Клинический случай

ты вползаешь в меня тянет в пропасть твоей реки я тону в тебе, ты растёшь во мне и сгорают имена, и голоса далеки

ддт — пустота

***

Дело было номинально закрыто, а в заключении инспектор указал проблему домашнего насилия и нелегального денежного оборота в семье Маренковых. Указать главную причину, по которой Василия в более развитых странах предали бы дополнительному суду, было нельзя. По всей истории пролилось столько грязи, что ничем отмыться от нее не получалось. Арсений думал обо всем произошедшем и на работе, и вне работы, и в такси, и в маршрутке, и перед сном. Вот и теперь, когда коллеги ехали на встречу с Мишей, его не оставляли мысли. Невозможность примириться с «неправильностью» своего сына запустила у Маренковых цепную реакцию — каждый приемный ребенок стал для них возможностью отыграться, «переписать» историю. Но, как полагается, в такой схеме не могло обойтись без подводных камней. В заключение не имело смысла вносить каждое следствие, но «паранойя», «гиперконтроль», «тирания и деспотизм» все же заняли гордые строчки в графе: «особенности в поведении опекунов». Коллеги так и не смогли выдохнуть, даже когда папка с документами была отправлена в Организацию, когда с сотрудниками краснодарского филиала были обговорены дальнейшие нюансы по работе с детьми, а со Стасом согласован весь перечень действий. Потому что эта история не отпускала. Антон чувствовал, как отрекошетили события, снеся рабочую дистанцию. А еще чувствовал, как тяжело было Арсению. Несмотря на то, что тот активно делал вид, что с ним все в порядке: молчал, лишний раз не показывал эмоций, все время отнекивался от разговоров, повторяя «потом поговорим», ситуация указывала на обратное. С Мишей они должны были встретиться на «балках». У Антона была простая задача — познакомиться с Андреем и поделиться с ним несколькими вариантами планов, которые они набросали с коллегой. Оба знали — оставить старших Маренковых нельзя. При любом раскладе их пришлось бы перевозить подпольно — мальчики были достаточно взрослыми, чтобы на них уже никто не обращал внимание, но недостаточно окрепшими, чтобы оставаться в своем городе. Поэтому было придумано несколько вариантов, как устроить парням дальнейшую жизнь. В нынешней ситуации больше всего волновало мнение Андрея — это ему предстояло начать все с чистого листа. Миша ждал у ворот бывшего завода. Все вместе они дошли до гаража, в котором было устроено вполне уютное «место сбора». Вон, даже гирлянду повесили и диван из паллет сделали. Андрей вел себя отстраненнее, чем обычно — новый человек его пугал. И даже чужие попытки выстроить диалог по началу не срабатывали. Тогда Антон предложил покурить где-нибудь в более тихом месте — в гараже на всю орал Шевчук. Когда они растворились за кирпичной стеной завода, повисла странная атмосфера. Арсений молчал, сидя на диване и закинув ноги на самодельный журнальный столик. У них с Мишей не было никакой неловкости, но почему-то сейчас говорить не хотелось: то ли оба пытались отсрочить сам разговор, который не мог не быть болезненным, то ли принципиально избегали лишних слов. Тактика хорошая, но не особо рабочая. — У Вас разбита губа, — раздалось со стороны. Они слушали Шевчука, беззвучно проговаривали строчки песен, думая о том, что свобода ни хрена не рассказала, кто какого рода. Подсветила самые ноющие места — быть может. Научила не бояться ни жизни, ни смерти — вполне. Но заставила ли никогда не сдаваться — вопрос оставался открытым. — Твой папа постарался. — За что он Вас так? Арсений думал, сказать ли. Ему казалось, что не сказать было еще хуже, чем все-таки объясниться. Миша смотрел испытывающе, приковано, будто бы все прекрасно осознавая. — Полагаю, за правду, — он усмехнулся, думая о том, какой именно была эта правда, — Ну и за то, что я попросил его не использовать слово «педераст». — Это была плохая идея. — Плохой идеей было не выбирать выражения, пытаясь объяснить человеку, поросшему советскими установками, что с его сыном все в порядке, — и тут же горько улыбнулся, — А попросить фильтровать базар было моей обязанностью. Дальше снова молчали, слушали одну кассету за другой. Что-то было в этом старомодном способе прослушивания песен: магнитофон из двухтысячных, родительские кассеты, еще молодой голос рокеров восьмидесятых и тихая беспечность момента. Арсений знал, что он больше не вернется в этот гараж, что больше не закинет ноги на журнальный столик и не будет качать головой в такт. Он знал, что через неделю поезд увезет его домой, а у ребят через время начнется новая жизнь. Он знал, что ничего не будет как прежде, потому что его личным клиническим случаем стала история семьи Маренковых. И один коллега. Но это — совсем другая история. Арсений чувствовал, что именно здесь, в маленьком рыбацком городе, произошло слишком многое, чтобы вписать события в рамки «командировки». Миша отвлек инспектора от мыслей, когда протянул ему сигарету. Он ничего не сказал — просто поднес огонек, беззвучно сказал: «новые», будто хвастаясь тем, что теперь курит не «Петра». Да, это были неплохие сигареты — мужчина с такими приехал. Теперь же он думал о том, что стоило бы бросить курить. — Арсений, я хотел… — вдруг в тоне скользнуло легкое смущение. Поворачиваться не стоило — Миша смотрел в потолок, пугаясь зрительного контакта. Ему казалось, что на то были объективные причины. Арсений кивнул, говоря: «давай, спрашивай», и погрузился в свое безэмоциональное марево. — А вы же ну… — и парень запнулся, — тоже? На лице инспектора не дрогнул ни один мускул — он продолжал молча выпускать дым из своего рта. — Что? — послышалось так же тихо. — Вы же….как бы это… — озвучить мысль было непросто, — не просто коллеги? — Миша нервно потер ладони, — Сорян, если неправильно понял. Энтузиазма у него поубавилось, когда он не увидел никакой реакции. Ни удивления, ни смущения — Арсений просто докуривал, глядя в потолок. Шевчук пел о том, что никто не знает, какой новой верой решится борьба. Был какой-то символизм в каждой строчке. — Ты имеешь в виду, такой же ли я, как Андрей? — на него неловко взглянули и кивнули, — Я не спрашивал у него подробностей. Но полагаю, что да. — А Антон? — Что Антон? И внезапно мужчина повернулся вполоборота, кидая окурок в пепельницу. Маска отстраненности не выдерживала критики при заходе на небезопасную территорию. — Такой же? — Я этого не знаю, Миш, — и голос стал совсем тихим, — Я вообще ничего не знаю, по правде говоря. Вдруг куда-то развеялась вся напускная уверенность — инспектор тотально не справлялся со своей ролью. — Хотя кажется наоборот, — он улыбнулся, делая последнюю затяжку. — Так зачастую бывает, — Арсений положил голову на спинку дивана и стал разглядывать разводы света на стене, — Мы ни черта не знаем. И с возрастом этого знания не прибавляется. — Можно спрошу? — раздалось чуть увереннее, — Я просто, правда, пытаюсь понять. — Спроси. — Вы тоже такой путь проходили? — а сердце забилось чаще, — Когда все люди отворачиваются, потому что ты чем-то отличаешься. Почему-то Арсений улыбнулся. Потом еще раз. И снова. Казалось, еще немного, и он засмеется — человек в нем побеждал. — Как думаешь, почему я стал мозгоправом? — оба на это лишь усмехнулись, — Я пытался доказать себе, что я в норме. Сначала пошел в медицину, потом в психоанализ — все ради того, чтобы до истины дойти. — И как, доказали что-нибудь? — Доказать-то доказал, но толку… — сквозь улыбку снова пробилась горечь, — Теперь знаю на всех уровнях: от биологического до психологического, почему все со мной в порядке и меня не нужно исправлять шоковой терапией. — Но? — Но знания — вообще не равно чувства. Дальше молчали. Через минут двадцать вернулись Антон с Андреем. Потом вчетвером сидели за самодельным журнальным столом: пили какую-то ядерную смесь энергетика и неопознанного спиртосодержащего напитка, обсуждали будущий план переезда, слушали очередную кассету. Решали, как будут действовать следующие полгода. Пришли к выводу, что в колледже мальчикам надо доучиться — будет сложно, но по-другому никак. Там, в большом городе, уже ждали неплохие институты, социальные стипендии, которые позволили бы жить, и поддержка Организации на всех этапах. Но нужно было прожить здесь еще полгода. Всего-ничего, однако парни знали, что это будет непростой задачкой. Физической угрозы больше не ожидалось — с отцом разбирались следователи, но вот угроза от общества была вполне реальной. Слишком много разговоров, слишком много сплетен, слишком много внимания. Андрей боялся лишь одного — новой волны обсуждений и очередного «самосуда» от жителей города. Он опасался, что снова начнут копаться в грязном белье его семьи. Миша опасался, что снова придется вставать горой за брата. Коллеги говорили долго, муторно, и в какой-то момент Арсений достал свои психологические методы — знал ведь, что нельзя так делать, и всегда был уверен, что никогда не позволит нарушить себе этику. Но теперь он говорил так, как считал нужным. Мальчикам нужна была опора — инспектор всеми силами помогал им взрастить ее в себе. Он не мог прожить жизнь за них, не мог передать им в головы немного своего опыта, но мог помочь им научиться держаться за себя. Арсений хотел лишь одного — чтобы парни вцепились в свое желание «быть» и больше никогда его не отпускали. Он не понаслышке знал, как тяжело дается такая простая задача — быть. На какой-то там час разговора Арсений вырулил из-за стола и вышел на улицу, чтобы ответить на звонок Стаса. Миша все так же пристально смотрел. К концу встречи он уже не мялся — подошел к инспектору, попросил зажигалку и без слов зашел за гараж. И пока Андрей о чем-то снова говорил с Антоном, пока коллеги ждали такси, за гаражами разворачивалась своя история. — Арсений, если я лезу не в свое дело, Вы мне скажите. Вот что произнес Миша, когда увидел мужчину, который направлялся к нему. — Было бы правильно остановить тебя уже сейчас. Он улыбнулся, а парень лишь нахмурился. — Вы же мне так и не ответили тогда на вопрос. — Ответил, — а далее чуть настойчивее, — И довольно внятно. Миша задумался на секунду и тут же принялся снова настырно смотреть в чужие глаза. От такого настойчивого зрительного контакта Арсению снова захотелось надеть очки. — Но тогда получается, что Вы мне соврали, — послышалось совсем неслышно. — Почему это? Из гаража донеслось: «там такси через пару минут будет, вы где?» Арсений громко ответил: «уже идем». А сам так и застыл: не курил, ничего толком не говорил — только стоял в оцепенении, глядя на Мишу. Сам не знал, зачем за ним пошел. Теперь не знал, почему продолжал этот диалог. — Потому что Вы смотрите как-то так… — Миша опять замолк на мгновение, делая затяжку, — Не знаю, иначе. Как не смотрят обычно на друзей. Мужчина ничего на это не ответил. Просто пообещал, что позвонит, попрощался с обоими парнями, и в полной тишине сел в такси. Антон не стал ничего спрашивать — отвернулся к окну и облокотился о дверцу машины, чуть опустив стекло. Они выехали на главную дорогу города и помчались в служебную квартиру. Таксист вез их по трассе около моря, а Арсений ловил себя на мысли, что действительно смотрел. Смотрел на то, как у Антона смешно пушились волосы на ветру. Смотрел на то, как он пытался в темноте разглядеть море. Парень и окно-то открыл, потому что Арсению в машинах всегда было душно. От этих осознаний хотелось отмыться, сделать вид, что происходящее являлось лишь следствием усталости, и что Миша был критически неправ. Так думал инспектор. Арсений же знал, что дети всегда правы, ведь «зорко лишь одно сердце». У Миши оно было именно таким.

***

Впервые за все время командировки коллеги позволили себе два бокала вина. Или три — там уже было не сосчитать. Они коротко обсудили на кухне итоги сегодняшнего дня, убрали бутылку в холодильник и разошлись по своим делам. Арсений пожелал «спокойной ночи» и сообщил, что собирается надолго занять ванную, чтобы постоять в кипятке. Антон на это лишь улыбнулся, проскочил в ванную быстрее, чтобы почистить зубы, и пожелал «спокойной ночи» в ответ. А потом странным образом они столкнулись в коридоре. Никто ничего не сказал — коллеги молча зашли в гостиную: один открыл ноутбук, другой — пошел к окну, чтобы открыть форточку. И все было так, будто такие ситуации давно стали обыденностью. Отчасти так и было. Разве что Арсений никогда не переодевался, предварительно не попросив дать ему личного пространства и «выйти нахрен из комнаты». Теперь же вот, менял свою майку, пропитавшуюся водой после душа, на свою футболку для сна, даже не обернувшись на своего коллегу. Можно было бы списать это на то, что в темноте все равно не было никакого смысла воевать за личное пространство, а усталость не позволяла лишних фраз. Однако Арсений в любом состоянии отстаивал свои границы. Почему сейчас действовал ровно наоборот — было хорошим вопросом. Антон не обратил внимания — поднял глаза на пару секунд и тут же вернулся к ноутбуку. Он так внимательно рассматривал те вузы, которые выбрали Андрей и Миша, что не дернулся, даже когда диван рядом промялся. Дальше смотрели вузы вместе. Потом измотанность последних недель дала свое — в сон клонило ужасно. Оба переместились к подушкам — смотреть на испепеляющий экран ноутбука в полулежащем состоянии было еще той пыткой. Но они смотрели, потому что нужно было найти такие программы, которые гарантировали бы ребятам нормальное образование. Ко второму часу ночи Арсений еле соображал — он что-то отвечал Антону, который лежал рядом, но язык уже конкретно заплетался. Когда белый свет от ноутбука исчез, жить стало легче. Сейчас Антон должен был встать и уйти к себе. Но он отложил ноутбук на стол и лег обратно, устраиваясь на мягкой подушке. Арсений чувствовал чужое теплое дыхание и ощущал, как безумно у него грохотало сердце. Ситуация, и правда, складывалась странная. Потом Антон вдруг задел его ногу своей — сначала случайно, потом намеренно. — Диван не такой уж маленький. — Диван-то немаленький, но одеяло у тебя тут одно. Оба тактично умолчали, что битую неделю второе одеяло валялось в шкафу. Повисла тишина. И вроде все шло своим чередом: усталость брала свое, спорить о нынешнем положении дел не было смысла, да и ситуация располагала к тому, чтобы просто закрыть глаза и спокойно уснуть. Но Арсению что-то не давало покоя. Например, тот факт, что он само-собой оказался между двух подушек. Когда парень накинул часть смятого одеяла на него — бежать уже было некуда. Так и лежали в опасной близости друг к другу. Арсений достаточно лет занимался психологией, еще больше лет — психиатрией, а за всю жизнь имел дело с разными кейсами в своей практике, но почему-то так ничего и не понял о себе. Не понял и то, что случайно лечь на чужое плечо — это путь в бездну. Что раствориться в ощущении, когда вы пытаетесь устроиться под одним одеялом — это фатальность. И что ощутить как бы ненарочное касание рук — это начало конца. — Антон? — тихо прошептал он, повернув голову. — Не заставляй меня идти за пледом, не будь извергом. Парень смеялся. Потому что обоим было очевидно — никто сегодня не разойдется по разным углам. Пока он смеялся, Арсений думал о том, что, и правда, существуют клинические случаи, после которых ничего не будет как раньше. — Я не об этом, — с такого расстояния даже в полумраке получалось разглядеть глаза друг друга, — Меня сегодня Миша вогнал в ступор. — Пришел с повинной? Арсений от удивления аж поднялся на локте. Потом он понял, что это была капитальная ошибка. Пока он вообще не особо думал. — В плане? — и брови нахмурились, — Подрался снова? — Нет, наоборот, в добродетели записался, — а Антон лишь все так же тихо смеялся, — Андрей его мне сдал. Говорит, мол, с девочкой Вити из школы говорил, Насте чего-то там наобещал, Оле звонил. — Так, и… Антон пододвинулся ближе, и теперь их положение выглядело совсем плохо. На него сверху смотрели голубые глаза. Смотрели настороженно, вопросительно, будто и не осознавая безумие ситуации. — И обсудить бы это с ним. Мише самому поддержка нужна, а он взял на себя отцовскую роль. — Это многое объясняет… — прошептал мужчина. Ему это действительно объясняло очень многое. Как минимум — разворот от позиции защиты к позиции сострадания. Как максимум — тотальное желание понять другого. — Что именно? — Антон поправил съезжающее одеяло, — Почему ты вообще завел эту тему? Если бы они находились в компьютерной игре, то после каждого такого движения диалоговое окно показывало бы: «это действие будет иметь последствие». Жаль, что Арсений не осознавал, насколько масштабные. — Он спрашивал, — а голос дрогнул, — Обо мне, о тебе, — и стало совсем не по себе, — о нас. — Про работу? — теперь густоту напряжения разрезать ножом, — Или… — Или. Антон не думал, поэтому он просто коснулся ладонью чужой щеки и провел пальцем по скуле. Один раз, второй — на третий Арсений прикрыл глаза, подставляясь под поглаживание. — Андрей тоже задал мне несколько вопросов. Мужчина не думал в том числе — и это было большой ошибкой. Поэтому он лег ближе, прислоняясь телом к телу. И вот уже граница «непозволительно близко» сломалась. — Ты не ответил? — Ответил, но не вдавался в подробности, — одно слово: «подробности» — разбило их общую тишину, — То, что ему нужно было знать обо мне, я сказал. В остальном — обсудите сами. Он в любом случае тебе больше доверяет. Все-таки, нужно было достать второе одеяло. Антон знал, что никто не заговорит о том, что происходило сейчас. Он позволил себе простое действие — пробежался легким касанием по чужой спине. Следом — приобнял. Сопротивления не произошло. — И он тоже считает, что я как-то странно смотрю? — окончание фразы осталось у Арсения на языке. — На меня? — ее тут же добили. — На тебя. Наверное, нужно было ответить. Нужно было проговорить словами через рот хоть что-нибудь. Но Арсений не дал парню нормально подумать — он поразмыслил несколько секунд, а потом приблизился настолько близко, что их носы коснулись друг друга. Поцеловать не мог — ждал ответа. Когда его крепко обняли, когда теплые пальцы коснулись его талии — все так же аккуратно, через футболку, не переходя черты, когда лица оказались на невыносимом расстоянии для разговора, вдруг послышалось: — Очки умело скрывают, — и вот уже раздался шепот губы в губы, — У Андрея было больше вопросов к тому, как я веду себя, если уж прямо говорить. — Со мной? — С тобой. Антон поцеловал первым. То ли потому что не мог не поцеловать, то ли потому что знал, что точно встретит ответную реакцию. А может, дело было в том, что стало очевидно, что оба сейчас нуждались друг в друге. Арсений мог бы объяснить происходящее, мог бы рассказать, как люди скрепляются травмами и едут в одной лодке, мог бы напомнить, что все поддается рационализации, и добавил бы, что чувства — это фикция. Еще он мог бы открыть свой чемодан с багажом знаний о человеческой психике: вспомнил бы, почему один человек выбирает другого, как работает компенсация, и что такое старый добрый триггер. Но он не хотел ничего объяснять. Сейчас ему было абсолютно плевать на весь тот багаж, что хранился у него в голове. В эту секунду он отвечал на поцелуй и отдавал вдвойне. В эту секунду он чувствовал, как его укрывают одеялом, прижимая к себе. В эту секунду он ощущал, как сам незатейливо устраивался на чужой груди, прикасаясь губами к венке на шее Антона. Без подтекста, без лишней экспрессии — просто потому, что мог так сделать. Антон его обнимал, и в этих объятиях хотелось раствориться. Они лежали под одним одеялом, и Арсений думал о том, что этот парень не мог его не раздражать — в нем всегда было слишком много человеческого. Теперь Арсений вспоминал о том, что в нем тоже было что-то помимо статуса «инспектора». Однако, когда в полудреме раздалось: — Я просто уточню: мы сейчас засыпаем, как коллеги? Он ответил: — Как коллеги. Потому что «инспектор» в нем всегда оказывался сильнее. И Антон не осуждал — он принимал эту игру. Принимал, дотрагиваясь губами до лба мужчины и шепча «хорошо». Перед тем, как окончательно провалиться в сон, он сказал: — Все будет в порядке. Арсений никогда в это не верил. Но сегодня, впервые за много лет растворяясь в объятиях другого человека, вдруг ставшего ближе, чем кто-либо, он почему-то думал, что так и будет. Что с ним однажды все будет в порядке.