «восемь», — Какая нахрен инспекция? — Обыкновенная, — вступил в разговор Антон, — По ее итогам принимается решение, передается ли дело в вышестоящие органы, включая опеку, КПР и МВД, — и специально добавил грозности в голос — Василий выглядел непробиваемым, — В Ваших интересах не препятствовать нашей работе. — Угрожать вздумали? — Даже не собирались. — На каком основании вы врываетесь в наш дом? — послышался женский голос из гостиной. Через пару секунд показалась Ирина — тучная женщина лет сорока, с полотенцем на плече, которая при всей своей непоколебимости выглядела напугано. — У нас было достаточно оснований, чтобы прийти к вам сразу с опекой, а не уведомлять заранее, — Арсений сделал шаг вперед, демонстративно обходя мужчину, — Так понятнее? — Это какая-то ошибка… — Ир, не надо с ними разговаривать — это произвол! — Василий крикнул на весь дом, и дети, которые выглянули со второго этажа, тут же дернулись. Антон действовал на опережение — он прошел вперед, минуя обалдевшую Ирину, и остановился возле лестницы, махая рукой Вите и кивая Оле, давая понять: «все под контролем». Но ситуация была абсолютно неподконтрольна. — Произвол — это то, что происходит у вас в семье, мы же просто делаем свою работу, — Арсений сделал еще один шаг на мужчину, и тот сжал кулаки, — Поверьте, нам известно, какие финансовые махинации Вы проворачиваете с выплатами, известно и о насильственных методах воспитания. Отдельно отмечу, что Вы уже давно не выполняете ни одно из требований по адаптации приемных детей. Эту цепочку я могу продолжать бесконечно, но лучше, чтобы я не тратил на это время. — Я Вам еще раз говорю — Вы ошиблись, — Ирина нервничала — это было видно по ее поведению, но она пыталась не подавать виду, — У нас все хорошо. — Знаете, сколько раз я это слышал за время своей практики? Василий закипал — вены на его висках взбухли. Антон все это время держал связь с Организацией и вел разговоры с детьми — он был единственным человеком, кто сейчас мог создать им иллюзию безопасности. Однако младшие начинали паниковать — Оля пыталась с ними поговорить, но те не особо откликались. Больше всего парня напрягало, что Ирина рано или поздно могла выйти из оцепенения. Но пока она стояла и глупо хлопала ресницами. — По-моему, Арсений, как там Вас по батюшке, Вы конкретно путаете берега, — Василий двинулся, — Вам уже все сказали — у нас все в порядке, а дети — в норме: одеты, обуты, живут в тепле, никто их не трогает. Не занимайтесь херней — идите домой. — Только вот у меня совсем другие свидетельства, — он наклонился чуть ближе, спуская очки на нос, — И прямые в том числе. — Кто Вам позволил с ними разговаривать? — снова пискнула Ирина. Антон жестом дал ей знак — лучше молчите. Та стушевалась, не понимая, как себя вести. — Вопросы тут задаете не Вы, извините, — Арсений нахмурил брови — металл в его голосе стал более явным, — Нам известно достаточно, чтобы предъявить Вам парочку статей УК… — он не успел договорить, как Василий резко толкнул инспектора в плечо. — Значит так, я еще раз прошу — уходите по-хорошему, — Антон дернулся от того, как повысился чужой тон, — С нашими детьми все нормально, а ваши свидетельства — какая-то брехня. Это ясно? — Нет, — он отряхнул край рубашки от чужого тычка и снова приблизился, — С Мишей и Андреем тоже все нормально, стесняюсь спросить? И тут Ирина медленно осела на стул. А у Василия щеки стали красные-красные, а глаза налились злостью. Он весь задрожал, услышав два имени. Антон среагировал быстро — тут же поднялся на две ступеньки вверх, попросил Витю прикрыть дверь наверху, но аккуратно, чтобы не испугать младших. Тот спросил: «там прям пиздец?». Как ответить на этот вопрос, парень не знал, но зачем-то кивнул. В этот момент он еще не осознавал, насколько же мальчик был прав. — Без понятия, о ком Вы, — процедил мужчина сквозь зубы. — Вась, ну… — Ирину тут же заткнули. — Иди в кухню, — та дрогнула, но так и не встала, — Я сказал: в кухню иди. Быстро. Женщина подорвалась и отошла вглубь дома. Все это время ее продолжало трясти. У Антона рука была уже на пульсе. Он знал, что Арсений ему потом не скажет за это «спасибо», но нужный номер уже был набран. Смотря на Василия, парень подозревал, что это все закончится совсем не компромиссом. — Я напомню: от старших сыновей Вы отказались полтора года назад, а следом — скрыли этот факт ото всех, — Арсений знал — он нарывался, и понимал, что изначально нарушил регламент, — Оба мальчика все так же носят Вашу фамилию, однако оба лишены прописки в этом доме и финансового обеспечения, — и чем ближе он наклонялся, тем яростнее становился взгляд мужчины напротив, — Не стоит врать — у нас больше данных, чем Вы предполагаете. — Значит, ошибочные у вас данные. — И о том, что Вы систематически избивали сына, потом фабриковали справки о его болезни, чтобы никто не видел множественные гематомы, и поощряли травлю? — это было последней точкой, — Это тоже ошибочные данные? — Разумеется, — а зубы заскрипели. — Хотите сказать, что Вы не выгнали Андрея из дома, узнав о его ориентации, а следом — не сломали Мише руку и не отправили его следом за то, что он встал на защиту брата? Василий вспыхнул — он принялся разминать пальцы. Это было плохим знаком — все понимали, что будет дальше. Даже Ирина, которая выглядывала из дальней двери, судорожно затряслась. — В нашей семье никогда не было педерастов, ясно тебе? Он проговорил эту фразу с такой ненавистью, что, еще немного, и мужчина лопнул бы от переполняющей его ярости. Арсений лишь тяжело вздохнул. Он снял очки и убрал их в карман — ему уже было очевидно, куда все вело. — Правильно говорить «геев», — и дальше — еще увереннее, — «В нашей семье никогда не было геев». — Повтори, что сказал, — Василий закатал рукав рубашки, подходя ближе. — Говорю, Вы неправильно понятиями апеллируете. — Ты давай мне не это… — и он не договорил. Арсений знал, что делал. — Только это — вранье, — инспектор едко ухмыльнулся, — Вашему сыну нравятся мужчины, и боюсь, что Вам ничего с этим не сделать. Первый удар пришелся прямо в губу. Антон тут же дернулся к нему, но, увидев невербальный жест, просящий не вмешиваться, тут же замер. Красные капли растеклись по чужому подбородку. Инспектор держался на ногах, хоть и отлетел в стенку. Из наушника доносилось: «какого черта у вас происходит», но вряд ли сейчас кто-то мог ответить. — Потому что херню молоть не надо. Василий отряхнул руку, а ему лишь резво улыбнулись. — Иногда так бывает: девочкам нравятся девочки, мальчикам — мальчики, а иногда и те, и другие, — мужчина кипел от ярости, — И это, не поверите, нормально, — Арсений встал на ноги, приходя в себя, — С Андреем тоже все в порядке, как бы Вам не хотелось не верить в это. Второй удар прилетел в нос. Ирина больше не могла на это смотреть — она подбежала к мужу, оттаскивая его за руку в сторону. Тот что-то орал про «содомию», про «подростковые заскоки», пока Антон просил Организацию поторопить коллег, параллельно промакивая рукавом своей кофты кровь у Арсения на лице. Он оставил его лишь на секунду, чтобы помочь женщине, и особенно ярко в этот момент почувствовал, как у него зашкаливало сердцебиение. Оля, которая спустилась на пару ступеней ниже, чтобы понять, что происходит, тут же шикнула на Витю, умоляя его следить за детьми, и понеслась за ковшиком с водой. Только когда Антон вместе с Ириной оттащил Василия в гостиную, захлопывая дверь и прокручивая замок, та вышла из своего оцепенения. Дальше происходил тотальный коллапс. Ирина в ужасе пыталась привести Арсения в чувства, но тот открещивался от помощи, даже в таком состоянии делая вид, что все в норме. Он поднялся, облокачиваясь на Антона и прижимая к носу тряпку, и тут же повернулся к женщине. — При любом раскладе Вас ждет процедура лишения родительских прав. Как бы мы не хотели решить этот вопрос иначе, но там, где возникает угроза безопасности детей, там возникает и прокуратура вместе с судом, — инспектор еле держался на ногах, но говорил все так же холодно и уверенно. — А дети… — на глазах у Ирины выступили слезы, — Как они…это… — и она окончательно впала в прострацию. — Ими займутся наши коллеги: временное расположение, психологическая помощь, дальнейшее размещение и адаптация — все пройдет по нормам, — красные капли продолжали капать на ворот футболки, — Сделайте доброе дело — пока не приедут сотрудники, не подпускайте мужа ни к себе, ни к ребятам. Дальше Арсений в молчании вышел на улицу, позвонил Стасу и, сидя на бордюре, долго о чем-то с ним разговаривал, пытаясь унять головную боль. В эту минуту Антон взял на себя все обязательства: он объяснял и Вите, и Оле порядок действий, написал им свой номер, обозначил, что их ждет дальше, и всеми силами старался заверить, что все будет хорошо. Те ему не то чтобы охотно верили, но послушано кивали. Сотрудники из краснодарского филиала успели почти вовремя. Все были запыханные, только-только с дороги, но уже как всегда готовые действовать. В их команде был внушительный состав: там нашелся и детский психолог, и попечитель по делам несовершеннолетних, и модератор, который уже прозванивал нужные контакты. Арсению повезло — вместе с коллегами приехала аптечка. Вечер заканчивался безумно. Дольше все ожидали полицию — те ехали с края города битый час. Потом Арсений уже плохо помнил, что происходило. Были бюрократические формальности, освидетельствование, разборки людей в форме с Василием Маренковым и целая канитель, так обожаемая правовой системой. Очнулся он только когда Антон стоял перед ним в ванной, промакивая каким-то раствором его разбитую губу и ушибленный нос. — Надо позвонить Мише, — вдруг еле слышно прошептал мужчина. — Я ему написал, все остальное — завтра. — Но он просил позвонить. — Арс, — Антон наклонился ближе, — на сегодня хватит. Все закончилось. Тот помотал головой, отодвигая чужую руку с ваткой. — Да все только начинается, в этом и беда, — приходилось смотреть в пол — яркий свет резал глаза, — Теперь нужно следить за развитием дела — нельзя, чтобы ребят спихнули в какой-то интернат. — Нужно. Но еще выдохнуть было бы славно, — теплая ладонь коснулась колючей щеки, — Ты и так весь поломанный, а нам еще работать. — Все в норме. — Взгляни-ка на меня, — Арсений поднял глаза и тут же зажмурился — смотреть на свет ему было тяжело, — По-моему, пора признать, что здесь давно все наоборот. Ни ты, ни я, ни наша с тобой командировка не в норме. — Думаешь? — он усмехнулся и тут же резко сник — каждое мимическое движение давалось ему с трудом. Антон подошел ближе к бортику ванны, на котором сидел мужчина, и еле ощутимо провел пальцем по воспаленным местам на его лице. От сдержанности не осталось и следа. Он смотрел взволнованным, почти тревожным взглядом. И по глазам было видно — размышлял, как сказать правильно. — Я даже поцеловать тебя не могу, потому что у тебя губа разбита, — а по итогу озвучил то, что крутилось на языке, — Так что да, ни черта не в норме. — По-моему, тот факт, что ты хочешь меня поцеловать — гораздо более серьезный знак того, что у нас не все в порядке, — и ведь улыбался, хотя улыбаться было больно, — Все-таки, я не первый раз на работе получаю по лицу. — Выражаясь словами классиков: мы не будем это обсуждать. Сколько они провели времени в ванной — никто не знал. Обрабатывать раны было неприятно, больно и ужасно долго. В какой-то момент Арсений не выдержал и попросил закончить на финальном этапе. От запаха растворов и мазей у него уже пухла голова. Когда оба вышли в коридор, мужчина вдруг повернулся и тихо прошептал: — Разбитая губа — не такая уж проблема, если что. И Антон моментально понял, о чем речь. Он никогда так раньше не делал, но в этот раз протянул руку на чужую спину и притянул Арсения к себе чуть ближе, аккуратно обнимая — Маренков внушительно приложил его о стену. Антон коротко поцеловал, потому что по-другому не мог. Ему было все равно, что во рту чувствовалась перекись и мазь для ран. Он отстранился так же быстро, как приблизился — никто даже не успел среагировать. Вот такое вышло незамысловатое «спокойной ночи». В темноте было не видно, но Арсений улыбался. Все так же через боль: физическую и моральную, но улыбался. Коллеги оставались коллегами, но в этот момент они уже окончательно понимали, что такой статус их взаимоотношениям мало подходил. Но думать об этом никто не собирался — все мысли занимали дети Маренковых.